Разум

      Неизвестно точно сколько времени они уже дрейфовали по пустому, злому космосу. Неизвестно вообще, была ли ночь сейчас, или день. И почему его руки в крови по локоть тоже неизвестно. Системные часы не работали. Ничего не работало. Всё разваливалось на этой старой, ржавой консервной банке. Неудивительно, что их, жалкий экипаж неудачников на рухляди, решили заменить технологичными кораблями с одним лишь капитаном. Капитаном, что стоит на вершине своего холма. Красный тревожный свет вбивался в рассудок яркими вспышками, зудя на обратной стороне век. Всё казалось мёртвым, ненастоящим. Сколько уже прошло времени? Месяц? Четыре? Им оставалось лететь до конечного пункта восемь до того, как случилась катастрофа. В голове всё мешалось в единую какафонию света и вспышек событий. Холодно. Их никогда не найдут, не найдут. Некого здесь будет искать. Смотрят мертвецы пустыми глазами. Да и нужно ли этой лошадиной конторе тратить силы на спасение жалких ничтожеств. Нет. Они умрут.       Джимми точно помнил в зыбком море своих полуреальных мыслей, что их было пятеро. Чуть больше состава типичного экипажа судна типа Тулпар. Капитан, второй пилот, механик и медсестра. Только им ещё и помощника механика запихнули. Как это случилось? Неважно. Они всё равно были последним человеческим экипажем в Пони Компани. Забавно вышло. Четыре неровных силуэта плавали на поверхности чёрного, маслянистого моря красными пятнами. Вокруг мерно горели испепеляющие, жгучие вспышки предупреждений. Критическое повреждение. Протокол безопасности. Опасность. Кажется, что где-то давно это уже он видел. Плавают четыре фигуры вокруг него. А над головой небо, столь огромное, что не дотянуться до него рукой. Вот она Туманность Эпискея. А там далеко-далеко горит Солнце. Жалкая копия и подделка реальных звёзд. Керли любил показывать ему на астрономических картах Солнце с любой стороны. Словно ничего, кроме родной звезды не волновало светловолосого капитана. Шаг. Он делает шаг, проваливается в темноту.       Он стоит посреди пустого технического коридора. Сетчатый пол просвечивает ряды труб и проводов. Вокруг вьются приборы, кабели. Все такое чужое, холодное, тесное, запирающее само в себя, как в ловкий капкан. Джимми идет вперёд. Просто потому что так надо, на деле ему не хочется. Голова болит. Но он же не пил омывайку для рта, верно? Но в носу все равно стоял въедливый запах. Брякает металл под ногами. Идти тяжело. Голубая униформа кажется душной и тесной. Всё растекается, расплавляется в ленивом, размеренном и пустом. Он провел рукой по спутанным темным волосам. Жёсткие на ощупь пряди неприятно режут пальцы, как проволочные. Глухой звук гудит по пустоте коридора. Кажется отдаленно знакомым, но каким-то далеким. Его здесь нет.       Надеюсь, это больно.       Лошадь с мёртвыми, впалыми глазницами и обнаженными уродливыми жёлтыми зубами глядит на него, почти смеётся. Темно. Жутко пусто. В горле сухота. Жгучее, опаляющее душу и сердце нечто хрипит где-то там, в глубине. Красные ржавые пятна цветут по полу. Кто-то здесь умер. Здесь умер он. Тело не слушается, падает, ползет, дрожит. Колкий пот стекает по шее. Белые куски изоляционной пены возвышаются вверх, блокируют. Стоит попробовать ее убрать, так все разобьётся, понесется по стылому, душному космосу. Голову сдавливает давление сотен атмосфер. Больно. Пальцы впиваются в волосы, рвут клочья сальных, темных прядей. Мокро. Кроваво. Ржет лошадь, попирая его своими ногами. Почему не он? Почему не он? Чем он хуже?!       Ответственность убивает.       Джимми пришёл в себя на полу. Сердце стучало в глубине глотки. Все тело тряслось. Что случилось… Что… Со стоном он поднялся на ноги, тупо глядя на окровавленные руки. Холодно. Под ногтями засохли тёмные сгустки. Он машинально вытер руки о униформу, замечая, что она багровая, а не голубая, как положено. Чья это кровь. Его. Его. Изнурённое лицо бессмысленно таращилось на разбитый экран. Красное полотно перебитое топором пожалуй месяц назад выглядел ещё более жутким, чем раньше. Холодно. Всё ещё. Пятна яркого света выжигали глаза. Джимми знал, что случилось. Тяжелый пистолет оттягивал карман штанов. Он знал, что там ещё были патроны. Шаг. Шаг. Он отступил назад, споткнулся о диванчик позади и рухнул на него, оторопело глядя на экран. Джимми не знал ничего. Глаз с голубой радужкой не мигал. Смотрел на него. Тошнило. Его тошнило.       Всё сломалось. Корабль разбился об астероиды, он никуда не летит, он тупо курсирует в пустом нигде. Разум разбился. Вымылся умывайкой для рта. Мятный привкус оставался на языке. Четырнадцать процентов спирта… И сотни коробок голубых бутылок. Джимми пытался не брать её в рот. Он же капитан. Капитан. Он не хуже Керли! Нет! Дыхание сбивалось. Сердце бешено стучало о рёбра. Пустота раскалывалась. Пустой холл. Экран. Диван. Стол. Стол стоит. В центре. Точно. День… День рождения. Ценный груз тысяч бутылок. Ценный груз ценнее их жизней. Пить. Пить хочется. Он убил Свонси. Точно это была его кровь.       У него оставалась бутылка умывайки. Зачем. Зачем. Выстрел прогремел так отчаянно и резко. Сухие губы прилипли к голубому горлышку, что отливало алым в свете ярких красок. Болит. В горле горит дрянь.       Я все починю. Обещаю. Свонси, я всё починю.       Он смотрел в чужие тихие, короткие глаза. Чужое имя плавилось на языке, как пломбир. Она глядела на него встревоженно, напряжённо, словно всё желала сорваться и убежать. Не убежит. Слабость. Слабость. Минуты слабости не делают из нас чудовищ, Аня. Не делают. Он касается её лица, касается нежно, словно любовно, наклоняется ниже, почти дотрагиваясь сухими, до крови перебитыми губами её уха. Будто хочет оставить ей на прощание поцелуй. Ты ничто, ты лишь жалкое ничтожество. Ты ведь даже не доктор, Аня. Ты тут так, чтобы было, кем заткнуть дыру в отчётности. Он её презирает. Она слаба, она жалка. Нет, эта девка никогда не станет чудовищем, она не была человеком. Ему плевать на мнимые чувства в её груди, ему плевать на темные, слезящиеся глаза. Хочется лишь покрепче сдавить, сжать, разорвать, утвердить свою силу и превосходство. Он не ничто, он нечто большее. Большее.       Под ногами скрипит влага. Они все мертвы. Настало время последнего ужина в кругу семьи. Он будет отцом. Свонси — дедом, Дайсуке — сыном, Аня — матерью, а Керли… Керли… Почему опять всё упирается в него. Почему ты не умер прямо там, в глубине изоляционной пены, не вылетел за борт, почему ты жив. Если бы не ты… Я все починил бы. Я все починю.       Джимми снова открыл глаза. Красный цвет свербил в голове так яростно и ярко, словно пытался его проглотить. Холодно. Кровь на руках и одежде уже засохла давно. Теперь точно не оттереть. В голове тупо ныло. Четырнадцать процентов спирта… И сахар… Пистолет на столе казался заманчивым. Пойти и убить. Убить. Он так ненавидит всех. Всех людей мира. Просто за то, что они живут, за то, что они лучше него. Вернее нет, за то, что их такими считают. Ведь он, он не хуже, он может даже лучше. Нет… Его вершина холма для других всё ещё подножие. Болит. Всё внутри так странно ведет. Дайсуке… Его стоны стоят в ушах. Вопли Керли не задевали его, но мальчишка… Его можно было спасти. Можно было всё починить, всё исправить. Голова шла кругом. Старая консервная банка Тулпара мнилась душной и тесной. Рука сжимала твердый металл рукояти. Нет. Нет.       Все закончится здесь. Они сидели за столом, за тем самым столом, где они праздновали день рождения капитана. Тогда в холле было светло и чисто, не то, что сейчас. Да и сидящие за столом были живыми. А сейчас. Они улыбаются, смеются, но он знает, что они мертвы, но всё равно улыбается тоже. Хотя нельзя звать улыбкой сумасшедший оскал на грани безумия. Праздник. В его честь, честь Джимми. Он хохочет, запрокидывая голову назад, держа в руках такой ровный и красивый нож. Блестящий, удобный, удобный, чтобы резать торт. А вот и он. Лежит на столе, смотрит на него, оскаливаясь зубами во рту, лишенном губ. Пистолет на столе такой ожидающий. Такой манящий. Но все после праздника, после праздника. Джимми наклонился к Керли, не моргая покрасневшими, жуткими глазами.       — С днём рождения, Керли… С днем рождения… — шепчет он почти любовно, словно хочет оставить на его израненном лице поцелуй.