Глазки

            Быстрыми шажками поднимаюсь по ступенькам гимназии, чувствуя, как в груди волнуется моё сердобольное женское сердце. Я страшно, совсем не подобающе барышне, спешу, и только у самой двери нужного мне кабинета, останавливаюсь, привожу себя в порядок, чтобы было видно — я девушка разумная, прилежная и ответственность нести могу. Выдыхаю и холодеющей рукой стучусь в тяжёлые высокие двери. Получив приглашение, я аккуратно вхожу внутрь, соблюдая небольшой этикет, коротко желаю здравия профессору моего мальчика и опускаюсь на предложенный стул.       — Вы мать? — спрашивает профессор, и я по неопытности своей не понимаю ни к чему этот вопрос, ни что скрывается за ним.       — Старшая сестра. — от чего-то робко, но с девичьей звонкостью в голосе отвечаю.       — Вы, должно быть, люди нездешние? И совсем одни в незнакомом городе? — снова спрашивает профессор, и у меня внутри поднимается тревога от этого непонятного мне разговора. Я молча киваю, но от чего-то добавляю, словно оправдываясь.       — Я снимаю у хозяйки комнату на Нижней улице, — начинаю робко, опуская глаза в стол. — Работаю помощницей в библиотеке и так что-нибудь делаю. — я мну руки, начинаю мямлить, понимаю это и поспешно вскидываю голову. — Но нам с братом хватает! — твёрдо, но слишком звонко восклицаю я. Профессор поднимает вверх ладони, успокаивая меня, словно я одна из нескладных девчонок-гимназисток. Я краснею, но замолкаю. Мы не слишком много говорили на самом деле, но мне казалось, что говорим мы очень долго. И сердце моё с каждой минутой ожидания сжималось.       — Я понимаю, вы барышня, и вам тяжело усмирить мальчишеский пыл, но если вы сами не займётесь его воспитанием, то тогда гимназия сама обеспечит вашего брата твёрдой мужской рукой. Я вздрагиваю на этих словах и поспешно киваю.       — Я сама. — робко произношу и снова опускаю взгляд.       — Мы идём вам на уступки, только потому что ваш брат довольно мал, даже по меркам начальных классов гимназии и потому, что мы понимаем, что вдвоём в чужом городе тяжело. Мальчику будет легче адаптироваться, если для начала этим займётся его близкий родственник. — профессор делает паузу и продолжает. — Ваш брат смышлёный ученик. Будет очень жаль, если из-за его лени и баловства общество упустит такого многообещающего гражданина. — он многозначительно смотрит на меня, и я снова опускаю взгляд.             Проводив меня до нужного кабинета, профессор открывает передо мной двери и я вхожу. Поднимаю взгляд и вижу моего мальчика. Новая форменная курточка в пыли, а на воротнике рубашки, неопрятно торчащего из курточки посажена синяя жирная клякса. Я вздыхаю и вывожу его из кабинета. Он доверительно жмётся ко мне, когда я легко, чтобы он не чувствовал тяжесть моей руки, приобнимаю его за плечи. Мой мальчик поднимает на меня взгляд, и я неотрывно смотрю в чёрные блестящие глазки. Ах, какие же у него глазки! Я смотрю в них, и вся моя и без того крошечная решимость испаряется вмиг. Смотрю я на эти детские разрумяненные щёчки с россыпью солнечных веснушек, на улыбку с рядом ещё молочных, по-детски неопрятных зубов и понимаю, что я в ловушке. И ничего я не смогу с этим сделать. И снова разрывается моё сердце от того, чему до́лжно случиться.

***

            Я смотрю, как он, забравшись с ногами на шаткий стул, что-то пишет в тетради. Это я посадила его за уроки, пока он ещё может сидеть. Вздохнув, я присела на скрипучую кровать, думая о предстоящем, о котором мой черноглазик ещё не догадывается.             Чем дольше я смотрю на него, тем больше тревожусь. Я выдыхаю и выхожу из комнаты, чтобы посмотреть на часы в коридоре. У нас не так много времени до возвращения хозяйки. Значит, стоит начать сейчас, чтобы брат успел успокоиться. Мне не хочется, чтобы она стала свидетелем этой сцены.             Быстро юкнув на улицу и прихватив садовые ножницы, я приближаюсь к первым попавшимся кустам и срезаю один гибкий и тонкий прут, надеясь, что хозяйка не заметит и ни о чём не догадается. Спрятав будущее орудие наказания, я, словно преступник, тихо ступаю к комнате, деревянные половицы тихо поскрипывают подо мной.             Мой черноглазик уже успел запихнуть тетради в сумку и сейчас лежал кверху спиной на кровати. Что же. Так даже лучше. Думаю я, а саму потряхивает. Я тихо, пряча прут, приближаюсь к моему мальчику, останавливаюсь и негромко, с какой-то робостью произношу:       — На тебя учителя жалуются, Алёша. Он не отвечает, даже не поворачивается ко мне. Я чувствую себя ещё более тревожно и неуверенно. Мне хочется бросить всю эту затею, но я пробую снова.       — И я, как твоя старшая сестра, должна исправить твоё поведение. — нарочито решительно говорю я, но мой голос дрожит и звенит, словно колокольчик, и ему, наверное, видно, что я волнуюсь. Я замолкаю и достаю прут. И тут он поднимает на меня свои глазки. Ох, лучше бы ему не смотреть на меня в этот момент! Я замираю и тщательно игнорирую желание спрятать, а лучше выкинуть розгу подальше. Он молчит, и я молчу. Только наши глаза, мои тревожные, и его, непонятные мне, детские, смотрят друг на друга. Внезапно с моих губ слетает шумный выдох, и я отмираю. Моя рука, словно в каком-то странном сне, заторможено поднимается и опускается. Прут с глухим звуком хлестнул по обтянутой штанишками попе. Это вышло настолько неумело, что вряд ли доставило хоть сколько-то боли, но мой черноглазик вздрагивает и я вздрагиваю вместе с ним, испуганно глядя в его удивлённые глаза. Рука поднимается во второй раз, но не опускается, потому что Алёша скатывается с кровати и чуть не сносит меня с ног, когда обхватывает меня руками, доверчиво прижимаясь.       — Нина, миленькая. — произносит он и смотрит на меня своими блестящими глазками. Лучше бы он просил пожалеть его или ругался, потому что нет у меня сил противостоять этому молчанию, этим глазам, этим веснушчатым щекам.       — Не смотри на меня так, Алёша, не смотри, — прошу я, а сама запрокидываю лицо к потолку, чтобы самой не смотреть. Но я чувствую, как он ещё сильнее прижимается ко мне, прячет лицо в моём платье, обхватывает меня руками. На свой страх я взглянула на него, и не увидела там ни страха, ни злости — только улыбку. И прут из моей холодеющей, подрагивающей руки падает на пол.