на дне безумства

Сырая земля, покрытая мокрыми ворсинками мха, запоминала каждый шаг Юны, сохраняла глубину следа и шершавый рисунок кожи. Она ступала аккуратно, потому что боялась в любой момент оказаться в болоте. Руками опираясь на большие черные скользкие камни, Юна перебиралась от кочки к кочке. Начинало темнеть и голубое небо грозило смениться темно-сиреневым. В конце лесного туннеля виднелся шарик света. Она надеется успеть до черноты. Босые ноги стерлись и были облеплены землей. Юна оставила свою обувь ещё несколько километров назад, так как она стала непосильно тяжелой для уставших ступней. На дне желудка закрался морительный одинокий голод. Когда солнце стояло высоко, она могла нагибаться к низким голубым ягодкам, бережно спрятанным листвой. Но сейчас на это уже нет времени. Если фонарик вдалеке не мираж, то Юна надеется дойти туда и попросить ужин, хотя возможно и скудный. Удивительно, что в такой густой глубине кто-то может построить себе дом. Юна покончила с влажными землями, поспешно выбежав на песок, пропустив последнюю кочку. Она отдышалась, согнувшись к коленям. Густые коричневые волосы оказались тяжелыми, или это ноги уже не держали. Ей пришлось сделать несколько рывков, чтобы разогнуться обратно и продолжить путь. Через некоторое время, Юна перешла на легкий бег. Усталость разлилась по всему телу, не позволяя собраться. Но она понимала, что если сейчас перейдет на шаг, то замедлится, упадет и уснёт посреди леса. Ветки ломаются с хрустом под ногами, пальцы иногда задевают старые шишки. Юна продолжает бежать, пока точка света не расплывается в пятно, а затем превращается в ясные издалека фонарики. Она снова опирается на колени, стараясь отдышаться. Осталось совсем немного. Будет немного обидно, если в доме никого не будет, несмотря на горящий свет. Но уж лучше пустое жилище, чем заселенный там бурый мишка. Юна перешагнула раскидистый кустарник, чуть не поранившись о ветку сверху, и вышла к поляне, где стоял домишко. Внутри слабо жгли свет, но уличный фонарь был достаточно ярок, чтобы привести её сюда. Сам он был деревянный, с чуть косой крышей и заколоченным левым окном. Небо затягивалось темными тучами. Оставаться ночью на улице грозило быть покусанной волками и тщательно омытой дождем. Сделав глубокий вдох, Юна собрала оставшиеся силы и уверенность в кулак, постучав им нечетное количество раз о рассохшуюся дверь. Но ответа не последовало. Тогда, смутившись, Юна сделала это ещё раз. Из-за двери послышался шорох, чей-то тяжелый шаг, а затем что-то зазвенело покатившись по полу. В это момент дверь неожиданно открылась, напугав её, что Юна сделала несколько поспешных шагов назад. — Извините? — она потянулась, ведь из-за щелки не было видно, есть ли кто внутри. — Я могу войти? Она приняла скрипучее молчание за приглашение, поэтому с немалым любопытством засунула голову за дверь. Юна аккуратно всматривалась в слабо освещенное помещение, как вдруг перед лицом возникает пятно чужого лица. — Да-да! Пугающая улыбка и широко раскрытые глаза расплылись перед лицом. Юна зажмурилась, а потом, по одному, медленно открыла глаза. — Ты чего-то хочешь? Она увидела, что перед ней стояла девушка, движущаяся как шарнирная кукла, с напряженным взглядом и словно гостеприимным оскалом. Юна побоялась встретиться с ней глазами, поэтому скромно сложила руки и попыталась смягчить просьбу. — Понимаете, я… Я шла по этому лесу целый день. Я хочу попросить у вас еду и ночлег. Она переминалась с ноги на ногу. Её ступни совсем почернели от ходьбы по влажной земле и пружинящим мхам болот. — У меня? — то ли от радости оконченного одиночества, то ли от безумства девушка широко улыбнулась, заставив колени Юны подрагивать. Небо загустело. Длинные черные птицы пронеслись по пыльному сиреневому полотну. Флюгер завертелся и заскрипел от ветра. Испугавшись, Юна заскочила в дом. Ударил гром, зачастил дождь. Хозяйка захлопнула дверь. Теперь Юна не знала чего боится больше: оказаться снаружи, промокнуть и замерзнуть или быть в запертом помещении рядом с этой странной девушкой. — Как тебя зовут? — всё ещё едко улыбаясь, интересуется она. — Юна… Она осматривается по сторонам. В одном сплошном помещении кухня, кровать, забитые шкафы. Ничего интересного, но все настолько старое, что Юне хочется узнать, когда девушка начала жить здесь. — Садись за стол. — четко говорит хозяйка и отворачивается к кастрюлям. — А тебя как зовут? — Юна поняла, что с ней можно сразу на “ты”. Она не могла представлять чего именно бояться, но ее колени продолжали дрожать в ритм с барабанящим дождем. — Чер-рен, — она повернулась и практически промурчала свое имя. Юна поняла. Она похожа на кота с прищуром, хранящего свою тайну. И Юна боится этой неизвестной тайны. — Очень приятно, — она попробовала вежливо улыбнуться. Черен улыбнулась в ответ, не стесняясь оголив зубы, а затем принесла жестяную чашу с оранжевой кашей из фасоли и мяса. Варево пахло морковкой. Понюхав, Юна обожгла нос горячим паром — только приготовленное. Она зачерпнула немного приготовленной для неё ложкой. Фасоль лопалась во рту, а мягкое мясо разрывалось на волокна. Несмотря на непрезентабельный внешний вид, блюдо оказалось очень вкусным. — Хочешь печенье? — спрашивает Черен, заметив заканчивающую с поздним ужином гостью. Она села напротив Юны и округлила свои глаза на неё. — Нет, спасибо, — кивает та, утирая рот тыльной стороной ладони. — А дикие груши? Юна поморгала и склонила голову. — Хочешь диких груш? — Ах..— Юна вздохнула. По её поджатым губам было ясно, — Нет, не хочется… — У меня есть травяной чай, который я собрала сама, — наклоняется Черен и довольно улыбается. Та, отвернувшись, качает головой. Ей не хочется брать большего в этом доме, но и желудок уже забит. Вечно одинокая в этом доме Черен старается ей понравиться. Её когда-то открытая к людям часть старается спрятать долгими годами расцветающее безумство. Её правый глаз нервно чуть подрагивает. Юна начинает бояться, что Черен раскромсает ее ночью от обиды. — Хотя… не откажусь и от груш, и от печенья. Буду рада, если нальешь чай. Безумство заискрило в глазах Черен ещё ярче, но Юне отчего-то стало спокойнее. Это было похожее на забытое для Черен чувство радости, нежели на помешательство.