Dancing on broken glass

У Джисона над головой — огонек, бледный и тонкий, такой, как будто погаснет уже едва-едва. В комнате пахнет чем-то травяным и тёплым, а от чашки на столике — по-прежнему — спустя час, два — все ещё валит пар. В кресле хочется утонуть и хотя бы пару часов поспать, потому что лес, люди, духи — утомляют, хочется тишины, спокойствия, перерыва… Но лес — со всех четырёх сторон, от него тянет — туманом и холодом, и не хочется шевелиться — хотя бы секунду. В лесу — темно и шумно, и все, наверняка, затянуто — этим белесым туманом, в котором снуют — туда-сюда — призраки, души и тени, обжигаясь — о висящий у Джисона над дверью фонарь. Вообще-то, ну, осенью так не делается. Потому что духам бы — дать свободу, чтобы не возмущались недолго, но Джисон — ненадолго, правда, серьезно, клянется. Как только — так сразу потушит к чертям этот дурацкий фонарь, потому что — зачем он ему вообще? Потому что лес — и так тёмный, и если захочет — и так никого к себе не пропустит, тем более — кого-то из города, кого-то, кого и так не принимает… Поэтому Джисон зажигает фонарь. Ненадолго, заранее, потому что знает — сегодня. Потому что заснуть все равно не получится, пока в дверь деревянную не постучат, прежде чем отворить — своим же ключом. Прежде чем к двери на пол — фонарь не поставят, и руки не сожмут чуть-чуть посильнее. Потому что лес — хитрая сволочь, и постоянно мотает, зачаровывает и пугает. Пытается запутать, передвинуть и развернуть, но Джисон знает — что его все равно найдут. Без карты и компаса, по внутреннему наитию, по этим темным дорогам — на свет крохотного фонаря. Света окон из леса не видно, и тропинка петляет, так и намереваясь — сбить, напугать, заставить остановиться… Но Джисон — знает, что к нему придут, и найдут, и… И в дверь — кратко стучат, тут же вставляя в скважину ключ. И сердце сразу же успокаивается, потому что лес — штука страшная, и чужаков — ой как не любит. И городских любит, и люд простой — тоже не любит, а предателей — ой как не любит. Но Минхо — свой, с зеленью и туманом под кожей, в этой пропахшей городом тунике, накидке. Он для леса — что-то неясное, чужое, но как будто свое, он заставляет метаться, ругаться, и, вроде бы — пропускать, с этим лесным фонарем по заваленным ветками тропам. У Минхо в руках — чай зелёный, и он бодро что-то рассказывает, ногами болтая и громко смеясь, и Джисон — выдыхает спокойно, гася фонарь — на двери. Потому что он здесь, все нормально, потому что по ночам бродить по лесам… Не дано — каждому, ну, серьезно, ну, правда! Джисон то боится, а он и так лесу отдан. У Джисона под окнами — травы, и на кухне — с самой весны. Джисону бы, может, отвару — но стоять будут долго… до самой зимы. Черт, скоро зима, это плохо. Сегодня — в последний день октября — время перевалит (немного)… А Джисон — не знает куда. Потому что Минхо зимой в лес — не полезет, он поэтому — городской. Минхо бы от снега, ну, спрятаться, он же земной, черт возьми. Но от Джисона — отмахивается, и серьги в ушах — на столик, вдали. Потому что до зимы — еще не так скоро, Джисона, давай говорить до зари? Потому что вы, ведьмы, обнаглеете скоро — и зима, и лес у вас… Потому что Минхо в лесу в морозы — не место, лес не пустит его, ну, совсем. Он закоченеет — немножко, и Джисон (боится) больше не поможет ничем. Джисон отпаивал Минхо тогда, ну, впервые, когда нашёл его прямо в лесу. Начало весны, снег — как обычно, а Минхо — увядает в лесу, на каких-то, черт, первоцветах, пытаясь руки, уши и крылья, черт, отогреть… А Джисон, ну, обычная ведьма. Он живёт в разваленном домике — прямо в лесу. У него есть эта зашитая шляпа, пара кошек (тоже живущих в лесу)… У него под дверью — какие-то травы драконьи, есть вот этот волшебный камин… Но Джисона из леса — не выпустят, а Минхо — не оставят здесь на совсем. И после последнего октября — холоднее значительно. И через каких-то пару недель — первый снег. У Минхо накидки — теплее, но он упрямо, через каких-то там пару дней, пробивается по лесным тропам, к нему, к Джисону, ночами. И у него, вообще-то, в городе жизнь, и работа, но он отмахивается, сильнее руками — за кружку, потому что какой же вкусный чай, Сон-а, дашь мне с собой? Потому что Минхо почти всегда уходит под утро, пряча светлые волосы под капюшон. Чтобы лес не нервировать, а то, вдруг, не выпустит. Он шутит — а Джисону совсем не смешно. Потому что лес — действительно бесится, злится, и, нет, не из-за Минхо. Зима скоро, и попросту путники — не хотят остаться здесь в самых снегах. Они торопятся, переходят, петляют — в общем, злят лес, ведь ему ни по чем. И Джисон не знает — что случится, если вдруг лесу — надоест. Пропускать всех подряд, оберегать, защищать. Чем это кончится: для незнакомцев, для путников, для Минхо. Для леса же — все чужаки одинаковые. И лес никогда не позволит Джисону — Минхо снова найти. И у Джисона — тревога, он чаще не спит до рассвета, пытаясь что-то сварить, задумчивее, грустнее, сложнее… Но Минхо — приходит, в последний раз до зимы. И ему, Джисону, что только из города не приносит. И книги, и травы, и что-то ещё… И уходит — под самое утро, обняв крепко — теплом своим этим, и долго что-то говоря, потому что не волнуйся, Сон-а, увидимся, обязательно, обещаю, не скучай здесь, ладно? И Джисон — пообещать не может, потому что — скучает, ненавидит, блять, этот снег, и сидит — до утра, напрочь забив на все, что за пределами — этих четырёх стен. Он читает, пишет, рисует, вспоминает — все, что забыл, перебирает — часами — травы на полках… До самой весны. Джисону хочется, чтобы быстрее — подснежники, земля и цветы, чтобы зелень, вместо вездесущего белого… Чтобы к нему постучали, дверь открыли своим ключом… Но на деревьях уже — листья, опадают цветы. Снег давно расстаял, и скоро — уже скоро лето. К Джисону никто не пришёл. Джисон метается — мысленно, пытается уцепиться — за любую рутину, за любую, любую строку. Потому что Джисону — никогда не узнать. Лес не выпустит его за пределы, и что вообще ему остаётся? Потому что Минхо вслух — не обещал ему ничего. Ни вернуться весной, ни вернуться — к Джисону… Потому что проходит уже — три зимы без Минхо, и Джисон, кажется, только недавно вспомнил — что он делал здесь все это время. У него снова — вся кухня в склянках, на голове — дурацкая шляпа в заплатках, растения — на огороде… А потом к нему — заносит путников, которые через лес — заваленный — проехать не могут, и Джисон — будто должен отпустить. Но он просит, очень, очень просит, если вдруг, там, не в лесу, хоть как-нибудь, что-нибудь… Проходит ещё одна зима — без Минхо. На границе лета с осенью, ему, вдруг, Джисону — приносят. Обычные торговцы, попросившие еды и ночлег, передают — ему, Джисону, небольшой сверток. И разводят плечами. Потому что — квартира пуста, на столе — пыль, накидка с подкладкой и пара колец. Джисон на шляпу новую запладку пришивает, потирая холодные кольца — на озябших руках. Накидка давно потускнела, и её бы подшить… Джисону, наверное, так и не дано — узнать. Потому что лес его — не отпустит, а Минхо к нему — не пустит никогда. Травы на столике — с каждым годом темнеют, и бродят, и Джисону — так тихо. И лес молчаливый, и сам, он, Джисон. Переставший — когда-то давно — запирать дверь на ключ. В метро — холодно, шумно, и невероятно — хочется спать. Но Джисон — безбожно опаздывает, и как бы хотелось — поторопить поезд. Но он — гребанный Флэш, и приходится признать, что если он — и опаздывает — то он сам в этом и виноват. Но вот знаете, вот этот момент, когда поезд — совсем не торопиться, время так сильно — переваливает за девять, и бежать на первую, такую бессмысленную пару (по менеджменту) кажется уже таким глупым и идиотским? Когда проще уже отпустить, выдохнуть, остановить несущийся поезд, и гордо, с достоинством — отправиться пить у самого университета тыквенный раф… Точно. Тыквенный раф. У Джисона появляется причина жить эту жизнь. Потому что менеджмент менеджментом, но вот к экономике — к экономике бы подготовиться получше, да и Джисон, как бы, не молод — мигрени, давление… В кафе у института перед парами обычно — толпа, но Джисон — бог опозданий, поэтому он здесь — практически, ну, одинок. Бариста за стойкой что-то читает, и отвлекать его не хочется, ну, совершенно, но Джисон слишком хочет — тыквенный раф. О, господи, малиновый круассан. Боже, Джисон. — Простите, не хотелось бы вас отвлекать, но можно мне тыквенный раф — самый большой, и… — бариста поднимает на Джисона глаза — от книги. — Ой. У вас глаза красивые. Боже. Джисон. — И круассан. Малиновый. Пожалуйста. По карте. Простите. Джисон. У него — бейджик, но Джисон — в панике — забывает, что значит — читать, и пытается карту — в кармане нашарить… А парень вдруг — улыбается, запихивая в книгу — закладку, и оборачивается к кофемашине. — За счёт заведения. Точнее, меня. За то, что такой красивый парень скрасил моё утро. Потому что у Минхо какое-то фэнтези с закладкой, он холод — не переносит, и вертит кольца — на пальцах, а Джисон… Ну, что, Джисон. Не готов Джисон к экономике.