Эй, пидор!

Он действительно был красивым. Объективно. Это не та хуйня, типа "красота в глазах смотрящего". Он был красивым и это видел не только я. Мне просто нужно было напомнить, насколько желанным он может быть. Или не нужно было..? Немного пива, немного секса. Ахуенный был день. После того, как Мик вышел из душа, а я поссал таки наконец, мы решили лечь спать в гостиной перед телевизором. Вернее, это я так решил, вытянувшись на диване и уложив рядом Микки, прижимая его худую спину к своей груди. Он был немного напряжен и это было не по мне, будто я прижат не к одной бездушной спинке дивана, а зажат двумя. Я хватаю его за подбородок, поворачиваю лицом к себе и целую в губы. Потрескавшиеся и немного напряженные. Он едва ли мне отвечает, но мне нравится его покорность, когда он послушно приоткрывает рот и позволяет мне проникать внутрь. Я разворачиваю его тело полностью и прижимаю к себе, оставляя руки на его выпирающих острых лопатках. Когда он кладет свои крошечные ладони на мою грудь, но не отталкивает, а лишь сжимает в кулачки ткань футболки, я вижу в этом зеленый свет. Я поедаю его рот, вгрызаюсь в губы, кусаю и сосу их, тут же целуя и зализывая. Мой язык свободно гуляет в его теплом рту, облизывая зубы, десна, щекоча нёбо. Одна моя рука остается под Микки, а вторая поднимается выше и теряется в его волосах, где поглаживает затылок, на самом деле просто ближе прижимая его к себе. Когда он с осторожностью высовывает свой язычок и пытается проникнуть им в мой рот, я тут же ловлю его губами и начинаю посасывать, двигая головой. Хочется думать, что Микки сейчас вспоминает, как я то же самое проделывал с его членом. Я, например, вспоминаю именно это. Я не хочу сейчас трахаться, без шуток, я устал физически, у меня нет на это сил, думаю, даже мой маленький капрал сейчас не встанет, не смотря на то, какая сладкая патока разливается внутри меня, когда Мик снова кладет свою ладошку на мою щеку и проводит ею по щетине. Я чувствую себя чертовски ахуенно просто вот так, лежа с ним, целуясь, перекрывая причмокиваниями приглушенный звук телевизора. В какой-то момент Микки расслабляется в моих руках и я понимаю, что воробушек хочет спать. Отстраняясь и вглядываясь в его лицо, я вижу, что его глаза плотно закрыты, но губы сложены уточкой, будто он просит еще немного поцелуев, пока его сознание полностью не отдастся во власть сна. Я коротко чмокаю эти губы и снова рассматриваю его лицо: рот теперь немного растягивается в легкой улыбке, лицо румяное, а ресницы подрагивают, будто он силится открыть глаза, но сил не хватает. Я целую его закрытыми губами еще и еще, и еще, надеясь этим перекрыть его воспоминания о шлепках, которыми я его наградил всего час назад. Улыбка Микки становится чуть шире, я даже могу видеть кромку ровного ряда белых зубов. Я отпускаю его из своей хватки и укладываю головой на диванную подушку, вытаскивая из под него свою руку и теперь, опираясь на обе, нависаю над ним. Смена положения вырывает его из дрёмы и он лениво приоткрывает глаза. Видя то, как я внимательно рассматриваю его лицо, все его тело снова напрягается в натянутую струну. — Ты чего? — спрашивает он, немного боясь, немного защищаясь. — Ничего, — говорю я, продолжая теперь с улыбкой смотреть на его румянец, на искусанные мною же губы, на раздражение на подбородке от моей грубой щетины. — Хочешь еще раз? — спрашивает он, протягивая руку к кромке своих штанов. Я отрицательно машу головой, пока он их не стянул. — Да, но не сейчас. — Тогда чего ты так пялишься на меня? — спрашивает Микки, думая, что его тон звучит угрожающе, но это лишь заставляет меня умиляться его видом еще больше. Эти вздернутые брови, подпрыгнувшие на открытом лбу, эта чуть прикушенная изнутри щека. И он бы мог пугать своим этим хмурым лицом, но его румянец заставляет меня нагнуться и провести носом по его горячей щеке. — Не пялюсь, любуюсь. Ты красивый, — шепчу я ему в кожу, тут же, на скуле, оставляя легкий поцелуй. Он поворачивает голову в бок и прячет лицо в ладонях. Я его смутил. Да, сука, я хорош! Я снова припадаю спиной к дивану и поворачиваюсь на бок, сгребая Микки в охапку и подтягивая его ближе к себе, вжимаю его тело в свою грудь. Он тихонько хихикает, потому что мое дыхание щекочет его затылок, а мне лишь хочется вобрать его запах глубже в легкие и задержать там. Целую его несколько раз в загривок и наконец опускаю свою голову на подушку, спокойно засыпая.

*****

Я промаргиваюсь и открываю глаза, видя перед собой самую сладкую картину: Микки лежит ко мне лицом, сложив обе ладони под щеку. Маленький мой... Маленький. Мой! Брови сведены на переносице, от чего он немного хмурый, словно сердитый котенок, молочная кожа лица, ровный нос, губы уточкой. И, что ж, я может и не хотел будить его, но эти губы... Я чуть наклоняюсь и, едва касаясь, целую их. Отстранившись, проверяю, не проснулся ли он, нет, не проснулся. Большим пальцем провожу по его брови и массирую складку на переносице, разглаживая сердитую морщинку, веду пальцы по спинке носа, по остро-выделяющейся скуле, очерчиваю губы и оставлю пальцы там, любуясь красотой всего его лица. Он причмокивает губами во сне, как бы целуя мой палец, так и застывший там, и теперь краснею я. Такой простой жест, но сколько нежности в нем, жаль, что Микки делает это бессознательно. — Я не сплю, — опровергает он мою мысль и я от испуга одергиваю руку от его лица. Его губы расплываются в широкой искренней улыбке, но глаза все еще остаются закрытыми. Черт, у него красивая улыбка, а эти губы, которые я уже знаю вдоль и поперек... Теперь я смело возвращаю ладонь на его щеку и громко выпускаю воздух из легких, от потока которого ресницы Микки трепещут. — Давай поедим. Только я сначала в душ схожу. Микки, лежавший на краю дивана, отвернулся и встал, медленно шаркая ногами в сторону и пропуская меня к уборной. Сонный котенок. Я ж, блять, два дня не мылся, именно поэтому струи теплой воды ощущаются как рай. Я намыливаю свою тело тонким куском обычного мыла, который нашел в душевой, и прокручиваю в голове последние события. Я шлепаю Микки по заднице, Микки плачет, Микки стонет, Микки гладит мои волосы, Микки кончает, звонок Джошуа... Джошуа. Я вот сейчас осознаю, что абсолютно не скучаю по нему. Мне плевать, как там заснеженный курорт и что его маму отпускает депрессия, и насколько инструктор потрясающий... Как-то хорошо сейчас, спокойно. Я там, где не боюсь быть собой и не боюсь своих желаний. Я с тем, кто не воротит нос от пива и не против выпить его со мной прям с утра. С тем, кто видел мою темную сторону, но принял ее. С тем, кто когда-то меня чуть не убил... Я с силой давлю на глазные яблоки, пытаясь либо смыть из них мыльную воду, либо тяжелые воспоминания. Похуй, пляшем, читать как "живем дальше". Вытеревшись каким-то полотенцем, единственным, которое я здесь нашел, я смотрю на свои боксеры, валявшиеся на полу. Я их два дня не менял, с тех пор, как вчера утром ушел из своей квартиры. Обмотав названное полотенце вокруг бедер, выхожу из ванной. Микки обнаружился там же, где и был, в гостиной, взбивающий диванные подушки. — Мик, можешь закинуть мои боксеры в стирку? — спрашиваю я, наслаждаясь его голодным взглядом, гуляющем по моему обнаженному торсу. — Ага, оставь их там, я и свою сейчас постираю, — бормочет он и отворачивается, пытаясь скрыть свои красные щеки. Вот же воробушек, мы трахались пару часов назад, а он стесняется видеть меня голым при свете дня. Он быстро топает своими маленькими ножками в спальню и выходит оттуда через несколько минут, держа в руках нижнее белье. Брифы, без этикетки, не новые, но выглядят свежими, не заношенными. — Нормально будет? — спрашивает он и прячет свои глаза под опущенными ресницами. Стесняется. — Угу, — мычу я, но хватаюсь не за протянутое белье, а за удерживающую их руку и тут же притягивая парня к себе. Он поднимает удивленный взгляд, но не успевает даже моргнуть, как я оставляю на его губах короткий поцелуй. — Спасибо, маленький. Он хлопает ресницами пару раз и тут же сбегает в ванную, а я, одевшись, заваливаюсь на диван, пытаясь вникнуть в действо, происходящее в телевизоре. Ничего интересного. От скуки я рассматриваю комнату и все, что могу видеть за ее пределами. От дивана столик отодвинут обратно ближе к телевизору, я его придвинул, когда решил ужинать вчера здесь, а не на кухне. Мусор со стола пропал и поверхность блестит редкими каплями воды, будто ее протерли немного влажной тряпкой. Подушки взбиты, покрывало на нем расправлено, легкий плед покоиться на спинке, сложенный аккуратным квадратом. Чистенько. Мне становится скучно и я иду в спальню искать свой телефон, там я в последний раз пользовался им, когда разговаривал с Джошуа. Джошуа? Нет, не хочу думать о нем сейчас. Найдя искомое и намереваясь зависнуть в YouTube, я понимаю, что телефон выключен, потому что разряжен. Нужно у Микки попросить зарядку, тем более, он подозрительно долго копошится в ванной. Сколько времени нужно, чтоб закинуть пару боксеров в стиралку и включить быстрый режим стирки? Открыв дверь в уборную, я обнаруживаю Микки стоящим у раковины и стирающим трусы руками под льющейся из крана водой. Свои, не мои. Мои лежат аккуратно скрученным жгутом на краю раковины. Я немного подвисаю на этой картине, поэтому Микки вопросительно поднимает брови, продолжая делать свою "грязную" работу. — У тебя нет стиралки? — спрашиваю я. — Увидишь ее здесь — дай мне знать, — с усмешкой отвечает он. — Есть зарядка на телефон? — В тумбочке у кровати, — и он отворачивается обратно лицом к раковине, продолжая смывать мыльную пену со своих трусов. Я прикрываю дверь и бездумно бреду в сторону спальни. Зарядка там, где и сказал Микки, шнур которой сложен аккуратным кольцом. Я не какой-то засранец, у меня в квартире парко-хозяйственный день каждую субботу или воскресенье, зависит от смен в ресторане. Но то, что я только что увидел в ванной... Как-то слишком интимно. Господи, я совал чужие члены в свой рот, а свой язык в чужие задницы. Но то, что Микки стирал мои трусы руками, меня смущает. Я довольно опрятный человек, как мне кажется, но, во-первых, чистые трусы я надел вчера утром, перед тем, как пойти в колледж, а потом отстоять пяти-часовую смену в ресторане в пятничный вечер, что заставляло мою задницу потеть с удвоенной силой. Во-вторых, рядом с Микки смазка у меня выделялась регулярно, хорошо, что хоть в трусы не кончал. Как-то неловко все это, я ж говорю — интимно. Знал бы, что стиралки нет, сам бы постирал. Взгляд падает на вспыхнувший телефон. Джошуа прислал фотографию. Я даже смотреть не хочу. Сделал бы он для меня что-то подобное? А для себя? Зная Джошуа, если за ним не постирает горничная, то ему проще выкинуть и надеть новое. Папочка оплатит. Это еще раз заставляет меня прозреть и увидеть пропасть между нами. И насколько Микки — мой. И он как раз сейчас выходит из ванной, потому что я слышу хлопок ее двери. — У нас еще есть два бургера, поедим? — спрашивает он как бы между прочим, будто не он только что стирал руками мои боксеры. Для меня же это был такой жест... не знаю, это настолько личное, между нами совсем нет никаких границ, а на его лице сейчас ни тени брезгливости или может быть какого-то отвращения. Я не собираюсь кормить его сухой старой булкой, он заслужил большего. Ровно столько, сколько он сам мне дал. — Одевайся, мы идем в магазин. — Зачем? У нас ведь... — Живо! Я просто не люблю, когда он спорит со мной, я же знаю, что я это для нас, для него стараюсь. Но он от моего рыка немного сжимается в размерах и некоторую вину за свой тон я все же осознаю, поэтому подхожу ближе, приподнимаю двумя пальцами его подбородок и целую в губы. — Давай, маленький, иди одевайся.

*****

Странно было идти вот так с Микки по улицам, у нас не было этого, даже когда мы еще были учениками Линкольн Грув. Там, скорее, он гнался за мной, а я убегал. Еще месяц назад он меня тупо преследовал. Сейчас же мы идем наравне. Вернее, это я вышагиваю ровно, а он почему-то прячется за моей спиной, идя на шаг позади. Я хочу не так, а Микки знает, что будет так, как я хочу. Я останавливаюсь, поворачиваюсь к нему и протягиваю открытую ладонь. — Ты чего? — спрашивает он, пряча руки глубже в карманах толстовки. — Возьми меня за руку, — этот жест ведь очевиден, господи... — Но люди ведь увидят, — мямлит он и озирается по сторонам. — Ты боишься, что все подумают, что ты пидор? Или стесняешься? — Я — нет. А тебе стоит. — Бояться? — Стесняться... — Быть пидором? — Нет, меня, будто мы, будто я... Вот глупый воробушек, считает, что я могу его стесняться. Он же мой. Я подхожу вплотную, беру его лицо в свои ладони и глубоко целую, сразу проникая в рот языком. Отстранившись, я опускаю руки с его лица вниз и одной хватаю его ладонь, переплетая наши пальцы. И мне нравится всё это. Его ладошка такая маленькая в моей и так правильно ощущается сплетение наших пальцев, что я иногда на секунду чуть крепче их сжимаю, просто чтоб все это действительно еще раз осознать. Я намеренно игнорирую ближайшие магазины, потому что не могу насытиться всем этим. Но Микки уже немного устал и мы оба были действительно голодны, так что я пообещал себе, что это не последняя наша прогулка и повел нас в ближайший маркет. В магазине не очень многолюдно, так что я спокойно отпускаю руку Микки и беру в нее корзину для покупок. Думаю, раздельно мы управимся быстрее, потому что я хочу скорее вернуться к нему домой и все таки взять его на кухонной столешнице, поэтому я отправляю его за картофелем, а сам направляюсь к холодильникам с мясом. Ждать меня велел на кассе. Я уже выбрал нам два стейка из говядины и банку кофе. Когда ожидание на кассе меня не только утомляет, но и начинает раздражать, я иду в овощной отдел. У меня была одна просьба — набрать килограмм картофеля, где он, блять, мог потеряться? Мне оставалось обогнуть один стеллаж, когда я услышал его невнятный лепет, а потом глухое бормотание, будто рот ему закрыли ладонью. У меня не было и секунды подумать, потому что ноги тут же понесли меня вперед. Там, в овощном отделе, Микки был загнан в угол каким-то боровом, из-за плеча которого черная макушка едва выглядывала. Я подходил осторожно и тихо, и точно так же оглушил бы его, если бы не расслышал полупьяное вязкое месиво, которое он лил моему маленькому в уши: "Ну же, пидорок, я видел тебя на улице с тем рыжим, не отрицай, что ты не прочь подставить задницу. Я только раз присуну, он ничего не узнает, а ты уйдешь домой с моим Грантом. Все в выигрыше". И он... он провел языком по всей щеке Микки, от подбородка до виска: "Ммм, сладенький". И я вроде мог бы мыслить здраво, Лип всегда говорил, что разум должен оставаться холодным, а драться меня учил Микки, когда бил сам и заставлял защищаться, а тут я просто... Такой ярости я не испытывал никогда, ведь КТО-ТО ПОСМЕЛ ТРОНУТЬ МОЁ. Я швыряю корзину в сторону и на это звук боров поворачивается ко мне лицом. Лысая башка, кустистые брови, красный массивный нос, зубы желтые и кривые, я бы больше разглядел, если бы уже через секунду не врезал лбом ублюдку в нос, напрочь ломая хрящ. Тýшу от силы удара начало кренить назад, он сделал несколько шагов по инерции и рухнул на задницу, сразу же хватаясь обеими руками за нос. Разглядев во мне того самого "рыжего", он, к своему же сожалению, открыл рот: "Так бы и сказал, что дырка уже занята, я бы только рот оплатил". А я ж только начал остывать. Я пинаю его носком ботинка в лицо и, на его же счастье, он все еще держал руки у своего разбитого носа, иначе я бы вогнал ему его прямо в череп. — Продукты в корзину! — это я говорю Микки и он тут же начинает собирать раскиданные по полу товары, которые я секунду назад отшвырнул. Вырвав из его рук уже полную корзину, я свободной рукой хватаю его за холодную и липкую ладонь и тащу в сторону касс. Расплатившись и упаковав все покупки в пакет, я вылетаю из этого чертового места, пока копы не приехали, так и таща Микки на прицепе, потому что он еле волочит ноги. Видя впереди проход в переулок, я ускоряю шаг, потому что сейчас бы действительно не помешало спокойно покурить и перевести дух. Вот только Микки теперь второй рукой вцепился в мое запястье, упираясь носками в асфальт. Я влетаю в переулок и пихаю Милковича спиной к стене. — Что за дела, Микки? Он снова это делает: опускает понуро голову и вжимает ее в плечи, сутулясь и пытаясь прикрыть ее руками. — Я ч-честно... честно ничего такого. Я п-просто, просто картоху выбирал, он... он с-сам подошел, я сказал, что не х-хочу и чтоб он отъебался, а он... — тараторит он, будто силясь успеть объясниться до того, как я слечу с катушек. Не успел. Что-то темное и злое вновь проснулось во мне. — Ничего бы не было, если бы ты не вертел там своей задницей, — плевал я ядом, подходя к Микки все ближе. — Умолял его трахнуть так же, как и меня умолял? М? — молчит, но смотрит на меня. И этот взгляд, полный слез и обиды, что-то задевает во мне, давит на что-то внутри, мне физически плохо и больно от этого взгляда. Я хочу убраться от него подальше, спрятаться, именно поэтому я... — Шлюха! — и бью его раскрытой ладонью по лицу наотмашь. Мне бы хотелось цепляться за мысль, что я дал Микки пощечину, а не въебал кулаком, потому что осознавал, что удар в полную силу он не выдержит. На самом же деле это был еще один способ унизить его. Мужчины не дают друг другу пощечины, они бьются на кулаках. Это что-то первобытное, инстинктивное, животное в нас. Все эти кулачные бои, бокс, в конце концов. Я унизил Микки, показав, что не вижу в нем противника, не вижу в нем мужчину. Упав спиной на кирпичную стену, он выстоял, продолжая смотреть себе под ноги в ожидании новых ударов. Я хватаю его лицо ладонью, с силой надавливая на жевательные связки, и провожу носом по его горящей огнем щеке — пахнет дешевым пойлом и сигаретами, это то место, по которому ублюдок из магазина провел своим языком. — Какой же ты ущербный, Милкович, — говорю я напоследок, хватая его за рукав кофты и таща за собой в сторону дома. Я не схватил его за руку, потому что мне сейчас была отвратительна мысль прикосновения кожи к коже. Но выебать его смогу. Напоследок. Перед тем, как выбросить из своей жизни этот дерьма кусок навсегда. Микки зашел в дом первым и начал сразу же разуваться, не смея больше на меня поднимать глаза. Как только я закрыл за собой дверь и поставил пакет на пол, схватил рукой его предплечье и потянул на себя, отходя в сторону и припечатывая его лопатками к входной двери. Он уже было открыл рот, но я уткнулся зубами в его шею. Укус был грязным, голодным, как и я сам, как все мои мысли сейчас о нем. Я кусал его шею, рвал кожу, я хотел, чтоб ему было больно. И это только начало. Я запускаю руки ему под толстовку и вжимаю пальцы в теплую кожу спины, он не касается меня в ответ. Опуская обе ладони на его задницу и, с силой сжимая ягодицы, толкаюсь пахом в его пах, а зубами оттягиваю его нижнюю губу, отчетливо ощущая на ней вкус его крови. Он скулит, я рычу. Я продолжаю подаваться в его ширинку, сминая его губы, облизывая их языком и царапая зубами, пока член не начинает адовым огнем гореть. — Раздевайся, живо, верх тоже, — говорю я, уже стягивая свои собственные штаны и наконец ослабляя напряжение на эрегированном члене. У меня нет времени идти за смазкой, вернее, у меня нет терпения, у меня нет сейчас физической возможности остановиться хоть на секунду. Пока он все еще копошится со своей одеждой, я плюю на свою ладонь и провожу ею по члену, который с благодарностью принимает ласку, заменяя ею болезненное напряжение. Я одной рукой притягиваю его к себе, уже голого, а второй провожу по расщелине его задницы — там Сахара. — Смазка, в штанах, в штанах есть, — шепчет он, задыхаясь. — Лицом к двери и прогнись, выставь задницу напоказ, как ты делал это в магазине! Я не собираюсь искать смазку, не собираюсь прерываться ни на секунду, серьезно, пошел он нахуй. — Пискни и я тебя на ремни порежу, — говорю я, входя в него сразу двумя пальцами до конца, едва ли смоченными собственной слюной. Да, ему больно и я этому рад. Он скулит и падает лбом на дверь, его плечи дрожат то ли от холода, то ли от страха. — Такой голодный до любого члена, — говорю я, наблюдая как его дырка жадно поглощает мои пальцы. Я нагибаюсь и вгрызаюсь зубами в его загривок, а потом опускаюсь ниже и кусаю за заднюю часть шеи, оставляя пока еще белый отпечаток зубов на его покрасневшей коже. Микки хнычет и скулит, а я так обожаю этот звук, что заставляю себя остановиться. Никаких больше прелюдий. Резко вытащив пальцы, я лишь секунду наблюдаю, как его вход трепещет от неожиданной пустоты, плюю на него хорошую порцию слюны и тут же загоняю член до основания. Микки поднимает голову и воет от боли, за что я сильно шлепаю его по заднице. — Я велел тебе заткнуться! — рычу я, теперь чередуя движения своих бедер со шлепками. Руки Микки упираются в дверь, но когда силы оставляют его, он начинает лбом соскальзывать по ней вниз. Я хватаю его за шею сзади, приподнимаю голову и опускаю ее с силой на дверь, слыша громкий звук удара. После этого тело Микки совсем обмякло и он кренится к полу. Я придерживаю свой член за основание и достаю его из Микки, замечая следы крови на его входе и на своем члене. Порвал. Как и хотел. Развернув Микки к себе лицом, я снова толкаю его спиной к двери, от этого движения его голова сначала наклоняется ко мне, а потом отлетает назад, и он снова с глухим звуком ударяется затылком об дерево. Хватаясь за остатки сознания, он не падает сразу, а медленно съезжает на пол. Лицо красное, глаза мокрые, по щекам все еще текут слезы, но он даже всхлипывать себе не разрешает, соблюдая мой закон тишины. Одной рукой я беру Микки за подбородок и поднимаю его лицо вверх, а второй надрачиваю себе, преследуя близкую разрядку. Его грудь почти не поднимается и на секунду мне кажется, что он даже не делает вдохи, но его ресницы трепещут и я надеюсь, что он еще в сознании, чтоб ощущать мое над ним превосходство. Лишь на одну секунду он открывает глаза и смотрит на меня, будто не видя. Но этот невозможный, чистый взгляд лазурных глаз приводит меня к финишу и я кончаю ему на лицо, тут же убирая руку с него и опираясь ее о дверь, чтоб минутку отдышаться и прийти в себя. Микки падает на пол и из последних сил сворачивается в позу эмбриона, подтягивая колени к груди и обнимая их руками. Его лицо в моей сперме, а его задница точно кровоточит, хоть мне и не видно сейчас, но я знаю это, и я наконец чувствую, что мой зверь насытился. — Я никогда не дам тебе забыть, каким ты меня оставил тогда в переулке, когда чуть не убил своими же руками, ущербный ты дерьма кусок. Теперь твоя задница навсегда принадлежит мне, — говорю я и сплевываю вязкую слюну вниз, она приземляется ему на висок и стекает на лицо, смешиваясь там с моей спермой. Оставив его валяться у двери, я иду в гостиную, чтоб уже через секунду уснуть на диване крепким сном. Вот таким человеком стал восставший из пепла Йен Галлагер.