Сексуальность подозрительно фруктовая.

Майк смешит Уилла, непристойно разглядывает его сверкающую и обнажённую улыбку, растляет мягкие губы. Глупости вылетают роем цикад и дребезжат в чужой гортани, раздирая её стенки. Отрывки шуток обгладывают мочки ушей и щёки, заставляя их покрыться малиновым давлением и невозможностью вздохнуть. Глаза поблёскивают от слёз, которые преломляют солнечную благосклонность и скудность настольной лампы, впиваются гвоздиками в артерии обмякшего сердца и расплавляются в колющую ртуть, смешиваясь с кровью. В животе трепыхались силиконовые блёсны, растягивая стенки желудка для живых рыбёшек. Объём должен быть не менее двадцати литров для одной золотой Поньо, камней «июльский луг» и зелёного фильтра с аэрацией. Но вода в банках ещё не настояна, и к ворсинкам льнут хитиновые крылатые с разноцветными чешуйками и длинными сахарными хоботками. Бабочки протыкают плоть, наполняют брюхи приторными чувствами и спирают гемоглобин, что у Майка темнеет в глазах. Наружу бьются отчаянные завывания и разочарованные стоны, когда тело обдаёт лёгким холодом, при обнажении Уиллом его очаровательной полости. Его челюсти до безобразия правильно бы смыкались на мягких покрасневших местах, оставляли сексуальные округлённые следы и расцарапывали острыми кончиками мягкую кожу. – Майк? – Уилл махал слегка влажной от слёз ладонью и сверлил обеспокоенным взглядом, когда заметил, что дуэт их смеха превратился в скрипучее соло. – У меня что-то на зубах? – Нет-нет! – Тогда чего? – Просто, –Майк мнётся, перетирает слова в сыпучие морфемы. – улыбка у тебя красивая. Сердце замирает на секунду, сокращается до размеров изюминки и бьёт в мягкие лёгкие, отчего Уилл закашливается. Выплёвывает тараканьими лапками смущение, вытирает об облюбленный диван и кончики губ ползут вверх, приковываясь к яблочным щекам. Кроличьи зубы интимно оголяются, встревают в живот тянущей слабостью и разгрызают бронхи, в которых кисло-ананасовой мокротой покоилось возбуждение. Неестественно дурманящий прикус поймал бы блуждающий и изучающий полость язык, впился с особой нежностью и позволял бы Майку лишь задыхаться от невозможности происходящего. Тянущее чувство внизу живота мурчит и тянет, ленивой кошкой раскидывается по взбудораженной коже. Майк берёт ядрено-жёлтую подушку с пятном от опрокинутой тарелки сочащейся черешни и укладывает её на колени, сжимая в руках выпирающий шов. Стыд облегает душащей рубашкой и выдавливает всех бесов из рахитично-тощей сущности, а нос утыкается в протёртую наволочку. Тяжёлый вздох расходится по заставленными хламом стенам, преломляется тихим полувсхлипом и щекочет уши Уилла. – Майк? Ты в порядке? Слова застряли в горле, нашпигованные дрожью и свинцовой пошлостью, поэтому Майк лишь сдавленно мычит. Уилл кладёт ладонь на согбенное плечо, и прикосновение проносится пьянящим теплом, заражая кровеносную систему слегка терпкой нежностью. Его глаза щурятся в доброй насмешке. Затаившийся в воздух лёгких просится выйти, цепляя хриплое осуждение собственной природы. – Уилл, сколько времени? Настольные часы чаруют каллиграфичными цифрами, которые неясной математической кашицей расплываются по мозгу. Приходится с пол минуты сосчитать количество делений на циферблате. – Половина пятого. – Тебе не пора домой? – Ты меня выгоняешь? – Уилл убирает руку и Майк жмётся от пробежавшего холодка. – Нет, просто, – взгляд, отпрянувший от подушки, совершенно нечитаем. Он и плаксивый, и переполненный надеждой, и стыдливо-смущеннный. Майк не заканчивает предложение. – Я слушаю, – из голоса пропадает вся та игривость, тон слегка понижается, невесомо проходясь мелкой дрожью по загривку. Давящее молчание обводит святой лик Уилла, словно нимб с новеньких сувенирных икон, и тому это определённо не нравится. Он толкает Майка в плечо, отчего тот издает обиженное «Эй! », но на лицо восходит очаровывающая ухмылка. Ответа долго ждать не приходится, и пястье возбуждено горит от злорадствующего щипка. Наваливаясь сверху, Уилл хватается за запястья Майка, и душу снова наполняет звонкий смех и проблеск азарта. Они препираются, тянут друг друга, до побеления сжимая щуплые конечности, и где-то вдали у кого-то хрустит шея, метаморфизируется желтоватый синяк в бордовую гематому, соскабливается немного кожи. Шипение взрывается на языке, разъедает его и сладкий дымок проходит сквозь пробитые лёгкие. Солнечный подголовник валяется на полу, и сквозь прикрытые веки Уилл не видит ничего, кроме изогнутых бровей Майка. Позвоночник желейно подстраивается под подлокотник дивана, но неприятно ноет. Майк морщится слегка, пока его внимание не переходит на горловину собственной рубашки, за которую, словно за островок «Надежды» с безгранично лживым оазисом, вцепился Уилл. Перехватывая запястье, ногти оставляют красноватые отметины на мягком бархате с полузажившей ссадиной. Ткань воротника подозрительно хрустит, а Уилл почти падает, и его колено неприлично утыкается между ног Майка, отчего бросает в зыбучий жар и едкий холод с разницей в долю секунды. Нельзя было не ощутить выпирающее возбуждение и не заметить округлившийся взор. Уилл стыдливо принимает сидячее положение и вжимает собственный взгляд в пол, под тихие ругательства Майка. Грудь беспорядочно пульсирует, бьют по рёбрам дырявые лёгкие, из которых высыпается разъедающее чувство неловкости. Оно расходится по всему организму венозно, встревает пробками в капилляры и забивается в артерии. – Чёрт... – Прости, Майк, я не хотел, – брови сводятся к переносице. Тяжёлое молчание наполняет подвал беспросветным давлением, от которого все органы спрессовываются в маленький двадцатигранный кубик и встревают меж костей. Губы слегка размыкаются, но голос Майка слышится не сразу: – Какой стыд, – голова молниеносно пустеет, оставляя от мыслей лишь прохладные облачка. – я, наверное, странный. – И ничего не странный! – Уилл неуместно восклицает, но на его лице не сверкает жирным блеском отвращение, лишь сочится липкое персиковое смущение. – Это нормально для нашего возраста. – Да, но не здесь и не сейчас, – слова вылетают с жалостью, журчат неуверенной речонкой с мусорным побережьем. – Майк, я ведь тоже парень, я понимаю. Диван скрипит челюстью спящего, вот-вот, и пружины переломятся пополам, встревая в серый от пыли поролон и порвут узорчатую обивку. Слегка оголённое из-за шорт бедро льнёт к прохладной ткани чужой одежды, и Уилл кладёт ладонь на ногу Майка, почти неощутимо поглаживая. Кожа покрывается мурашками, что своими маленькими ножками пересчитывают раскрошившиеся остатками звёзд чувства, разбросанные в колосьях смоляных волос и щуплой шеи. Живот обдаёт вожделеющим теплом, переходящим в холодное волнение и пучок нервов-сомнений. Он вяжется совсем над пахом, тянет привязанные органы, желая вырвать с привычных мест, освобождая место для сексуального желания, порхающего роем распрекрасных бабочек. – Уилл, – Майк выдыхает распущенно, измождённо. – Извини, что-то я возомнил себя бог знает кем, – извинения приходятся куда-то в пол, словно в ворсинках был сам Ной, которому Уилл приказал построить ковчег, параллельно извиняясь пред своим отцом за столь жестокую расправу. Ладонь оставляет согретый участок кожи на растерзание гуляющей прохладе и аромату подгнивающих стен, но рука сразу возвращается назад, когда тонкие пальцы слегка переплетаются и тянут обратно. – Майк? Ногти Майка проходятся по невесомости здешнего помещения, оценивая насколько сильно он ушибётся, когда его опрокинут на пол толчком в грудь. Но этого не происходит. – Не убирай, – полушёпотом мнётся Майк. У Уилла спирает дыхание. Прячется терзающим комком в горле, незаметной тенью преграждает путь словам и, словно стражник, охраняет интимную тишину. Голова слегка кружится, мысли разбиваются о необточенные водой камни с резкими отколами, размозженные думы подрагивают на дне черепной коробки. – Майк, можно я тебя поцелую? – Уилл, идиот, Байерс, – вздрагивает Майк, словно обожжённый паром в самые уста, когда наклонился остудить чай. – Да. Жалится в самые губы терзающая нежность, невесомо распарывая клубок запутавшихся чувств, в середине которого, заигравшимся котом, посапывает эмбрион вожделения. Он ускоряет сердцебиение в два раза, оглушает и ослепляет. Поцелуй приходится нежным, почти не пошлым. Отрываться не хочется совсем, наоборот, прижиматься до мозолей и корочек, до проеденных кровоточащих ранок, до приятной боли порвавшихся уголков. А когда всё же приходится разорвать желанный контакт, Майк не отрываясь смотрит на оголённую сексуальную улыбку. Скол на правом переднем зубе пробуждает ворох воспоминаний о просевшей сидушке велосипеда, потери равновесия, нескольких капель слёз и ручье смеха, в котором жабками прохлаждалась партия. Он казался соблазнительнее отцовских спрятанных кассет и коробки журналов под собственной кроватью. Внизу дрогает возбуждение. Свободная ладонь Уилла ложится на живот Майка, поглаживая сквозь ткань его чувствительную зону. Несколько непроизвольных мычаний прерываются ещё одним поцелуем: неумелым, собранным по кусочкам из романтических фильмов, неуклюжих оплошностей Джонатана и Нэнси, парочек увлечённых друг дружкой на предпоследнем ряду в зале кинотеатра. Пробираясь рукой под рубашку, Майк дрожит от разгоряченных касаний мягких подушечек. – У тебя встал просто так или была причина? – шепчет неожиданно Уилл, опаляя ухо Майка плотским дыханием. – Улыбка, – колеблются слова на языке, распадаются на слоги и прячутся в складках дёсен. – твои кроличьи зубы. –Зубы? – глаза округляются, а в голосе оттеняет удивление. Утвердительный взмах головой вгоняет в краску и Уилл готов поклясться, что это самое неожиданное, что он мог услышать. Взгляд смягчается, а на лице интимно оголяется полость, слегка сверкающая от густеющей слюны. Снова и снова льнёт к губам за лёгкими поцелуями, вырисовывая причудливые узоры на чужой взбудораженной коже. Расстёгивая две верхних пуговицы, Уилл чувствует, как Майк напрягается, и поэтому мямлит что-то нечленораздельное, успокаивающее и благоухающее спокойствием. – Уилл... – Хей, иди сюда, – похлопывает по собственным коленкам Уилл. – Прямо на колени? ! – Майк удивлённо восклицает, забывая о дурманящих поцелуях и обдающих теплом прикосновениях. –Да, лицом от меня. Неуверенность разъедает сердце, но и от туда сочится кисло-гранатовое возбуждение. Сексуальность подозрительно фруктовая. Смущённо усаживаясь на ноги Уилла, Майк неловко вздыхает и кашляет. Его тело напрягается, деревенеет и мягкие ткани заметно ощутимо упираются в бёдра. Папа Карло бы безмерно гордился творением главы семейства Уиллеров, за столь искусный труд, но сейчас не выставка работ деревообрабатывающих мастеров. Всё, что нужно Майку – обмякнуть, растечься от спокойствия и отдаться невесомым касаниям. – Я доверяю тебе, Уилл. – Всё хорошо, расслабься. Ты заслужил немного удовольствия, правда? Расстёгивая последнюю пуговицу, Уилл стягивает рубашку, ощущая непривычно бархатное тело. Руки проводят по впалому торсу, поднимают табун мурашек, тянущихся за каждой дорожкой прикосновений. Сладкие поцелуи приходятся на уровень шеи, отпечатываются лёгкими вздохами наслаждения и блестящими пятнышками слюны. Зубы впиваются в плоть на лопатках, и Майк выстанывает от неожиданности всё накопившееся в замерших лёгких. Член твердеет с каждой лаской, растекается обильно предэякулятом, оставляя мокрое пятно на ткани трусов. Откидывая голову, Майк слегка выгибается, когда еще несколько укусов сыпью раскидываются по согбенным плечам, устилая тёмными созвездиями чистое ночное небо, зыблющееся в нетрезвом взгляде. Ладонь ложится на ткань шорт, поглаживая выпирающее возбуждение, и изо рта пошло срываются тихие полувсхлипы. Невесомо зажимая нижнюю челюсть Майка, Уилл затягивает его в развратный поцелуй, позволяя пересчитать каждый зуб подрагивающим языком. Властные блуждания по полости, звонкие причмокивания, отрекошеченные от сырых стен, кажется, стирают губы в нудящие мозоли. Разрывая тягучий арбузной жвачкой поцелуй, Уилл облизывается по ребру верхнего ряда, отчего Майк, похрипывая, сходит с ума, глаза слегка закатываются, а брови сводятся к переносице, пряча в складках излишки возбуждения. Укус приходится в плечо, оставляет разрешеченную отметину, горит прилипшей микроскопической страстью, которая выходит вместе со сбивчивым дыханием. Мурашки покрывают оголенную кожу, когда Уилл опирается ладонью о слегка впалый живот, расстёгивая позолоченную ширинку и цветочную пуговицу. Он пробирается пальцами хитро, не настойчиво, и тень этих касаний щекочет трепыхающиеся лёгкие. Мягкие подушечки сразу чувствуют тёплую влажность и Майк содрогается, вздымается беспорядочно грудная клетка, со рвущимся на волю окрыленным сердцем. – Уилл! – восклицание теряется в переполняющих ощущениях. Большой палец скользит от корня члена к его головке, распределяя предэякулят по всей длине. Сбивчивое дыхание переходит в грязные стоны, которые ласкают ухо Уилла, пока тот сосредоточенно обхватывает всей нежностью неумолимое возбуждение. Оттягивает подушечкой крайнюю плоть, массажируя чувствительную уздечку. Под пальцами Майк совсем жалобный, с зыблющемся вестибулярным аппаратом и мокрым членом. – Как тебе? – заботливый оскал утыкается в лопатки, обводит губами выпирающие кости и пощипывает пошлостью. Во вздохах и всхлипах разлагающимся алфавитом выходят признания в самых сокровенных желаниях и упоение их осуществлением. Слегка толкаясь навстречу ладони Уилла, Майк льнёт за очередным изучающим поцелуем. Пытается сохранять сосредоточенность на нежных губах, искривлённом заборчике из зубов, нечитаемом прикусе. В горле встревают самые развратные стоны, когда в поле затуманенного взгляда появляется улыбка – широкая, искренняя, интимная. Звуки впитываются в кожу, выходят блестящей испариной, которая расходится по языку лёгкой солоноватостью. Поцелуи окропляют шею и загривок, пока из-под руки Уилла с новой звонкостью хлюпает выделившийся предэякулят. Майк липкий и жилистый, извивающийся подобно длинной змее. Свободная ладонь проводит по оголённой вздымающейся грудной клетке, обводит ореол соска, цепляется за ключицу, впивается в растрепанные волосы, и всё, на что хватает сил – прижаться к хрящикам ушей, развратно выстанывая «Уилл» и постыдное «Быстрее! ». Хотелось слиться в большую смесь удовлетворения, что расползается неотмывающимся пятном переспевшей сливы по плешивым тканевым цветам. Пока Уилл тихо мычит, вгрызаясь в искусанные плечи, Майк даёт слово, что ближайшую неделю рюкзак ни за что не повесит покалывающим балластом. Тело обдаёт дрожащим холодком, тянущимся с самого паха до вспушившейся макушки и онемевших пальцев. – Уилл, я сейчас... – сдавленный всхлип завершает предложение, вылетая из-под ускоренных движений и приторной дрочки. Последний укус приходится в трапециевидную мышцу у самого основания шеи, и Майк кончает, подрагивая в руках. Пальцы Уилла липкие, пахнут естественностью и удовольствием. Розовеющие щёки покалывают под неравномерным дыханием, а уши улавливают каждый судорожный вздох. Ненастойчивый поцелуй мажется на губах, оставляет от себя только рой в желудке и свитер мелкой вязки в черепной коробке. *** – До завтра, Майк! – Пока, Уилл, – сминая фотографию в руке, Майк легко кивает и провожает взглядом Уилла до переулка, лишь после этого, соизволив, вернуться в тёплую обитель. «Уилл и его самая широкая улыбка, с кроличьими зубами и интимным сколом на правом. Зацелованные губы, прилипшая ко лбу чёлка, вселенская нежность в глазах». Всё это поблёскивает на плёнке полароида и скручивает органы.