НеРавнодушные

Мне невероятно везёт, что балкон, часто используемый особенно ленивыми сотрудниками в качестве ближайшей доступной курилки, на этот раз пуст. В голове до сих пор роятся и жужжат тысячей пчёл вопросы, сомнения и догадки, но размеренное, глубокое дыхание помогает прийти в себя, несмотря на то, что каждый жадный глоток колючего воздуха больно царапает глотку. Ладонь цепляется за перила, смазывает капельки подтаявшего снега и опасно проскальзывает по ледяной аллюминиевой поверхности, прежде чем удаётся найти надёжную опору для дрожащих и подгибающихся от слабости ног. К счастью, последствия моего недавнего жёсткого приземления на колени сквозь плотные чёрные чулки совсем незаметны, и остаётся только промокнуть салфетками оставшиеся на них мокрые пятна. И привыкнуть не морщиться каждый раз, когда плотная ткань облегающей офисной юбки и шелковистые волокна капрона елозят и трут по содранной коже. После дикого жара, обдавшего тело во время неожиданной встречи с Яром, меня так трясёт от холода, что зубы громко клацают друг о друга, а кожа чешется и ноет, словно вот-вот с хрустом потрескается и осыпется, как тонкая корочка льда. Я обхватываю себя руками, растираю плечи, беспощадно сминаю полупрозрачную кремовую блузку и пытаюсь убедиться, что снова способна уверенно держаться на каблуках и не упаду навзничь после первого же опрометчиво быстрого шага. Не хочу возвращаться обратно. Потому что только переступив порог и вновь оказавшись в издевательски-светлом коридоре со своими тёмными мыслями, мне придётся сделать мучительный выбор: снова добровольно отдать свою душу Дьяволу со серыми глазами, который однажды уже поигрался с ней и выбросил за ненадобностью, или развернуться и бежать как можно быстрее и дальше отсюда, надеясь, что в этот раз он не то, что не сможет меня найти, — просто не захочет. Я тяну на себя дверь, делаю один шаг вперёд и почти врезаюсь в Дронова. Правителя преисподней. По инерции пытаюсь отступить назад и спрятаться, но он ловко обхватывает меня за талию и припечатывает к стене в тот же момент, когда рядом раздаётся оглушительный хлопок двери, отрезавший мне возможность к отступлению. — Камеры, — шепчет он сдавленно, горячими губами касается уха, дыханием выжигает тонкую и нежную кожу дотла, широким с легкой горбинкой носом зарывается в мои волосы и заполняет собой всё моё пространство, мои мысли, мою жизнь. Я ощущаю его прикосновения каждой клеточкой плавящегося в огне тела, смотрю напряжённо на прямые короткие пряди светлых жемчужно-белых волос, на воротник чёрной рубашки, оттеняющей светлую молочную шею с пульсирующей на ней веной, полной грудью вдыхаю запах свежести и прохлады хвойного леса, горько-согревающий кедровый аромат, отбрасывающий меня в хитросплетения собственных снов. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Не может! Я выдыхаю резко и испуганно, облизываю губы и клянусь себе, что не хочу сейчас ничего чувствовать. А сама хочу, хочу, больше всего хочу ощутить привкус вишни, глотнуть терпкого коньяка с самого кончика влажного языка, скривиться от горечи, с которой просыпаюсь из раза в раз. Его ладонь тем временем проводит по спине, спускается на бедро и быстро опускает в карман моей юбки небольшой твёрдый предмет. Новая флешка? Он хмурый отступает на расстояние, достаточное лишь для нормального вдоха, упирается руками в стену по обе стороны от меня, и я дёргаюсь совсем как глупая птичка, готовая разбиться насмерть о золотые прутья подаренной ей клетки. Делаю рывок вперёд, вжимаюсь в него всем телом и тут же пытаюсь отпрянуть, больно ударяясь спиной. Хочу поднять руки, упереться ему в грудь и оттолкнуть от себя, оттолкнуть как можно сильнее и больнее, навсегда прогнать его вон, но пальцы путаются, плутают, в отчаянии хватаются за его предплечья, комкая шелковистую на ощупь ткань рубашки. И я просто висну на нём, отчётливо понимая, что лишь один шаг назад — и моё тело просто стечёт вниз вязким сгустком сварившейся крови. Я вскипаю, взрываюсь, горю изнутри, не решаясь поднять взгляд и увидеть едкую острую клыкастую ухмылку на тонких губах. Последнее, на что хватает сил — отвернуться, когда Дронов снова наклоняется ко мне и ломает к чертям всю ничтожную дистанцию, позволявшую хвататься за ложные надежды о том, что мне удастся выйти из этого боя живой. — Если я дам сигнал тревоги, ты немедленно бежишь, — хрипло, остро, до мурашек пробирает его красивый голос, вонзается прямиком в давно замороженное сердце, трескающееся и готовое вот-вот разлететься осколками. Сжигает, топит в океане своих серых прищуренных глаз растаявшего льда, утаскивает на самый край обрыва, с которого проще прыгнуть и разбиться, чем перетерпеть. — Первый уровень, машина сразу напротив лифта. Уезжаешь как можно дальше. И возьми с собой телефон. Мне слишком тесно, чтобы попробовать вырваться. Слишком тесно под собственной пылающей кожей, чтобы отвечать за свои поступки. Слишком тесно сдавливает невидимой рукой шею, чтобы снова пошевелиться, рыкнуть, оттолкнуть его от себя. Или себя от него. Лбом почти касаюсь его плеча. Щекой почти трусь о приятно прохладную ткань его рубашки. Затылком почти ощущаю лёгкое успокаивающее поглаживание его ладони. На виске почти чувствую его мимолётный поцелуй. Дрожу. Задыхаюсь. Боюсь. Господи, как же сильно я боюсь. Прикрываю глаза всего на мгновение, позволяя себе побыть той слабой и испуганной девочкой, не понимавшей, что можно сделать с чувствами, от которых безжалостно раздирает на куски. А потом резко распахиваю их и вспоминаю, что выход как всегда логичен и прост: запретить себе чувствовать. Вырваться от Ярослава оказывается удивительно легко. Одно решительное и быстрое действие, от которого перед глазами мерцают тёмные точки и приходится опереться ладонью о стену, чтобы не упасть, и я уже на свободе. Замираю в паре шагов от него, смотрю с искренней ненавистью и презрением, передёргиваю плечами и разглаживаю юбку, невзначай проверяя, надёжно ли лежит в кармане оставленный им предмет. — Держите себя в руках Ярослав Юрьевич, — выплёвываю из себя нарочито громко, а голос севший и обиженно дрожит. Напоследок позволяю себе один раз взглянуть ему в лицо, но на нём — ни единой эмоции, холодная равнодушная маска, лишённая даже ожидаемой мной самодовольной усмешки и этот пронзительный светлый взгляд и непроходимая нахмуренность. Это мне, мне нужно было держать себя в руках! Орать, драться и кусаться, как в те тревожные вечера, когда Никита приползал в снимаемую нами квартиру к полуночи, еле держался на ногах и дышал на меня перегаром, но всё равно лез обниматься и выплёскивал свою злобу, снова и снова повторяя, какая я чёрствая и фригидная сука. Я привыкла быть чёрствой и фригидной сукой. А вот справляться со страхом и накатывающими слезами, прижимаясь к мужскому плечу — не привыкла. И теперь понимаю, что категорически не стоило даже пробовать. В туалете яростно умываюсь, размазываю потёкшую тушь по щекам и сама не знаю зачем тру бумажными салфетками губы, пока их не начинает печь от боли. Если бы у меня оставалось чуть больше времени, я бы обтёрла себя целиком, попыталась смыть этот чёртов хвойный запах, россыпью маленьких глубоких рубцов проступивший на коже. Настойчиво заставляю себя успокоиться и не истерить. Повторяю, что ничего не случилось и всё — лишь игра воображения, поддевка собственного разума, затуманенного стрессом. Нерешительно достаю из кармана тот самый загадочный предмет и изумлённо разглядываю красно-золотую эмблему Порше. Ключ от машины. Ключ от машины Яра. И это лишь злит меня ещё сильнее, потому что мне кажется отвратительно несправедливым, что он готов спокойно отдать машину такой цены в руки постороннего человека с опытом вождения только на допотопной Ладе, подаренной Никите сердобольными родителями. На своё рабочее место я возвращаюсь за десять минут до назначенного для запуска времени. С хмурым и бледным лицом, взвинченная и будто надломившаяся где-то внутри, с одним единственным простым желанием: чтобы всё закончилось. Неважно, хорошо или плохо, лишь бы поскорее. — Девочки, занесите документы на подпись к Галицкому, — так не вовремя подскакивает к нам куратор со своей любимой серенькой папкой наперевес, и останавливается ровно в том месте, с которого без сомнения успела бы поймать любую из нас во время побега. У меня сбивается пульс. Зоя бледнеет даже сильнее меня. Лариса Ивановна осматривает нас придирчивым взглядом. Ковалёву, легко вспыхивающую от смущения, но всё равно постоянно отшучивающуюся в ответ на лёгкие подколки от Егора Сергеевича. Меня, смотрящую на директора бешеным голодным волком, загнанным в угол, и не умеющую выдавливать из себя улыбку даже ради прописанного в рабочем контракте корпоративного этикета. И наконец на Юлю, всё делавшую именно так, как положено, от диплома того самого МГУ до выгодной дружбы со старожилами отдела. — Юля, сходи ты. Там наши партнёры по бизнесу, так что прошмыгни в кабинет мышкой, две подписи и сразу обратно, — Юля подскакивает со своего места довольная и поблёскивающая от выпавшего ей счастья, а мне почему-то становится не по себе. Настолько, что хочется послать всё нахер, вырвать из её рук эту проклятую папку и пойти к директору самой. Чтобы ещё один раз взглянуть на Дронова и выбить его из хвалёного самоконтроля. Почему именно меня так сильно трясёт от всего происходящего? Пока меня выкручивает наизнанку от страха и уязвлённого сценой в коридоре самолюбия, швыряет от жалости к себе до искрящейся ненависти, заполняет до краёв тревогой, мир вокруг продолжает двигаться по предписанному сценарию. Флешка занимает положенное ей место, несколько окон тут же всплывают на экране, требуя ввода необходимой для запуска информации, маленький значок около индикатора заряда батареи призывно мигает мне и испаряется, словно никогда не существовал. Время переваливает за отметку «три часа ровно», а я напряжённо вглядываюсь не в ноутбук, а на вход в наш отдел. И злюсь, невероятно и необъяснимо злюсь, когда Юля возвращается совсем нескоро и с удовлетворённо-мечтательной улыбкой на своём миловидном личике.

***

До конца рабочего дня я равнодушная ко всему мартышка: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю. И ничего не чувствую. Не чувствую же? Мне плевать на то, как в отделе увлечённо обсуждают начальство, до отвратительного часто упоминая обоих Дроновых и уверенно заявляя, что старший — приятный, эффектный и галантный мужчина, а младший — подозрительный, себе блондинчек на уме и наверняка со скандальным прошлым, раз его так долго где-то прятали. Мне плевать даже на то, что их уверенно называют братьями, ведь разница примерно в шестнадцать лет не позволяет чопорным бухгалтерам предположить что-то иное, а семья Яра, по-видимому, и правда очень пристальное внимание уделяет сохранению максимальной конфиденциальности. Но усмешка всё равно то и дело касается губ, а прогнать её насовсем не получается. Единственное, в чём выражаются все мои переживания относительно недавно совершённого преступления, — а наказание, прописанное в уголовном кодексе за кражу данных, ничуть не уступает краже обычной, — это постоянно потеющие ладони и ощущение, словно по спине ползают слизни, и их густой и липкий секрет намертво склеивает мою кожу с тканью блузки. Выхожу из офисного центра я одна: Зоя потупила взор и промямлила, что сегодня ей нужно немного задержаться, и дополнительные пояснения уже не требовались. Впрочем, как оказалось, это к лучшему: в первом же переулке рядом со мной тормозит чёрный Лексус и Костя жестом предлагает сесть. — Ты в порядке? — спрашивает он, резко срывается с места и ловко встраивается в сплошной поток машин, плетущихся в вечерней пробке. Мне очень хочется огрызнуться в ответ, но что-то останавливает. Наверное, тот факт, что из холёного шикарного мужчины, который встречался с нами рано утром, он вдруг превратился в блеклый силуэт, словно сжавшийся, сгорбившийся, выцветший за последние часы. — Я всегда в порядке, — бурчу себе под нос и отворачиваюсь, больно прикусывая внутреннюю сторону щеки. Несколько минут губы и язык ноют и чешутся от распирающего их изнутри желания начать говорить: вывалить скопившуюся обиду, поделиться своим отчаянием, выскрести все свои слёзы до дна. Мне слишком давно хочется поделиться своими настоящими чувствами хоть с кем-то. Именно поэтому я снова молчу. Прикрываю глаза и под пальцами скользит и мнётся шелковистая тьма рубашки, дыхание выжигает кожу огнём, а виска еле уловимо касаются губы. Тёплые. Сухие. И хриплый голос где-то там, на расстоянии многих бесцветных лет шепчет мне пылко «тише, тише». — Не объяснишь мне, что за херню сегодня устроил у нас в офисе Яр? — я начинаю говорить так внезапно, что задумавшийся о чём-то своём Костя дёргается и удивлённо поворачивается в мою сторону, и только в последний момент успевает притормозить, чтобы не врезаться в машину, ехавшую перед нами. — Или об этом я тоже должна спросить у него лично? — Ну почему же, — задумчиво тянет он, потирая подбородок, но отвечать не спешит. — Кость? — вместо злости из меня прорывается усталость. Солоноватая, как разбавленные водой слёзы, густая и прохладная. Она льётся на моё тело и оно тут же немеет, размягчается, оседает серым месивом по шикарному кожаному сидению машины. Однако на Костю это почему-то действует сильнее, чем тщательно просчитанный алгоритм успешного разговора, который я привыкла безотлагательно применять в нашем общении. Он улыбается сдержанно, одним уголком губ, настолько похоже на Дронова, что меня пробирает до непрошенных мурашек, потом хмыкает, снова раздумывая над чем-то, и неторопливо начинает: — Мы с самого начала планировали, что Яр будет у Галицкого во время запуска. На тот случай, если служба безопасности что-то заметит, ведь первым делом обо всех происшествиях оповещают директора. Он бы вывел тебя из офиса и передал мне. Он делает чёртову театральную паузу и косится в мою сторону, рассчитывая снова увидеть эмоции, не предназначенные для чужих глаз. Не предназначенные даже для меня самой, на самом-то деле, ведь оказалось невероятно больно терпеть, когда с тебя маленькими лоскутками сдирают давно уже вросшую в лицо маску. Достаточно с меня уже проявленной слабости. Достаточно того, что я уже сбилась с изначальной цели, потерялась в собственных мотивах и запуталась в последовательности, казавшейся элементарной. — Но у меня возникли проблемы и я опаздывал. Необходимо было срочно менять план, и вариант с машиной Яра выглядел самым приемлемым. Даже если бы он сам остался в офисе, чтобы отвлечь внимание, его машину всё равно никто не стал бы останавливать или проверять на выезде, и ты смогла бы уехать. С ним или без него. — И в дополнение к промышленному шпионажу получить ещё и обвинение в угоне. Отличный план. —Думаешь, он хотел тебя подставить? — с искренним интересом спрашивает Костя, беспечно отвлекается от дороги и разглядывает меня, как юный натуралист впервые вспоротую лягушку. Так и хочется протянуть ему палочку и позволить от души покопошиться в торчащих наружу переплетениях внутренностей. Может быть, хоть у него бы получилось найти там что-то ещё, кроме злости, ненависти и безысходности. — Нет, просто уверена, что его главной целью было зажать и облапать меня, — равнодушно бросаю в ответ и снова отворачиваюсь, не желая видеть, как это забавляет Морозова. Мне не обидно и даже не стыдно, хотя вспоминать, как именно я вела себя в тот момент, всё равно не хочется. Но страшно. До сих пор очень очень страшно. Со мной и раньше мало кто церемонился. К тому времени, как я достигла возраста сексуального согласия, для большинства сверстников зажать и облапать за гаражами вообще было чем-то сродни признанию в любви, на которое стоило отвечать однозначно: терпеливо соглашаться или пытаться верещать, чтобы завтра тебя зажал уже кто-нибудь другой. А потом Даша уехала в Москву к своим большим мечтам и к большой взаимной любви с Дроновым, и в моей жизни случился Никита. Никита, к которому я по странной прихоти пришла сама. Никита, который не понимал отказа. Никита, у которого через пару лет появились совершенно отшибленные друзья, воспринимавшие слово «нет» как провокацию и попытку их изощрённо соблазнить. Но раньше, в ответ на всё это, я могла сжаться, абстрагироваться от происходящего и перетерпеть. Могла брезгливо поморщиться и открыто сказать, что меня тошнит от отвращения — настолько равнодушно-отстранённым тоном, что у многих пропадал запал показать свою бесспорную принадлежность к мифическому классу альфа-самцов. Могла оттолкнуть, укусить или вырваться. И всё это работало безотказно, никогда не давало сбоя и легко просчитывалось, как математическая формула. А рядом с Яром моя программа давала сбой. Всё мигало, искрилось, дымило и вырубалось. Всё стиралось, забывалось, исчезало и становилось бессмысленным. Всё летело в тартарары, и я как маленькая девочка тушевалась, робела перед ним и неумело делала вид, что мне всё равно. И мне снова было тринадцать, и я снова не понимала, что происходит и как с этим жить. — Расскажешь, что тогда произошло у вас с Яром? Честность за честность, — предложение Кости звучит настолько заманчиво, что я не раздумывая согласно киваю. Костя — не Дронов. Соврать ему о чём угодно мне ничего не стоит. — Он грубо запихнул меня в машину, наорал, запугал и выбросил прямо на обочине. В целом, достаточно, чтобы считать его мудаком. — Я говорю не об этом, Женя. Что случилось ещё тогда, перед его отъездом в Москву? — голос Кости льётся липкой приторной сгущёнкой, от сладости которой у меня сводит лицо. Ресницы хлопают часто, глаза широко распахиваются и округляются, рот чуть приоткрывается, — всё говорит о том, что я понятия не имею, про что он сейчас говорит. Яр ведь не мог ему всё рассказать? Даже если помнит, он бы не рассказал. Скорее вычеркнул бы ту ночь из своего прошлого, как пытаюсь сделать это я. — С чего ты взял, что что-то случилось? — ни единой эмоции, усталый взгляд следит за переходящими через дорогу людьми, и только пальцы крепче вжимаются в ткань пальто ровно над тем самым местом, где в кармане юбки лежит ключ от чужой машины и маленькое светлое пёрышко с коричневым пятном. — Догадываюсь, что между вами что-то было, — без стеснения озвучивает он, своей откровенностью загоняя меня в тупик. Там, за чередой неправильных поворотов и сомнительных закоулков, вырастает прямо из-под земли высокая стена с огромной надписью ПРАВДА, и бежать становится некуда. Но и сдаваться ещё слишком рано. Больно. Неправильно. — Когда он уезжал в Москву, мне было тринадцать, а ему — восемнадцать. Что у нас могло быть? — я смотрю Кости прямо в лицо, теперь уже сама ожидая его ответа. Блеф. Ложь. Вот в чём мне удалось значительно продвинуться за последние десять лет. — Показания сходятся один в один. Удивительно, — ухмыляется он, радостно потирая руки, — знаешь, что это значит? Когда все свидетели по одному делу говорят одно и то же одинаковыми словами? — Что это правда? — Что они в сговоре и замешаны в преступлении, — поясняет Костя и укоризненно качает головой, когда я недовольно фыркаю от такой наглости. Становится тепло и почти уютно. Мягко, хорошо и спокойно, как в своей кровати под тёплым одеялом, когда нега подступающего сна уже утягивает тело в пушистую невесомость. Потому что он не знает. — Ты хотел мне что-то рассказать, — напоминаю спустя некоторое время, не особенно рассчитывая на откровенность. Скорее на очередные попытки так или иначе доказать мне, что Дронов на самом деле не такая сволочь, какой намеренно выставляет себя перед всеми. Вообще-то я и сама это знаю. Под его продуманным и тщательно поддерживаемым амплуа кроется нечто ещё более тёмное и страшное, неконтролируемое и разрушительное, несущее смерть. Холодный, мрачный, гиблый лес в его глазах — как отражение души. — Нет, Жень, это ты хотела от меня что-то услышать, — Костя издевается надо мной с упоением, заранее отыгрываясь за то, что вынужден, — очень сильно хочет, — мне рассказать. Он как никто другой умеет уходить от прямых ответов, переводить тему или давать такие подсказки, после которых возникает ещё больше вопросов. Костя не говорит «нет». Не опускается до элементарного «не знаю» и не пачкается о дешёвое «не скажу». Он шутит, заботится о твоём настроении и самочувствии, проявляет понимание и даже оказывает поддержку. Уточняет, что именно тебе хочется узнать, расспрашивает почему и с усмешкой интересуется, что ты будешь делать с этим. А потом отвлекается на важный звонок, отходит по делам, уезжает домой, — оставляя тебя наедине с правдой, так и повисшей где-то внутри облачка от его сигарет и испаряющейся вместе с ним же. И я из раза в раз чувствую себя обманутой. Но как же умело, умно и красиво обманутой, чёрт побери! — Ты ведь догадываешься, что Ярик хочет отобрать власть над компанией у своего отца? — Догадываюсь, — киваю почти отрешённо, а сама вспоминаю недавний ночной разговор и думаю о том, что власть практически ничто в сравнении с жизнью, хотя многие бы со мной не согласились. А Дронов наверняка хотел бы отнять у своего отца вообще всё, что только сможет. Медленно, планомерно, безжалостно. Может быть, даже растянуть удовольствие на долгие-долгие годы, чтобы свести счёты за всё то время, которое его мать угасала в нищете и страданиях. Это очень в духе Ярослава: не совершать никаких импульсивных действий, не торопить события и следовать плану. Холодный, расчётливый и изворотливый, как змея, он и десять лет назад был способен затаиться и терпеливо выжидать, когда жертва сама опрометчиво подойдёт слишком близко, и только тогда совершал рывок вперёд. Укус — и смертоносный яд растекается по венам, жжёт и терзает, причиняет невыносимую боль. И стоит только этой боли ослабеть, почти утихнуть, забыться, как тело ослабевает и немеет, перестаёт сопротивляться хладнокровному гаду, который постепенно обвивает, оплетает своими удушающими объятиями и стискивает крепко, сильно, до ломающихся костей и лопающихся органов. Он может даже отпустить свою добычу на многие годы. Дать ложную надежду, что яд когда-нибудь бесследно исчезнет из организма, что найдётся достаточно эффективное противоядие, что хватит сил вынести все последствия однажды пережитого отравления. А потом появляется из своего укрытия и требует всё ему причитающееся. Как же я ненавижу тебя за это, Ярослав Дронов. — Но я удивлена, что ты ему в этом помогаешь, — добавляю прежде, чем Костя успевает снова открыть рот, и вызываю у него ещё одну усмешку. Эта ложь мне явно не удалась. — У власти должны стоять люди, которые знают, что с ней делать. — И ты считаешь, что Яр знает? — скепсиса в моём голосе столько, что во рту пересыхает и хочется запить этот мерзкий привкус самообмана. Мне просто нравится думать, что он недостоин чего-то хорошего, потому что так проще лелеять свою загибающуюся с каждым днём ненависть. — Люди меняются, Женя. Раскрываются. Глупо судить о человеке по тому, каким он был десять лет назад. — Не забудь сказать ему то же самое обо мне, Кость, — если бы после этого изматывающего дня у меня оставались силы злиться ещё на кого-нибудь, кроме себя-Ярослава-себя, то Морозов рисковал бы снова оказаться на первой линии перекрёстного огня со своим упрямым заступничеством. Машина внезапно виляет вправо, заезжает в маленький неприметный двор в нескольких кварталах от моего общежития и тормозит в узком закутке между гаражом и накренившимися вбок тополем. Костя что-то щёлкает слева от руля и фары выключаются, позволяя нам достаточно надёжно спрятаться от редких прохожих в вечерней мгле. Я смотрю на него недоверчиво и ёжусь от пробежавшегося по телу холодка: печка перестала работать, а он слегка опустил окно и уже достаёт из кармана пачку сигарет, нервно дёргая коленом. Меня пока ещё не пугает происходящее, но настораживает сильно — последний раз я видела его таким сосредоточенным в тот вечер, когда сама того не зная ехала на встречу с Дроновым. — Недоверие к Яру встроено у сестёр Вязменских в генетический код? — Приобретено на личном опыте, — отвечаю тихо, еле слышно. Тема Даши для меня болезненна. Тема Даши и Яра — запретна. Я не знаю, что было у них на самом деле. Зная приоритеты своей сестры и её крайне свободный взгляд на построение отношений с мужчинами, могу только делать некоторые предположения, озвучивать которые почему-то не хочется даже в своих мыслях. Единственное, что сказала мне сама Даша через две недели после переезда в Москву: «Мы с ним не сошлись». Никаких подробностей, никаких больше объяснений. Словно это не он, уезжая, оставил ей записку с обещанием исполнить все мечты и забрать с собой. Словно не она два года ждала возможности поехать вслед за ним. — Когда пропавшие деньги решили повесить на Дашку, Яр отправил меня забрать её, привезти в аэропорт и посадить на ближайший рейс в любую страну шенгена — она как раз собиралась в отпуск и открыла визу. Но я опоздал. А знаешь, почему? — Костя выпускает струйку дыма в окно и поворачивается ко мне, смотрит прямо и уверенно, и только глаза его странно поблёскивают, отражая голубоватую подсветку приборной панели. — Я был с женщиной, которая теперь стала моей женой. Мой лучший друг, на тот момент ещё её муж, уехал в командировку и мне очень не хотелось тратить своё драгоценное время на твою сестру. И рисковать ради неё собственной жизнью мне тоже не хотелось, если честно. Он ждёт от меня какой-то реакции, а я жду продолжения внезапной исповеди. И с пугающим равнодушием отмечаю, что я его понимаю. Немного растеряна, немного злюсь, немного обижена — но всё равно понимаю, что он не обязан был спасать Дашу из того дерьма, в которое она сама с удовольствием влезла. Почему же тогда я не могу простить её смерть Ярославу? — Тогда никто и подумать не мог, что её убьют. Слабое оправдание, но всё же. Ввязываться в её проблемы мне абсолютно не хотелось, тем более сама Даша… не умела отказывать себе в удовольствии. Ни в мужчинах, ни в деньгах, ни в перспективе спихнуть на кого-нибудь ответственность за то, что натворила. — Это и есть твои «личные причины»? — Да, — он кивает и отворачивается, упираясь взглядом в расстилающуюся на улице ночь. И мы оба молчим, вслушиваясь в гудящие в отдалении машины и чуть вздрагиваем, когда наклоняемые порывом ветра ветви дерева скребут по крыше. — У меня, к сожалению, ещё осталась совесть и она не даёт мне спокойно спать по ночам из-за случившегося. — Почему не рассказал об этом раньше? — Яр был против. Стандартная игра в «плохой-хороший». Ты изначально была настроена к нему сугубо отрицательно, значит мне досталась роль того, кому ты хотя бы теоретически смогла бы довериться, — непроизвольно фыркаю, ощущая, как начинает накатывать истерический смех. Слишком много для одного дня. Слишком много правды, прошлого, чувств. Я и сама как эти голые, кривые и почерневшие ветви над нашими головами: бьюсь в заведомо ложные двери, жалобно сгибаюсь под дуновением проблем и чувствую, что вот-вот сломаюсь. — И зачем мне это знать сейчас? — с вызовом интересуюсь у него, сжимая ручку двери с такой силой, что пальцы ноют от боли. Сжать бы их в кулак и бить со всей силы, обдирая кожу в кровь, завывая от безысходности и с наслаждением и ненавистью к себе смотреть, как на сухой извилистой коре остаются алые мазки. Отчаяние — талантливый и беспощадный художник, рисующий линии жизни прямо на теле. Светлые пятна на вечно сбитых коленях, белёсые чёрточки на пальцах и чёрную трещину на душе. — Ты же умная девушка, Женя. Сделай из этого правильные выводы.

***

Сон. Прохладный воздух так и льётся из приоткрытого окна, и соски встают колом, призывно выпирая под наброшенной прямо на голое тело тонкой клетчатой рубашкой. Я прикрываю глаза, но всё равно чувствую его настырный, бесстыдный серый взгляд, направленный прямиком на грудь, и не пытаюсь прикрыться. Напротив, откидываюсь на спинку сидения и максимально расслабляюсь, уже ощущая приятно-давящее тепло между ног. Музыкальные пальцы медленно обводят сначала один сосок, потом прихватывают второй, ловко действуя даже через ткань. Неторопливо распахивают края уже расстёгнутой рубашки и повторяют то же самое на голой коже, очень нежно поглаживают живот и снова грубо сминают грудь. Больно. Приятно. От этого контраста завожусь намного быстрее и сильнее обычного, шумно выдыхаю перезрелый воздух, скопившийся в лёгких, пока я напрочь забывала дышать. — Я знаю, как сильно ты этого хочешь, — голос Яра еле различим, хриплым шёпотом прорывается сквозь бушующий водопад моральных принципов в моей голове. Они скрываются и падают вниз, разбиваются брызгами и расползаются влажным пятном желания по моим трусам. Всё происходит так быстро, будто кто-то прокручивает киноплёнку, чтобы поскорее добраться до самого интересного места. Из памяти выпадает момент, когда его ремень и ширинка Дронова оказываются расстегнуты, и в мою ладонь ложится горячий и налившийся кровью член, уже чуть влажный на головке от выделившейся смазки. И ритмичные, поступательные движения становятся хаотичными и резкими, когда его зубы сжимаются вокруг ареолы и язык усердно вылизывает сосок. Перелезть к нему на колени получается за какие-то доли секунды. Сразу раздвигаю ноги и направляю член прямо в себя, протяжно стону от почти забытого потрясающего чувства наполненности внутри. Чувствую, как сквозняк проходится по нашим разгорячённым телам и исподтишка шлёпает холодом по внутренней стороне моих бёдер, перепачканных собственной влагой. Из меня так течёт, что первые же размашистые толчки сопровождаются пошлыми мокрыми шлепками тел друг о друга. Сдерживаться больше не получается, и я стону, скулю, вскрикиваю его имя, насаживаясь на него так глубоко, что порой становится больно. Кажется, ещё чуть-чуть и меня просто порвёт изнутри, но остановиться сейчас точно будет подобно смерти. И мои ладони впиваются в его широкие плечи, царапают шелковистую ткань рубашки, дёргают за воротничок, отрывая верхние пуговицы, лишь бы добраться до мужской бледной шеи с заметной артерией которая дёргается и покрывать её быстрыми пылкими поцелуями. Язык с нажимом проходится по сильно выступающему кадыку, зубы покусывают слегка колючий от мелкой щетины, гладко выбритый подбородок и сжимают кожу над быстро пульсирующей веной. Блондин хмурится прижимает меня ближе, одной ладонью давит на поясницу, а второй зарывается в волосы, хватает их в кулак и с силой оттягивает, срывая с моих губ жалобно-удовлетворённый вскрик. Сводит с ума ощущение на себе этих сильных рук, с раздувшимися от желания и напряжения венами, с длинными тонкими пальцами, прикосновения которых мне хочется узнать на каждом сантиметре своего тела. Хочется почувствовать, как они будут яростно и грубо трахать меня, как надавят подушечками на нижнюю губу, безмолвно приказывая открыть рот и облизать их. Я беспомощно дёргаюсь на нём, боясь спугнуть подступающий огромной горячей волной оргазм. Замираю и позволяю вколачиваться в себя, посылая нахер самоконтроль и отдаваясь на волю его бешеному темпу. Только зарываюсь в плотные, густые светлые волосы и жадно вдыхаю в себя наркотически-приятный его знакомый мне хвойный запах. — Тише-тише котёнок, — шепчет он сиплом мне на ушко, но непрошеные слёзы уже по-осеннему шквальным ливнем бегут по щекам и впитываются в его угольно-чёрную рубашку. Я всхлипываю, отстраняюсь и решаюсь наконец открыть глаза и взглянуть в пугающе не светло-серые прищуренные, а тёмные глаза Яра.

***

Настоящее… Но вместо этого вижу полосы света, падающие на потолок из узкого окна. Кажется, ощущаю что-то горьковатое на губах и слышу странные шорохи прямо за стеной своей комнаты. Подскакиваю с кровати так резко, что тут же начинает кружиться голова, но всё равно подлетаю к двери, не задумываясь открываю замок и настежь распахиваю дверь. В коридоре стоит, привалившись к ближайшей стене, растрёпанная и уже слегка потрёпанная этим вечером девушка. Короткое облегающее платье задралось так, что еле прикрывает ягодицы, а пальчики мёртвой хваткой сжимают маленькую блестящую сумочку. — Прааасти…те, — еле протягивает она, с трудом сфокусировав на мне взгляд, и я тут же хлопаю дверью и закрываюсь изнутри, с трудом справляясь с замком из-за нервной дрожи. Шляющиеся по ночам пьяные студентки в нашем общежитии стали нормой с приходом нового вахтёра, за тысячу готового закрыть глаза на нарушение режима, а за пять — пропустить внутрь хоть целую футбольную команду гостей. Что-то тянет внутри, словно камень привязали к сердцу. Какое-то раздражающее разочарование от того, что мои сомнения, опасения, предположения не оправдались, и наяву я не увидела того, кого снова почувствовала во сне.

***

— Может быть сделаешь лицо попроще? — исподтишка бросает Ярослав, и я приподнимаю глаза над ноутбуком, бросая на него совершенно равнодушный взгляд. Хочется плюнуть ему в лицо, застывшее в надменно-презрительном выражении, чтобы обильная, пропитанная его же ядом слюна скатывалась по этому широкому носу с раздувающимся от гнева крыльями и чётко очерченным, недовольно скривившимся губам. Останавливает только осознание того, что своим показным спокойствием я вывожу его из себя ещё сильнее. — Может быть ты будешь работать, а не смотреть на меня? — моё предложение зависает над столом, запутавшись в плотной пелене настолько густого и едкого сигаретного дыма, что выгнать его из кухни не получается даже настежь открыв окно. Костя и Вани усердно изображают из себя глухонемых, уставившись каждый в свой экран, и я тоже опускаю взгляд вниз, на разложенные под рукой таблицы, сплошь усеянные цифрами. Слишком много чести продолжать на него смотреть. Это стало уже привычным: попытки Дронова задеть меня всё больше напоминали поведение маленького задиры, в силу возраста ещё не понимающего, как можно иначе отыграться за нанесённую обиду. Всё началось три дня назад, на следующий же вечер после запуска программы, когда я молча положила перед ним ключ от машины и смело встретила мрачный нахмуренный взгляд исподлобья, своим холодом, влекущей к себе глубинной тьмой, пугающей прямолинейностью обещавший мне настоящую войну. Не знаю, чего он ждал: разговора по душам, признания собственных ошибок или благодарности за дерзкий план моего побега и мимолётную роль утешителя, — за которую мне до сих пор невыносимо стыдно, — но мне явно не удалось оправдать его ожиданий. И вроде бы не случилось между нами ничего особенного. Но воспоминания о том откровенном сне с его участием бьют в голову серией отточенных апперкотов, и мне начинает казаться, что он всё знает, догадывается, видит насквозь все мои мысли. И хочется вывести его из себя ещё сильнее, ответить ещё резче, послать ещё дальше, подтолкнуть к выплеску ярости, после которого ему стало бы проще отстать от меня. Или напротив, перейти на тот уровень военных действий, который позволил бы мне ненавидеть его яростно и слепо, как прежде. Дурацкая Женя с дурацким недотрахом. Ну почему, почему, почему присутствие Кости не ворочает раскалённой кочергой мои внутренности? Нет стыда, нет неловкости, нет даже злости на того, кто мог бы помочь моей сестре остаться в живых. Нам приходится работать так много, что я фактически живу на съёмной квартире. Приезжаю сразу после офиса и сажусь за очередные стопки бумаг и электронные сводки счетов, стараясь не думать о том, как меня тошнит от мельтешащих перед глазами цифр. Есть становится некогда, и приходится ограничиваться только перекусами, приготовленными на скорую руку кем-нибудь одним из нас. Нормальный сон в мой график тоже не вписывается, поэтому несколько часов беспокойной, поверхностной дрёмы уже кажутся спасением. Ближе к полуночи от табачного смога у меня краснеют и слезятся глаза, но осознаю я это только в тот момент, когда Дронов останавливает доставшего новую сигарету Кости и предлагает ему выйти перекурить на балкон. — А твоя подруга не будет расспрашивать подробности ну… наших отношений? — осторожно спрашивает Ваня, поглядывая на меня с опаской, объяснение которой тяжело подобрать. То ли он настолько стесняется лишний раз поднимать тему будущего знакомства с Зоей, то ли опасается, что моё дрянное настроение как-то коснётся и его тоже. Я до сих пор не уверена в своём решении пойти на поводу у любопытства Ковалёвой и представить ей Ваню. Но даже в нынешнем бешеном темпе нам предстоит ещё около двух месяцев ежедневных встреч, поэтому отнекиваться и дальше будет очень подозрительно. При всём моём отличном отношении к Руденкину, он меньше всего похож на того мужчину, с кем я действительно могла бы выстроить отношения. Он спокойный, добрый, немного наивный, покладистый и очень душевный. Отличный и надёжный парень, на самом-то деле, и слишком хорош, чтобы всерьёз связаться с той, у кого вместо сердца — микросхема, вместо эмоций — сплошные баги в системе, а вместо искренности — заложенные разработчиком шаблонные сообщения. И когда я в порыве неясной весенней тоски пытаюсь представить, какой мужчина смог бы быть со мной рядом, мне представляется только абсолютная пустота или один блондин которого я сразу отшвыриваю. Или кто-нибудь типажа Никиты, кому женщина рядом нужна исключительно как замена резиновой куклы для перепихона по вечерам. — Со всеми вопросами я сама разберусь, — замолкаю и раздумываю, стоит ли заранее его смущать, но вспоминая импозантную манеру общения Зои понимаю, что да. Лучше пусть заранее понимает, в какой именно роли ему придётся выступать. — Слушай, Вань, для неё наши отношения строятся в первую очередь на сексе. Ничего особенного она от тебя ждать не будет, ей скорее всего просто интересно, что из себя представляет парень, с которым можно столько времени не вылезать из постели. Он краснеет, но при этом покорно кивает головой и утыкается носом в ноутбук. И я уже собираюсь расслабленно выдохнуть, когда с его стороны снова доносится тихой и сдавленное: — Ну, а нам надо будет типа… целоваться? — Я не целуюсь, — отвечаю на автомате, хотя в данном случае подошло бы и обычное «нет», не вызвавшее лишних вопросов. — Как Джулия Робертс из «Красотки»? — улыбается он, пальцами почёсывая затылок с отросшими волосами. Надо признать, лёгкая лохматость ему к лицу: придаёт образу мечтательность и невинность, отлично отражающие его характер. — Она была шлюхой, — замечаю укоризненно и ловлю испуг в его резко округлившихся глазах. — Я не это… — Забудь. Я просто не целуюсь. Мне не нравится, — желание свернуть тему настолько велико, что я невольно начинаю раздражаться, слишком резко и громко вдавливаю клавиши на клавиатуре, словно это они виноваты и в моих психологических проблемах, и в вырвавшемся откровении, которое следовало оставить при себе. — И предугадывая все дальнейшие стандартные вопросы: да, я пробовала, да, точно в этом уверена и нет, я не лесбиянка. Просто каждый блядский раз, когда чужие губы касаются моих, меня начинает трясти в приступе паники, справиться с которой почти нереально. Страх разливается во рту концентрированной кислотой, выжигает язык, разъедает глотку и приносит боль, дикую и невыносимую боль, от которой хочется схватиться за горло и выть в голос. Мне не просто неприятно, а физически невыносимо чувствовать прикосновение к себе чужака, и от мерзкого инородного привкуса во рту, каким бы он не оказался, начинаются рвотные позывы, а от настойчивых или трепетных, нежных или страстных, аккуратных или грубых движений губ охота содрать с себя кожу. Я целуюсь только в своих снах, никогда не похожих на реальность. Там, где следом за ледяной тревогой, липким страхом и скользким ощущением боли обязательно приходит спасительное тепло, способное согреть даже сердце Снежной Королевы. Только под гнётом навалившегося сверху тела сероглазого у меня получается полностью отпустить себя, сбросить мохнатые лапищи паники, чтобы ощутить вместо них чувственные и властные прикосновения, слизать с кончика языка коньячный вкус желания и укутаться в насыщенно-горячий запах. Во сне я могу позволить себе избавиться от своих внутренних монстров, чтобы полностью отдаться лишь одному настоящему. Кажется, чьё-то присутствие я замечаю на уровне инстинктов. Чувствую взгляд, заточенным остриём, пронзительный полоснувший по спине, и тут же оборачиваюсь. Яр проходит на кухню и садится на своё место. Молча. На лице его — ни единой эмоции, и лишь на одно мгновение мне кажется, будто он дёргается, как от сильной пощёчины. Для него это вполне нормально: уже тогда, десять лет назад, он постоянно уходил в себя и отстранялся от внешнего мира, а теперь научился мастерски скрывать гложущую изнутри безысходность за показным хладнокровием. Только мне не нужно ни его яростного взгляда, ни едких слов. Я и так уверена в том, что он всё слышал. Знаю это, чувствую на расстоянии, ощущаю тонкими иглами разочарования, вонзающегося под кожу. Иногда я жалею, что не курю. Не могу вдохнуть полные лёгкие медленно действующего яда и забыться хоть на один короткий миг. Не могу прямо сейчас сделать глоток крепкого алкоголя и закрыть глаза, сосредоточившись только на ощущении пожара, стремительно распространяющегося по давно уже увядшему и иссохшему изнутри телу. Не могу пустить по крови искусственно синтезированную эйфорию, которая заставит подняться, кружиться, танцевать на обломках собственных ложных надежд и наконец-то кричать от счастья, а не от боли. Я ошибаюсь раз за разом. Путаюсь, сбиваюсь, просчитываюсь. Трачу энергию впустую, скатываюсь к нулевой энтропии и топчусь где-то в самом начале системы собственных координат. Раздражённо перечёркиваю пару строчек, даже не удостоверившись, успела ли их проверить, и ухожу спать под напряжённым взглядом трёх пар глаз.

***

Сон.

Меня швыряют, дёргают, терзают особенно беспощадно. Вскрывают и потрошат наживую, бьют ледяной и влажной плетью по лицу, выкручивают руки и ноги, чтобы не дать возможности ползти по потрескавшийся рыжей земле, оставляя за собой кровавый след. Капли крови скатываются со лба и утопают в разметавшихся волосах, струятся по шее, текут по животу и падают, падают, падают. И прорастают солнечно-жёлтыми цветками лапчатки, сиреневыми головками клевера, нежными белыми лепестками ромашки и светло-розовыми мальвы, хилыми зубьями васильков и воронками вьюнка. Набухают, стремятся ввысь, раскрываются прямо из меня, превращая тело в огромное цветущее поле. И я задыхаюсь от отчаяния и плачу кровавыми слезами. Рвусь и сопротивляюсь, пока силы окончательно не покидают. Вслушиваюсь в шёпот колышущейся под ветром травы, жду спасение: знакомый шёпот, решительное прикосновение, родной запах, кисло-горький вкус. И не получаю ничего, проваливаясь в бездну собственной рвущей боли.

***

Первым делом подскакиваю с кровати, чтобы прикрыть случайно оставленную открытой форточку. Разбитая и растерянная, привычно бреду в сторону приглушённого света, тонкой стрелкой устремляющегося по полу к кухонной двери. Обхватываю себя руками, почти что нежно поглаживаю собственные дрожащие от холода (от страха, от волнения, от пугающего одиночества) плечи. Знаю, что он будет там. Что бы не происходило вечером, мы снова встретимся глубокой ночью за одним столом: я — после кошмарного сна, он — перед кошмарной реальностью. Это время негласного перемирия, которое почему-то изо дня в день становится жизненно необходимо нам обоим. Время, когда можно сбежать от прошлого и не думать о будущем, не ждать ножа в спину и даже пить ненавистно-любимый кофе из одной кружки, пока никто не видит. Только сегодня всё оказывается совсем по-другому, и я мнусь на пороге, комично топчусь в дверном проёме, то делая шаг вперёд, то разворачиваясь, чтобы уйти обратно. Яр спит, уперевшись лбом в согнутый локоть. Обтянутые тёмно-синей рубашкой плечи чуть приподнимаются на вдохе и резко опускаются, длинные пальцы свободной руки нервно дёргаются, почти сжимаются в кулак. Извилистая нитка шрама пылает алым заревом, словно сквозь неё вот-вот прорвётся бушующий внутри пожар. И я ухожу. Минуту, две, пять. Возвращаюсь в спальню, скручиваюсь калачиком на взмокшей постели, укутываюсь в одеяло, чтобы торчал только кончик носа, трясусь от того, как ледяной воздух комнаты царапает кожу под ставшей колом футболкой. Но это всё — в мыслях. А на самом деле я замираю на расстоянии вытянутой руки от разделяющего нас стола и сосредоточенно смотрю, отмечаю каждую маленькую деталь. Сравниваю. Убеждаюсь в том, что помню всё удивительно подробно, будто и не прошло столько лет. Те же волосы, чуть взъерошенными густыми светлые, блондинистые. Только короче и другая причёска. Те же руки, сильные и жилистые бледные, с выступающими на предплечьях венами, которых стало ещё больше, с худощавыми ладонями и торчащими косточками. То же странное ощущение, словно только коснись его кожи — и затянет смогом, утащит в непроходимую чащу, накроет холодом с головой и погубит, непременно погубит все жалкие остатки живого у меня внутри. И я очень хочу протянуть руку и сделать это. Прикоснуться самыми кончиками пальцев. Еле-еле. Почти незаметно. Только на одно мгновение. Он вздрагивает, дёргается испуганно, поднимает на меня растерянный взгляд и застаёт с поличным, прямо на месте запланированного преступления. С поднятой дрожащей рукой, которую мне только и хватает сил тут же убрать себе за спину. А вот глаза отвести не выходит: мы продолжаем смотреть друг на друга, и немая сцена затягивается до неприличия, перейдя тот шаткий рубеж, в течение которого наше молчание ещё можно было счесть нормальным. — В гостиной есть ещё одно спальное место, — сама не знаю, как мне удаётся первой сбросить с себя сумрачное наваждение и произнести это уверенно и спокойно. Потому что под кожей у меня бушует океан, встают на дыбы и пенятся огромные волны, неистово клокочут толщи тревожной тёмной воды, от которых пошатывается всё тело. И я сажусь. Падаю на стул, не выдерживая собственного веса, цепляюсь пальцами за ноутбук, ещё наивно пытаясь что-то показать, доказать, не выдать себя с потрохами, хотя знаю ведь — всё и так уже давно понятно. — Я шёл к своей цели слишком долго, чтобы теперь тратить драгоценное время на сон, — отвечает он таким тоном, словно обвиняет в том, что я сама не догадалась до настолько очевидного факта. — Тебе ведь должно быть это знакомо. Ярослав часто моргает, трёт глаза и выглядит поразительно беспомощным начинает сводить брови к переносице, и ощущение это только усиливается по мере того, как он пытается огрызаться и вернуть себе прежний вид безоговорочного хозяина ситуации. Мне не помогает думать о работе, не спасает быстрый щипок в области запястья, не пугает его прямой откровенный серый взгляд. Губы сами собой растягиваются в улыбке, замечая которую он смущается и злится. Это оказывается сильнее меня. Сильнее желания что-то ему доказать и отомстить за то, что когда-то он стал значить намного больше, чем я хотела бы допустить. Сильнее нашего противостояния, в котором победитель становился проигравшим, а сдаться — не значило отступить. Сильнее всех клятв, что я произносила про себя, пока закапывали гроб с прахом моей сестры внутри. Чёрт с тобой, Яр. Сегодня я сама выброшу белый флаг, чтобы пережить эту ночь. Я поднимаюсь с дурацкой, ненужной, нагло подброшенной мне кем-то улыбкой, подхватываю со стола нашу кружку и молча иду варить кофе.