Шелест воды скоро стих

В окружении вязких, запредельно понурых дней — Синицын наблюдал за собой со стороны. Он выходил из операционной под гепатитный свет лампочки, он просыпался за минуту до будильника и видел скудное небо в окне, он без усилия засыпал, проваливался в обыденное беспамятство. Приспособился не смотреть в зеркало — кто это там такой несчастный? — и не замечать самого себя больше чем очередной организм. Иногда сквозняк касался спины: а кто всё-таки? Чья рука держит этот скальпель, чей голос монотонно бубнит про пульс, про тромб, про сосуд… И ведь главное, удавалось возвращаться обратно, пускай и с чувством чужеродности. А, помогало, знаете! Вот упадёт мелочь какая-нибудь, пропадёт, и нужно ощупывать пол за кроватью, а там... Коробка. Обычная, из-под обуви, что ли. Чёрт разбери. И хорошо зная, что в ней, всё равно попробуй заставь руки не снимать крышку, не лезть внутрь. Присыпанный фотографиями родителей: как рано они ушли, тоже рано, и тоже ушли — покоится бежевый блокнот с ровными белыми страницами, для рисования. К обложке намертво прилипла клякса от краски, между пружинок спирали уже скопилась пыль. Несколько страниц заняло лицо Яна. Где-то склонилось дерево. Где-то ручку расписывали, а по краю кралась крыса с неестественно длинным хвостом. И два, нет, три — робких будто боязливых портрета, в них легко углядеть сходство. Здесь Миша пойман дремлющим, а тут чему-то улыбается, и взгляд рассеян. На третьем — сосредоточенный профиль, и тщательно прорисованы губы. Не уходи Синицын из своего тела, не умей он кружить над самим собой бесплотной тенью, его бы каждый раз погружало в одну и ту же бездну. Он бывал там. Ничего хорошего! Завеса неумолчного дождя, а за ним... Сплошная жалоба, надрывный крик, безутешный круг. Стоило вернуться к себе и оказаться в близости к тому, что осталось от прохладных глаз и неловкой улыбки, от почти уже и забытого голоса — нападало звериное отчаяние. Кого оно приводило с собой? Цепочку невыносимых «что, если» и одно чудовищное «я мог». Михаил научился радоваться на автомате чужим радостям, выскабливать отвращение и пришивать к губам мягкую улыбку. Тренировался на пациентах. С ужасом понимал, что раньше ведь и стараться не приходилось, равно как и учиться. Что ж, «раньше» — это замечательное слово. Ну превосходное! Как злокачественная опухоль. За ним плёнка, так хорошо проявленная, ни одного увечья, но смотреть почему-то больно. А хранить к чему? Миша хмурится, застигнутый раздумьями посреди зеленоватой ночи, когда всё кому-то не спится, и пыльный мотылёк норовит залететь в окно. К чему хранить? Может, потому что ничего больше не осталось. Ни могилы, ни креста. А так некстати встаёт перед глазами образ рыдающий женщины — единой матери, образ, который собрался из десятка таких матерей. И волосы у неё примяты безумной ночью, и руки прижатые к груди, за два часа состарились, дрожат. И глаза потухли, в них выключили свет — никого нет дома. Только слёзы, слёзы, слёзы. И губы, оплыв, трясутся: «Так и нечего там хоронить, христа ради…» И это ни к чему не прикипевшее, ненужное «христа ради», особенно трогает нерв. И Миша что-то прячет в руках, и шмыгает носом, поскорее желая избавиться от улик. Ксения деловито передала в отцовские руки извивающийся свёрток в рюшах. И при этом ляпнула: «Так ты ж не хоронил, вот и хранишь. Тащишь на себе груз». Ксюша, очевидно, на полпути остановилась от уличающего продолжения фразы. Она вдруг вся подскочила, зашептала что-то, исподлобья глядя Мише за плечо. Он обернулся. Чёрно-белое вытянутое существо прыгало по вишням. — Сорока, — произнёс Михаил. Оля закряхтела, Ян вытянул её на руках и принялся в неожиданной манере ворковать: «Птичка, да? Пти-ичка». И в саду стало слишком тесно, и вновь Миша увидел себя со стороны: согбенное над недопитым чаем туловище, ладонь висит над травой, как будто застыла в неразрешимом ожидании прикосновения. Мише снится синее пламя. Хрустит фарфор, выпрыгивает из-под ноги, перекатывается стеклянный глаз… И сотни таких же, пустых смотрят из угла. Бессмыслица. Михаил озирается. Но комната повторяет одно и то же, как будто в издёвке. — Жень? Ты где? Женя! Ответить некому. И снова минута до холодного звука будильника, и снова не переваренные облака за квадратом окон. Мише хочется неотвратимого, безобразного. Чего-то, на что он успел насмотреться чаще чем положено, и оно почти успело стать близким. Миша разгуливает по квартире, примеряет будущую роль. Вполне. Он столько дней провёл за невольной репетицией, так откуда сомнения? Что-то складно́е кладёт в карман. Долго стоит над пустым листом бумаги, берёт в руки телефон. «Алло?» — голос главврача режет мысли. — Послушайте, — Синицын вынимает сигарету изо рта и улыбается, поглядывая на настенный календарь. — Сегодня я не приду. Что хотите делайте. Увольняйте. Только замену найдите. Этому… Из пятнадцатой, Охрипину, ах, точно! Хрипушину! В общем, осмотр положен. Нет, не приду. Болен. Н-да. Спаси… нет. Спасибо. Всего доброго, Марина Витальевна. Хотел сказать «Ну, прощайте, Мариночка», ощущал себя Миша бодрым и игривым. И даже с соседской собакой перекинулся парой слов, совершенно проигнорировав хозяина. Чёрт с ним. Пёс замечательный. Лифт приземлился и выпустил троицу. Миша ощущал нежную полноту кармана и никак не мог избавиться от улыбки. До озёра шёл вдумчиво, ни с кем не здороваясь, но с каждым прощаясь. Прислушивался к работе лёгких. И чем меньше оставалось до намеченного места, тем легче стучало сердце. Да, может, много неправильного… Ну хоть с той же работой. На увольнение подать бы сначала, и две недели, как положено. Но какой срок! Да и такая решимость, откуда бы ей потом взяться? А что делать с братом? Ну, у него семья, Оля, которой он рассказывает свеже-сочинённые сказки — не до того ему. Миша устроился в траве и закатал рукава. Под вышедшим солнцем ожила мутная вода. Шелестели камыш и осока. Миша освободил карман от сложенной пополам ноши. Засветилось лезвие. Вскоре испачкалось. Миша прищурился, разглядывая циферблат. Засёк время. Чёрт знает зачем. Рядом что-то задвигалось. Сорока. — Кыш... Иди отсюда. Михаил прикрыл глаза. Наверное, стоило принять гепарин. Он вяло усмехнулся. Едкая боль, противное чувство горячей влаги, что остывала на пальцах, невнятная тошнота. Мир сворачивался в клубок гадких ощущений. Пусть. Вот, как будто вновь вышел под свет желтушной лампы, и попросил чей-то анамнез в приёмной, и куча бумажек, и вновь блестящее нутро операционной, и кто-то из вчерашних студентиков слишком громко дышит — раздражает! — и нужно хвататься за своё ускользающее «я». Ах, нет. Не нужно. Ничего не нужно! Миша умирает. Мысль шуршит, тут — пульс отсчитывать пытается, там— падает и кричит, в самом что ни на есть страхе. И первое норовит успокоить второе: «Да нормально всё, чё ты… ну, тело. Ну, мозги вот эти, эх, какие чудные кляксы нейронов и паутинки связей…. Хорошо нам жилось в этом теле? Не подводило ни разу. Но вот теперь холодно стало. Никого нет дома». Миша услышал издали плеск воды. Звук приближался. И ощутил... присутствие что ли? Вот же принесла нелёгкая. А казалось: с такой тщательностью место выбирал, на поезде ехал, а поезда он ненавидел теперь… Вмешалось что-то выдуманное, нездешнее в воздух. Запах из прошлого, из того, записанного на плёнку «раньше». Жалость какая, что Миша немного задыхался. Не втянуть воздуха поглубже, не распробовать. — Во дурак, — прошелестел голос, лёгкий, как ветер. И Миша улыбнулся. — Только не отключайся, ладно? — голос стал ближе, и чётче. Что-то мягкое пробежало у лба, защекотало подбородок, и, вот досада, исчезло. Миша открыл глаза, он был окружён мешаниной из света и неестественных тёмных проплешин. Но в этом месиве, безобразном и тошном, нечто складывалось в ровный сияющий силуэт. Он пошевелился, да, он наклонился ближе. Вспыхнуло так ярко, что пришлось зажмуриться. Миша знал, что лежит на земле. Знал, что кровь покидает вены, но…. Он точно также знал, что к губам прильнуло тепло и убежало, оставив после себя тень, росу. «Не уходи», — попросил Миша, но только подумал об этом. Темнота рассеялась. Раз… два… Упруго, спокойно забилось сердце. Смерть миновала. Шумно вдохнув, Синицын сначала ощупал предплечья. Ничего. Только давняя неровность, это когда он в детстве с велосипеда шандарахнулся. Забавно, что теперь происходит. Разрез был произведён на левой и на правой руке, продольный... Ошибка невозможна. Тогда как? Миша сел, и кто-то — белёсый, щуплый, но тёплый — отпрянул. Хрустнула ветвь. Наконец стало видно. Словно сняли последний слой… Под лучом уже зрелого солнца, в мерцающем ореоле — он смотрел на Мишу с неподвижной тоской. Как знакомо! Застонало сердце, аж уши заложило… Миша вздрогнул, заморгал. Жив он? Мёртв? Какая чепуха! Важнее то, что они снова рядом. И не было тщедушного, глупого «раньше». — Мне нельзя так. Ты никому не говори. — Женя? — как ужасно осип его голос. — Ты? Точно ты? Миша пошевелился, нащупал в траве его руку. Бредил… Разумеется, он бредил. Или умер. — Это я, — Женя улыбнулся будто сквозь горечь. И в его глазах боролась нежность со слезами. — Ты знаешь? Я всегда тут. Но мне не положено вот так вот разгуливать. Миша сбросил оцепенение. Наконец смог добраться и загрести Женю в объятия. Странный гул вырвался из груди, потом перемешался со смехом. — Не положено, — повторил Женя с какой-то жалобой. — Пустяки, пустяки… Женя замер, но через вздох крепко обнял в ответ. — Ты спас меня. — Да. — Зачем только? Зачем... — шептал Синицын. — Всё испорчено. Нет, я ценю. Спасибо. Но мне теперь совсем некуда деваться... Я не живу... какая в самом деле чушь! Наблюдаю со стороны. Та ещё чушь. А я устал всё-таки. Очень устал. Ты слушаешь? Спасибо. Всегда слушал. Женя отстранился. Свет в его глазах был пронзителен, и Миша соврёт, если скажет, что видел такое раньше. — Тебе, Миш, полечиться бы. Что ты с собой делаешь? Синицын поморщился, мотнул головой. Он проходил психологию, психиатрию... Сколько у них часов было? Достаточно, чтобы разобраться в собственных мозгах. Женя вновь вздохнул. — Мне пора. — Я люблю тебя! Так страшно люблю. Это смешно, да? Женя отвернул голову. Свет озолотил его лицо, заблестела сброшенная слеза. Миша поймал её у самого края. Вздрогнув от прикосновения, Трофимов поднял взгляд. И неотвеченное оказалось так близко, так явственно, намного ценнее любых словесных форм. Михаил наклонился к нему и поцеловал. Свет врезался под веки, чистый. Небесный, наверное. Хотя на те секунды Женя вновь стал всего лишь Женей. Он никогда не исчезал, не было вовсе никакого синего пламени, и дней, отданных утрате. Как они здесь очутились? Уже не имело значения. Женя увернулся, мазнул губами по виску, и над ухом раздался его невесомый голос: «Мне действительно нужно…». Миша смотрел, как он спускается к воде. Как рассыпчатый свет превращается в два белых крыла. Раскачивались в маленьких волнах умытые облака. Трепетали кувшинки. Женя совсем в своей прежней манере шмыгнул носом и остановился. На губах заплясала неуклюжая улыбка. — Но я всегда рядом! Просто… возможно, ты не замечаешь. Ты уж постарайся в следующий раз. Где угодно могу быть. Правда! — Хорошо, — Миша кивнул. Женя смерил его ещё одним долгим взглядом и насовсем отвернулся. Шелест воды скоро стих.