Соня.

Птицы исчезали в сером небе, которое нависало на шестиэтажными домами. Птичьи перья растрепывал ветер, пока грубый взмах маленького, но весьма мощного крыла разрывал материю озонового слоя. Юру ожидал дождь - или наоборот. Каштановые кудри взвивались сильнее под движением ветра, а янтарные глаза, погружаясь в пучину тяжёлых дум неизменно гасли и гасли. Дома его ждала бесконечно курящая белокурая мать, вечно сетовавшая на судьбу бабушка, задание по геометрии и диски Агаты Кристи, приобретенные нелегально; украденные в музыкальном магазине. Юра ждал ее - Соню. Девятиклассницу со светло-русыми волнами пышных волос, мелкой россыпью веснушек на носу, тоненькими губами, похожими на изгибы морских гребней и бледной, практически фарфоровой кожей. Они встречались здесь - на трубах, расположенных за трезубцами сталинок близ облупленных темно-зеленых гаражей стоявших один на другом и невысоких акаций. Когда они впервые встретились цвела белая акация, своими белыми лепестками-сережками украшая невзрачный темный сгусток домов. Конец мая - начало цветения акации и их встреча. Сейчас все было не так. Даже их встречи более не подчинялись их особому “взрослому” графику - вторник-четверг-суббота - но он все равно её ждал и будет ждать. Сегодня как раз суббота. А тем временем мать Соню провожала из дома на день рождение дочери ее подруги - Леры. Лера была самой стереотипной слащавой девчонкой с алой, привлекающей внимание помадой на губах, курносым носом, напоминающий клюв стервятника и отсутствующим взглядом. Что могло заинтересовать в Лере человека глубоко мыслящего? Ничего. Зато ей интересовались парни. А Соней нет. Соня - послушная и даже сейчас, послушав маму, выдвинулась на день рождения Лерки - эдакий светский раут - в белой водолазка с широким горлом и светло-коричневой шерстяной юбке, чтобы мама смотрела и причитала: “Как празднично! Как красиво!” Но что, если не было праздника? Что, если были дешёвые бутылки гадкой, приторной бормотухи, которую разливали в древний чайный сервиз, поскольку кружек на всех не хватало (весьма празднично)? Что, если послушной Соне в идеально белой водолазке не находилось и миллиметра на этом празднике жизни, даже чтобы левитировать, без едких пьяных взглядов на нее, раздевающих догола? А что, если ее раздели? Но праздник всё-таки состоялся. А затем Соня вернётся домой - вся до бесстыжие грязная, хотя водолазка осталась такой же идеально белой. Вернётся домой и по обыкновению рутинного буднего дня умоется и почистит зубы перед сном, заглядывая в маленькое круглое зеркальце в ванной, словно ничего и не было, заметив лишь мешки под глазами, - от недосыпа, - аккуратно разденется и ляжет спать на соседнюю пружинную койку от мамы, чей безмятежный сон убаюкивал и успокаивал ее после кошмаров. А явления кошмаров она до сих пор боится, как и майских жуков, клоунов; как и слишком рано повзрослеть. Ей так сказала мама пару месяцев назад: “Не спеши взрослеть” - а она и стала бояться. Послушная Соня; слишком послушная для своего пубертатного периода. Но теперь этот страх стал реальностью бесповоротно. Соня повзрослела и ни за что на свете не признается в этом. Ни-ко-му. И той ночью ей приснится кошмар: блеклый мотылек, который садится на ее тело, оставляет на своем месте саднящие острой болью ссадины и гематомы. Наступил понедельник и раннее утро не признавало позиции рассвета - яркого, животрепещущего лучика душистого солнца, который мог бы растопить ночной сумрак и усталость домов, расшевелить людей от приятной предбудильниковой полудремы. Казалось, что солнце забыло навечно об этих местах. Юра неторопливо прогуливался в школу, словно отдавая свое худощавое и вытянутое тело по течению ласкового ветра. Его кудри мягко развивались, так и норовя залезть в глаза, а старая отцовская шинель - вся в катышках - выглядела на нем чересчур громоздко, немного неестественно, зато очень серьезно и важно. После окончания 11 класса он собирался стать юристом - дьяволом правосудия, неким Робином Гудом гражданского права в солидном темно-синем костюме и в таком же галстуке. А в свободное время скупать музыкальные магазины, где на полках были диски с панк и глэм роком, чтобы затем, изучая новое порученное ему дело, ставить определенный диск. Все воскресенье он зачитывался детективами Курта Воннегута и думал о Соне. Собственно и сейчас ее бледная кожа лица с веснушками мелькает бликами гирлянд в его голове. Это действо уже давно и бесповоротно. В его мечтах о собственном будущем юриста с нестандартными музыкальными особенностями теперь появилась и Соня, которая бы структурирована его коллекцию дисков; Соня, которая бы внимательно слушала его пламенные речи о юриспруденции; Которая бы принимала с кроткой улыбкой и нежным взглядом его дорогие подарки, которые - Юра уверен - смог бы себе позволить. “Что бы она хотела себе в качестве подарка?” - только призадумался Юра, как вдруг заметил знакомую миниатюрную фигуру девятиклассницы. Она прошла мимо. Но так надо. Юра не обижался. Это же их своеобразная игра в тайных агентов. Правила “бойцовского клуба”. А сейчас, да, они незнакомы. Они знакомы только тогда, когда встречаются на трубах под ветвями акации, рассуждая о жизни с некой вершины альпийских снежных гор - эдакой высоты великого познания человеческой сущности, словно Кафка и Ницше решили подискутировать о добре и зле. Но Юра, ограниченный своим человеческим эгоистичным началом, и не задумывался о том, какая она. Он знал, что ей нравятся немецкие писатели, вроде Гёте, Гейне и Ремарка; скрипка и все, что с ней связано, пусть у нее и не было возможности купить и заниматься ею; любила пастельные тона; георгины в фиолетовой расцветке; но о ее семье, о ее детстве, даже о ее рутине Юра ничего не знал. Достаточно ли этого, чтобы полюбить? Юре - достаточно. И он не знал, что ее отец умер три года назад от лейкемии; даже не подозревал о том, что Соню душит мать своей гиперопекой; и уж тем более не знал о том, что было в субботу и в воскресенье. Хотя, в воскресенье - проще простого. Соня плакала долго-долго, покуда слёзный аппарат не истощился, глаза не иссохли до противного песочка на веках, оставив на лице невидимую никому, кроме нее, дорожку-ручеек из горьких милых слез. Наступил вторник. Четыре часа дня и казалось, что уже вечерело. Акация устало качала свои ветви по течению ветра, а Юра преданно сидел и ждал на трубах, смотря в глубину жёлтых сталинок, чей вид, отражаясь в бездну глаз на самой радужке, на зрачках, не оставлял ничего в памяти, кроме смертоносной жизненной безнадеги. Но она пришла. А ведь Соня даже не понимала, почему она пришла, ноги вели ее сами, - словно одинокий корабль в безразмерном океане к маяку, - по знакомой тропе из осенних листьев - школа, дворы-хрущевки, со сломанными качелями, гаражи - и вот те самые трубы, некое незыблемое священное место. Но раз оно священно, даже образно, не опорочит ли его она? Не зальет ли своей грязью трубы и акации? - Привет, Сонечка. - Юра часто называл ее ласково, поскольку ему нравилось как переливалось звучание ее имени на его губах, каждый раз распробывая фонему имени. В миг от ее появления запотели ладошки из-за волнения - всё-таки они давно не виделись, не считая случайных пересечений в школе. Соня не ответила, лишь нерешительно опустилась на место рядом с ним. Раньше она себе позволяла положить свою голову ему на острое плечо от усталости и расслаблялась. Сейчас не могла. Уже никогда не сможет. А разговор не выходил - хоть убей. Юра пытался обсуждать Гёте, прочитанного ради нее - Соня молчала, даже почти не слушала, смотря на прозрачные лужи, в которых растворялись осенние разноцветные листья. Решил обсудить Николо Паганини - его композиции для скрипки - а у Сони в голове все отчётливее проступало слово: “Грязь-грязь-грязь” и крутилось по кругу, словно гипнотизерский фокус, когда перед глазами крутится чёрно-белая спираль, от которой начинается раскалываться голова, а глаза расфокусироваться. Ее изнасиловали - сделали то, что не следовало, трогали там, где запретно. Ее изнасиловали. Послушную, хрупкую Соню; с бледной кожей, на которой были глубокие синие гематомы и кровоточащие ссадины, будто несчастный неумелый партак от начинающего тату-мастера и останется это мерзким шрамом навсегда. Ее изнасиловали в любимой ее мамой белой водолазке, в которой она выглядела столь же невинно, сколь выглядит внезапно пойманный в ловушку охотника серый серый заяц, предчувствуя скорую смерть мило двигает своим розовым носиком. Она и сейчас выглядела так же, но что-то изменилось. Что-то первозданное, что предопределено каждому человеку с рождения и это что-то в ней умерло. Точнее, безжалостно растоптано. Будто что-то неуловимое в ней изменилось, хотя жесты движения - те же; волосы так же красиво переливаются золотом на свете пушистыми волнами; та же россыпь веснушек на аккуратном носу. Так что же изменилось? Юра не знал и не заметил. Внезапно промолвил Юра на одном дыхании: - Я тебя люблю. Он поэтому-то и ждал ее в субботу, потому и ждал сегодня, чтобы сказать это созвучие букв, составленных в одно слово. Ведь, казалось бы, это столь примитивно, столь обыденно и в масштабе человеческой вселенной совершенно ничего не значило. Зато в масштабе его вселенной, которая сузилась до одной только точки - значило все. Эти слова распробовал не только Юра на вкус, словно ее имя, но и ветер, вознося их на вершины до неба, акация, запечатлев в своих сухих и почти голых ветвях и трубы запомнившие отзвуки этих слов. Он верил в это, поэтому искренности в каждой буковке было не занимать, поэтому он хотел, чтобы она ответила, поэтому он от трепета и ожидания сжимал пальцы на ногах в осенней обуви, стараясь этого не показать, будто это было преступлением. А Соне стало мерзко. Не потому, что Юра сказал ей это, а потому что она не могла ответить. Ни взаимностью, ни отвергнуть его слова. Если для Юры это была вершина чувственности, то для нее - дно, которое тянуло ее, отдавая едкой желчью поперек горла. Словно он сказал не те главные три слова, которые ожидает каждая девушка, а слова ненависти, презрения, злости. Наверное, потому что она сама к себе это испытывала и уж тем более никогда бы не могла поверить в то, что кто-то другой мог чувствовать обратное. Тем более Юра. После того вечера она и забыла что-то о нем. Забыла обо всем. Она и хотела бы вырвать из себя хоть одно словечко, но все ее мысли крутились только вокруг одного, что не давало ей сосредоточиться. Соня просто встала и ушла, оставив влюбленного по уши Юру без ответа. А Юра почему-то был уверен - образумится. Возможно, что-то случилось, но ему не хотелось об этом думать. Скоро четверг и она придет, ответит взаимностью и все его мечты вмиг исполнятся, они будут счастливы. Но насколько он был наивен, полагая, что счастье способно существовать в пределах опороченного существа Сони. Находясь в сладких грёзах, он ещё не знал, что придя в четверг он увидит мертвое тело Сони. А ведь тогда будет светить первое за ее последние дни в этом мире солнце, которое своими лучами будет отблескивать на ее светлых волосах зайчиками, играть бликами в пустых стеклянных глазах, а лужи будут наполнены алыми сгустками крови из синющных вен, щеки опадут, а туловище будет неестественно лежать на трубах, над которым будет покачиваться акация. Раскаяние — самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее. (Эрих Мария Ремарк)