The perfect letter

      — Пиши мне. Обещай писать! — настырно просит старшая, едва ли не приказывая, пока её голос переходит на крик. В глазах скапливается влага, спешащая оставить влажные ожоги на щеках.       Рюджин осторожно прикасается к лицу Хван, прижимаясь лбом к чужому. Смотрит прямо в глаза, мягко улыбаясь. Сейчас ей никак нельзя плакать. Никак и ни за что. Слёзы не помогут Йеджи успокоится, слёзы ничего не дадут. Шин проглатывает горький ком обиды, засевший в горле, мешающий ей дышать, судорожно открывая рот.       — Обещаю. — слово выходит рванным из-за рвущегося наружу плача. Слишком неестественным, слишком дрожащим, слишком обманчивым. Голос подводит в самый решающий момент, и брюнетка быстро умолкает, прикрывая глаза. Они все ещё стоят вплотную, прижимаясь друг к другу, стараясь максимально оттянуть момент расставания, что столь близок.       Через пару минут, когда родители Йеджи закончат с проверкой дома и погрузкой вещей в грузовики, они сядут в машину, закроют двери, припуская тонированное стекло, и помашут семье Шин руками, быстро покидая родной городок. Через пару минут Рюджин запрется в комнате, не желая видеть никого, кроме той, кто будет уже слишком далеко. Это будет совсем скоро, но это не сейчас.       Йеджи даёт ответное обещание, поджимая губы. Откидывает голову к небу, стирая влагу рукавом толстовки младшей. Брюнетка подарила её ей тогда, когда узнала о переезде семьи Хван.       Чтобы оно грело тебя вместе с письмами холодной зимой. — шептала она, прекрасно помня, что шатенка мёрзнет слишком быстро, а после долго не может согреться. Когда Шин была рядом, она обнимала девушку, отдавая свое тепло. Брюнетка часто брала с собой две кофты, зная, что Йеджи точно не возьмёт. Потом будет ругаться, прижимая руки к телу, мелко дрожа от первых заморозков. В такие моменты младшая всегда оказывалась рядом, протягивая чёрное худи с дурацким принтом. Сейчас оно снова было на старшей. Теперь нет необходимости брать две толстовки, кожаные перчатки, которые Рюджин всегда сама надевала на чужие руки, и шапку, уши Хван болели уже на пятой минуте на холоде.       Младшая тихо всхлипывает, оставляя осторожный и аккуратный поцелуй на шее шатенки. Тычится носом в мягкие волосы, пахнущие такой родной хвоей. Рука Йеджи мягко ведёт по позвоночнику, скрытому толстой тканью. Холод от пальцев старшей проникает под одежду. Они у Хван всегда ледяные. Всегда, когда что-то идёт не так. Когда страшно, когда грустно, когда раздражающе, когда больно. Очень больно.       Родители Йеджи дают им ещё минуту, делая вид, будто очень заняты разглядыванием своей машины. Грузовые отъехали только что. Девушки понимают, что уже пора. Что это конец их прогулок, конец их объятий, но далеко не их конец. По крайней мере, им очень хочется верить в это. Что письма будут идти быстро, что каникулы, в которые они смогут видеться, будут чаще, что подработки будут более прибыльными, давая младшей возможность посещать старшую, а старшей — показывать ей большой город. Что будут деньги и на университет, куда они потом вместе поступят, воссоединяясь.       Йеджи мягко отрывается, чуствуя сверлящий взгляд родителей. Их терпению пришел конец. Отпускать Рюджин не хочется. Совсем нет. Хван последний раз резко прижимается в брюнетке, да так сильно, чтобы ощущение объятий ещё какое-то время жило в теле. Шин жмётся к ней в ответ, в последний раз горячо выдыхая в шею, оставляя лёгкий поцелуй.       Шатенка медленно отступает, рванно дыша от накатывающих слез. Отворачивается, быстро уносясь в машину. Хлопает дверью, скрючиваясь на сиденье. Коленями зажимает голову, пряча взгляд от родителей, от четы Шин. От Рюджин. Она понимает.       В последний раз.

• • •

      Рюджин пишет письмо, как и обещала. Оно, скорее всего, дойдет нескоро. А тем более, ответ к нему. Хван нужно больше времени, ведь она в новом городе, с новыми людьми. Все в порядке. Шин уверяет себя в этом. До скрипа сжимает челюсть кивая своим мыслям. Повторяет это снова и снова, пробуя выражение на языке. Горько.       Пишет, как тяжело здесь без старшей. Что не с кем теперь сидеть за одной партой, что не с кем теперь гулять после уроков, не с кем теперь проводить вечера, максимально сильно откладывая выполнение домашнего задания. Теперь все не с кем. Сидит одна, ест одна, спит одна. Живёт одна.       Живёт…       Жизнь без старшей похоже на существование. Бесценное, изнуряющее, бессмысленное.       Так ощущают себя люди, потерявшие близкого человека?       Шин ругает себя за эту мысль. Йеджи ведь жива, просто далеко. Очень далеко. Но она есть, она будет и завтра. Будут и письма. Через некоторое время. Обязательно будут.       Рюджин возвращается к написанию своего. Взгляд бежит по строчкам, категорично оценивая. Она хмурится, прикусывая нижнюю губу и вертя в руке ручку. Комната погружается в тяжёлое молчание, пока острый взгляд сколькзит по словам. Нет, не пойдет.       Письмо летит в урну.       Заново.       Берёт чистый лист, зависая над ним, не зная, как начать. Они выходят слишком грустными, слишком безнадёжными, будто Шин жалуется на вынужденный отъезд шатенки. Она не хочет. Хван должна радоваться, читая письма старшей. Они должны греть ее, а не сжигать. Грань слишком тонка, так что нужно быть более аккуратной в формулировках.       В этот раз брюнетка куда внимательнее, но итоговый вариант все равно слишком пессимистичен. Мрачные мысли, в мрачных предложениях, написанные мрачной Шин Рюджин. Не годится. Может, образ старшей перед глазами поможет? Она увидит ее улыбку, и счастливые моменты сами польются рекой. Так было всегда, шатенка одним только своим присутствием могла сделать день куда ярче, куда счастливее.       Брюнетка прикрывает глаза, представляя лицо самого любимого человека. У Йеджи раскосые глаза, так сильно походячие на кошачьи, аккуратный нос и тонкие губы. Губы не улыбаются. Лицо такое же мрачное, как и у младшей. Мысли путаются под тяжёлым взглядом острых глаз. В них что-то странное, что-то тёмное. Что-то, чего никогда не было в них.       Легче не становится.       Кажется, Шин нужна передышка.       Она возвращается к написанию письма поздно вечером, а к ночи почти вся комната заваленна измятыми листами. Все примерно одного содержания. Рюджин очень плохо. Рюджин плохо до одури. Руки трясутся, но она продолжает писать, пальцы, на которых четко виднелись вмятины от ручки, постепенно деревенели, а голова неистово ныла.       Очередное письмо летит в урну.       Мусорное ведро уже заполненно, отчего клочок бумаги, ударяясь об точно такие же, отскакивает, приземляясь а паре сантиметров. Брюнетка глубоко вздыхает, откидываясь в кресле. Четыре часа утра. Она ещё не спала, но оставлять Йеджи намного хуже, чем бодрствовать сутки. Всего сутки, что может случиться? Рюджин, рукавом вытирая красные глаза, вновь возвращается у письму, смотря на уже чистый лист.       Без Йеджи все не так, все не то.       Без Йеджи нет Рюджин.       Кажется, это чувствует не только она. Родители смотрят все с большей тревогой, а иногда и жалостью, что невероятно раздражает. Все с ней нормально. Будет, как только она отправит или получи хоть одно письмо. Она раз за разом отмахивается от их предложений помочь. Что они могут сделать? У семьи Шин не так много денег, чтобы быть возможность дочери отправится к Йеджи, а ничто другое ей не поможет. По крайней мере, от них.       За мыслями в мусорную корзину летит и склоченный листок. Переживания раз за разом изливаются на бумагу, черными разводами пачкая лист. Старшая должна улыбаться глядя на них, а не думать, как там Рюджин. Как ей помочь. Только улыбка Йеджи может это сделать. Только ее улыбка умеет согревать.       Рюджин холодно. Она невероятно сильно мёрзнет, а ведь сейчас только октябрь. Если у старшей знобило тело, то у младшей холодеет внутри.       В доме очередная ругань.       Девушка громко огрызается родителям, запираясь в своей комнате. Мать за стенкой грозится пойти за ключами, но плевать. Письмо ещё не написано. Девять часов утра. Рюджин прогуливает школу. Мисс Шин пытается отворить дверь, но девушка крепко держит с другой стороны. Она должна дописать, это письмо ждут. Женщина переходит на крик, прося мужа прийти на помощь, но он лишь тяжело вздыхает. Бесполезно.       В новом письме Рюджин ругается, шуточно обвиняя старшую в заморозках.       Отец тяжело вздыхает, получая отказ на приглашение на ужин. Вечера они всегда проводили вместе, собираясь за небольшим столом. Рядом с дочерью всегда сидела Йеджи. Ее нет уже который день. Мужчина устало потирает виски. Брюнетка не ест который день. На её столе лишь давно остывший кофе, дающий хоть капельку сил для исписания очередного листа.       Рюджин чувствует себя пустой. Абсолютно. Тревоги, что ещё вчера съедали ее, исчезли. Точнее, были разбросанны уже не по голове, а по комнате. Мятые бумажки, в которых хранятся те части младшей, которые Хван видеть необязательно. Она не должна знать об этом. Не должна и не будет.       Она словно раз за разом отдает себя, вписывая в листы бумаги, жестоко скомканные и выброшенные. Такие же, как и Рюджин сейчас. Последнее письмо почти идеально. Кажется, это, наконец-то, оно. Девушка с небывалой нежностью проводит по краям бумаги, облегчённо выдыхая. Она смогла это сделать. В письме нет ни намека на состояние Шин, в письме все хорошо. Письмо сможет согреть Йеджи.       Она пишет, что постепенно привыкает к жизни, в которой нет старшей, как бы тяжело это ни было, на самом деле нет, не привыкает. Что ей её очень не хватает, но она старается двигаться дальше, понимая, что если опустит руки — они навряд ли встретятся, их воссоединение с каждой минутой кажется все более далёкой мечтой. Даже кажется, она, в кои-то веки, смогла найти ещё одного друга, как и просила её сделать Йеджи до отъезда, это, разумеется ложь. Никого она не нашла и не найдет, старшей знать это необязательно.       Она безмерно скучает, желая поскорее вновь прижаться к Хван, что есть чистая правда. Она обещает заработать на подработках, дабы приехать в будущем, Рюджин уже даже не знает, верит ли в это. Они обязательно встретятся, и все вновь будет хорошо. Не будет. Пальцы Шин трясёт с невероятной силой.       Оно тем же вечером было отправленно отцом по почте. Он, будучи невероятно радостным от окончания работы дочери над листом бумаги, сорвался из-за этого с работы.       Брюнетка устало выдыхает, оседая на пол. Ложится, тяжело дыша. Идеальное письмо все ещё стоит перед глазами. Девушка улыбается своим мыслям, пока комната затягивает ее в свой водоворот. Раз за разом, оборот за оборотом она все ускоряется и ускоряется, вызывая сильный приступ тошноты, но это уже не важно. Ведь Рюджин написала его. Идеальное письмо. Оно пришло к Йеджи холодным зимним вечером, согрев в сильные холода января. А Рюджин умерла ещё в октябре.