пост мортем

Remark – Bittersweet memories

– Если бы у тебя была возможность побеседовать с абсолютно любым человеком на планете, неважно, живет ли он в наше время или нет, кто бы им был? Сатору потерял счет, сколько раз ему задавали этот вопрос, когда дело доходило до второй или третьей встречи, когда вы уже будто немного знакомы, и всё идет, в принципе, неплохо, но хочется прощупать почву, заглянуть чуть глубже того, что может показать первый, поверхностный взгляд. Он и сам не раз спрашивал что-то в таком духе, вроде “какое твое самое лучшее и худшее воспоминание?” или “что для тебя значит дружба?" Способ этот работал всегда на сто из ста и представлял его человеком, отчего-то глубоко интересующимся содержимым сердца и мозга его собеседника. Плоско, пошло, заезженно. Ему пришлось сделать усилие над лицом и показать, что он крепко задумался, перебирая в голове имена. Нужно было выбрать кого-то необычного, великого, но не слишком известного, чтобы презентовать свою напичканную тонким интеллектом и необычными знаниями натуру во всей красе. “Ох, это сложно”, проговорил он, глядя в сторону. По лицу его пробежала улыбка; он ответил так неторопливо и напыщенно, что самому сделалось мерзко: – Мисима. Черчилль. Фромм. Думаю, кто-то из них, – он посмотрел на человека, сидевшего напротив него за столиком, и моментально понял, что уже завтра не вспомнит черт его лица и больше никогда его не увидит. Разумеется, задумываться над ответом не пришлось. Образ человека, которого он позвал бы на долгую беседу по душам, уже очень давно жил в его голове без оплаты ренты. Врать за эти годы Сатору научился мастерски, что ни говори. – Ну что, попросим счет и прогуляемся, что скажешь?

***

– Однажды ты все равно меня бросишь, – буднично произнес Сугуру, не отвлекаясь от чтения. Его навыку сосредатачиваться Сатору всегда тайно завидовал – ровно как и умению быть ошеломительно искренним. Это была не та формальная искренность, с которой поздравляют с днем рождения или соболезнуют утрате; мысли Сугуру порой превращались в слова практически без промедления, огибая фильтры и барьеры, которые человек обычно строит в глубине себя, чтобы быть уместным, удобным и правильным. В такие моменты Сатору будто насквозь пронзало этой чистой, неограненной правдой, похожей на черный алмаз. Сатору не видел его лица, всегда уставшего, бледного и немного опечаленного даже в минуты, когда Сугуру радовался, но точно знал, что он улыбается. Улыбка его, конечно, не имела ничего общего с тем, что под этим названием обычно подразумевают: от неё, этой улыбки, возникало зудящее, почти обидное ощущение, будто бы Сатору обыграли в долгой шахматной партии на последнем ходе, ударили так, как он бы никогда не мог ожидать. – Скажешь тоже, – словно моментально поглупев и забыв все на свете слова, выпалил Сатору. – С чего это ты так заговорил? – Вот увидишь, – он протянул к лицу Сатору ладонь и почти невесомо погладил щеку. Такое прохладное, родное ощущение, заставившее на секунду забыть обо всем, что Сугуру только что сказал; Сатору по привычке прильнул лицом к чужим пальцам, как делают домашние животные, когда хотят получить еще немного человеческой ласки. – Просто поверь мне. Было стыдно признавать, что Сугуру имеет над ним такую власть. В принципе, Сатору без оглядки верил всему, что тот говорил, но сейчас – как и каждый раз, когда Сугуру выдавал что-то подобное, – хотелось возмущенно ударить кулаком в стол или оттолкнуть чужую руку, или, наоборот, схватить его холодное костлявое запястье, встряхнуть его за плечи, привести в чувство, чтобы он срочно взял обратно свои слова, прекратил строить из себя прозорливую гадалку, для которой весь мир – как открытая книга. Всему приходит конец, они оба это знали. Что-то внутри Годжо надтреснулось с тихим, едва ощутимым щелчком. Вечность, которую он мечтал провести рядом с Сугуру, стала на секунду короче.

***

Белый свет луны, выглянувшей на затянутом облаками небе, полупрозрачным рваным туманом расплылся по стенам: залить собой всю комнату ему мешали кленовые листья, беззвучно царапающие влажную от закончившегося дождя поверхность оконного стекла. За окном, в ночной темноте, все было словно выцветшим, черно-белым, безмолвным и мертвым в траурном спокойствии надвигающейся зимы, только клены, облаченные в алые, как венозная кровь из свежего пореза, одежды, шептались в неподвижном сумраке. Кожа Сугуру в это время года – на грани между осенью и зимой – становилась еще прохладнее. – Щекотно, – усмехнулся он, поглаживая затылок Сатору, пока тот покрывал беспорядочными поцелуями низ его живота. От прикосновений горячих губ Сугуру мелко вздрагивал, и на коже его проявились стайки колючих мурашек. За то время, что они провели вместе, Сатору научился распознавать, насколько Гето расслаблен или, наоборот, напряжен; по тому, как звучал его голос, можно было определить, стонет ли он от настоящего, глубокого удовольствия, либо же от того, что не хочет показаться неблагодарным. У Сугуру часто мерзли ступни, так что Годжо укутывал их пледом, а потом ложился на него сверху, чтобы согреть всего его теплом своей кожи. Когда Сугуру согревался от прикосновений, тесного контакта грудью к груди, мокрых поцелуев, обволакивающих губы и шею, на щеках его расцветал едва заметный, милый румянец. – Как ты хочешь? – прошептал он и потянул к себе Сатору, запустив пальцы в растрепанные, уже чуть влажные волосы. Тот на несколько секунд замер, упираясь руками в футон по разные стороны от головы Гето; казалось, Сатору слышал, как в их висках синхронно, такт в такт, колотится пульс. Изящество черт и красота лица напротив, такого близкого, буквально на расстоянии вытянутой ладони, начисто лишали его рассудка и чувства меры. Он ловил себя на чудовищной мысли, что это лицо ему хотелось сожрать, обглодать до хрящей и костей, впитать кожей всю его кровь, лишь бы раствориться в нем, стать с ним хотя бы на время единым целым, которое ни одна, даже самая могущественная сила вселенной, не может разлучить и развести по сторонам. Лицо Сугуру было отуманено орнаментом теней и лунного света, бьющего в окно их комнаты сквозь потрепанную завесу туч; он улыбался, словно даже сейчас мог прочитать всё нелицеприятное содержимое чужой головы. Годжо чувствовал, как внутри него все злостно кипит и клокочет, как вибрирует, плавясь, спинной мозг, отчего по всему телу расходится болезненный, обжигающий жар. “Сугуру”, – шумно выдохнул он перед тем, как раздвинуть его бедра в разные стороны и толкнуться в едва ли подготовленное тело. Хотелось сделать ему больно и в тот же момент заставить чувствовать такое наслаждение, от которого у Сугуру будут невольно подворачиваться пальцы на ногах, которое он непременно вспомнит, когда задумается, с кем ему было лучше всего в постели. Сатору трахал его спешно, неаккуратно и размашисто, закинув ногу Сугуру себе на плечо и придерживая его за бедро, выставив на свое обозрение всё его тело, чтобы запомнить каждый оттенок его кожи и тени рельефных мышц на его животе. Им обоим была близка мысль, что это чуть ли не единственный способ стереть ту самую улыбку с его лица. – Расслабься, – произнес Сатору, пытаясь звучать властно, но голос его сиюсекундно сорвался, как и всегда, на нежную, теплую ноту, стоило ему только увидеть под собой чужое лицо. Сугуру смотрел на него снизу вверх, приоткрыв один глаз, затянутый пеленой слез, и разомкнув губы. Один только взгляд этого человека делал сердце Сатору мягким и пластичным, как разогретый в ладонях кусочек воска; с ним не хотелось быть заносчивой сукой, восседающей на троне своего самодовольства, эгоизма и спеси. Рядом с ним хотелось быть хорошим человеком. Сатору почти всегда кончал первым, продолжая торопливо двигаться внутри до момента, когда Сугуру догонит его в своем оргазме, – и еще несколько секунд после.

***

По уже сложившемуся порядку, Сугуру был во всём на шаг впереди и на ступень выше. Все случилось так, как он и говорил, по своему обыкновению тихо и с пронзительной улыбкой на лице, – той, в которую Годжо был влюблен, как мальчишка, и ту, которую он впоследствии возненавидел. Дома без него было пусто и стыло. С его исчезновением, если это событие можно так назвать, сам дом как будто перестал быть таковым. К этому ощущению было невозможно привыкнуть; Сатору сначала все реже появлялся дома, затем и вовсе сменил адрес. Перед тем, как закрыть на ключ входную дверь квартиры и больше в нее не вернуться, Годжо еще раз посмотрел внутрь комнаты. На мгновение ему показалось, что всё внутри опустевших стен было как прежде: постеленный на полу футон, неаккуратно прикрытый одеялом, два провода от телефонных зарядок, один на двоих стакан с водой, оставленный на ночь на низкой тумбочке рядом с постелью, две пары джинс, висящие на спинке стула, две непомытые тарелки в кухонной раковине, длинный темный волос, похожий на тонкую шелковую нить, прилипший к стенке ванны. Лунный свет все так же бил сквозь полупрозрачную занавеску. Сугуру вот-вот должен вернуться с работы: буквально через несколько минут он появится в дверях, стряхивая с лацканов пальто капли растаявших снежинок. Сатору чувствовал себя мерзким предателем, отвечая на очередной встрече (свидание? да если бы) с едва знакомым человеком, какую книгу он прочитал последней, – потому что это была книга, которую ему купил Сугуру. Время летело с неистовой скоростью, сметая под себя недели, месяца и годы, а он остался в той минуте, когда принял решение уйти. “Однажды ты все равно меня бросишь” звучало порой в голове Сатору, как древнее проклятие, наложенное на него задолго до его нынешней жизни и еще на десяток тех, что еще предстоит прожить. Их впереди – целая вечность, но в каждой из них Сатору, не задумываясь ни на секунду, на вопрос “если бы у тебя была возможность побеседовать с абсолютно любым человеком на планете, кто бы им был?” даст один и тот же ответ.