Унисон

Пани́ческая ата́ка — внезапный приступ тяжёлой тревоги, сопровождаемый мучительными ощущениями (например, сердцебиение, чувство удушья, боль в груди, головокружение).

Пугод… Пугод не совсем нормальный, окей? И это даже не новость — даже если Модди об этом раньше, до отношений, и не знал, то точно догадывался, — и уж тем более не оскорбление. Это просто факт. Пугод часто на одной и той же мысли зацикливается, и переубедить его настолько сложно, что где-то после пятого раза Модди уже перестал пытаться, приучился лишь покорно выслушивать непонятное, сумбурное рассуждение. Ему несложно, правда, только лучше бы это простое действие помогало, а не молчаливо потакало его расстройству. Когда они жили по отдельности, он в его квартиру стучался непременно три раза, методично повторяя имя после каждого стука. Однажды Модди открыл после первого: шок и искренний страх на лице Пугода заставили закрыть дверь и дождаться окончания ритуала. И это всего лишь безобидная, бесполезная «сдвинутость», которая существованию и не мешала, в общем-то — но тогда Модди стал подозревать, что это не милые чудачества, над которыми можно насмехаться и шутить, а что-то гораздо более серьёзное. А теперь они вот уже неделю как съехались, и этих мелочей оказалось чересчур много, чтобы продолжать считать это нормальным. — Пугод, — осторожно начинает Модди, сидя за кухонным островком в ожидании своего кофе, потому что Пугод предпочитает готовить им завтраки, спихивая остальные приёмы пищи на него. — А ты бы не хотел обратиться, ну, за помощью? — Зачем? — простодушно удивляется он и шипит, начиная трясти правой рукой. Модди приподнимается, чтобы рассмотреть, что случилось, и в полнейшей прострации наблюдает, как Пугод льёт себе кипяток на левую кисть. Он не понимает, когда успевает подскочить к нему, дёрнуть кран и сунуть обе его ладони под холодную воду. — Для чего ты это сделал? — как можно спокойнее спрашивает Модди. — Я правую обжёг, а значит, нужно и левую, — как само собой разумеющееся поясняет Пугод. Вопроса «почему» Модди задавать не хочет — ответ вполне может оказаться более волнующим, чем он может себе представить: допустим, из разряда «потому что здоровой будет обидно». От кофе он отказывается — проснулся и так, спасибо. Вместо этого на всякий случай обрабатывает ладони несопротивляющегося Пугода — по утрам он вообще рассеянный, сонный, похожий на котёнка-невдуплёныша. — Может, не пойдём никуда? — тянет он жалобно, утыкается носом в плечо. — Не ленись! — журит его Модди, зарывается рукой в ещё кудрявые, встрёпанные волосы. — Сам же хотел на эту конференцию. — Ты просто очень сексуально выглядишь, когда весь из себя деловой, в костюме, в галстуке… — признаётся он шёпотом на ухо, даже не подпуская в голос игривую обольстительность, а значит, просто факт констатирует, и это заставляет смущённо прикрыть глаза, отдавая волю голым ощущениям губ на своей шее. — Ещё и вещаешь что-то очень серьёзное, такой у-у-умный, — хихикает он, перемежая слова ласковыми поцелуями. И после такого тему о психотерапевте не удаётся развить. Они неспешно заканчивают завтрак, так и не усевшись нормально за стол, оставшись стоять у кухонного островка после того, как в четыре руки делали французские тосты. Потом наступает время сборов: Пугод после того, как Модди погладил рубашки, трижды проверяет, точно ли утюг выключен, и в итоге приходится запихнуть прибор в коробку и поставить на место, чтобы уж точно наверняка. Когда Пугод завязывает ему на удачу свой же галстук, Модди всё смотрит на него и не может налюбоваться. Руки, в рекордно короткое время ставшие родными, ласково, но уверенно ворочают ткань. Пугод мог бы справиться с этим быстро, но отчего-то растягивает удовольствие — может, для того, чтобы Модди залипал на длинные ресницы, отбрасывающие тени, на обкусанные им же самим губы, на нос, усыпанный еле заметными (и то, только при тщательном осмотре) веснушками, на сосредоточенно нахмуренные брови. — Ты у меня очень красивый, — негромко говорит он и с удовольствием ловит отголоски смущения. — Gracias, — якобы небрежно отвечает он, и на лице появляется улыбка, на которую Модди не обращать внимание просто по определению не может. Он догадывается, что Пугод сказал «спасибо» — то ли на итальянском, то ли на испанском, хвастаясь своим лингвистическим превосходством, но Модди это нисколько не ущемляет: он только гордится доморощенным полиглотом и ласково касается своим носом его. — Готово, — объявляет очаровательно покрасневший Пугод и проводит по галстуку ладонью, задерживаясь на груди. В его руку отзывчиво бьётся сердце Модди, трепещет, и он зачем-то повторяет его действие. Сердце Пугода стучит в унисон собственному, будто бы ускоряется и замедляется в те же секунды, что и его. Завороженные удивительным «открытием», они оба замирают, обращаясь лишь в тактильные ощущения. Ритмичный стук сердец отдаётся в ушах, пульсирует горячей кровью, и от этого становится так тепло-тепло, что Модди не выдерживает и Пугода целует: нежно, осторожно, чтобы не распалиться и костюмы не помять. Тот отвечает мягко, касается языком языка, ведёт шаловливо по нёбу — Модди аккуратно наглеца кусает за кончик, намекая, что подобные действия безнаказанными могут и не остаться. Их руки так и продолжают чувствовать сердцебиение: мгновенно ускорившееся, говорящее даже больше, чем любые слова, о захлестнувших чувствах. Раскрасневшийся Пугод отстраняется, но глаз не раскрывает, только губы облизывает и дышит тяжело, словно кислород они потратили в ноль. — Мы же не опаздываем? — оставив ещё одно лёгкое касание, завершая тем самым поцелуй, для проформы уточняет Модди. Получает в ответ отрицательный взмах головой, и рука с груди пропадает, а Пугод отступает на шаг и наконец-то глаза раскрывает, подмигивает и сообщает довольно: — Если ты продолжишь находиться так близко, ни на какую конференцию мы точно не попадём. — Какая жалость, — притворно расстраивается Модди и вспоминает, что доклад было бы неплохо и повторить — ну так, чисто для профилактики, ведь в своих знаниях об исследовании он уверен. Из квартиры они всё-таки выбираются вовремя, даже не отвлёкшись друг на друга, и успевают спуститься на третий этаж, когда Пугод резко останавливается: — А мы дверь закрыли? — Закрыли, — кивает Модди, уже подозревая, что придётся вернуться, и опережает настойчивую просьбу: — Хорошо, давай вернёмся, чтобы ты проверил. Пугод благодарно кивает, поднимается по ступенькам, перешагивая через две — Модди за ним не поспевает и добирается до их этажа, когда тот уже дёргает за ручку — трижды, на всякий случай. — Убедился? — вздыхает он и мельком проверяет время. Пугод кивает, достаёт телефон и делает несколько фотографий, а потом подходит к нему и берёт за руку, тянет за собой, улыбаясь, будто ничего не произошло, будто такие параноидальные постоянные проверки в порядке вещей. До нужного места они от греха подальше добираются на такси: в час пик на общественном транспорте легко можно и испачкаться, и помяться, а машина, как назло, в ремонте — чек загорелся так невовремя. Быть пассажиром Модди не нравится: никакого контроля над ситуацией, а вот Пугод, кажется, не против, только ногой нетерпеливо дёргает. Ещё бы: в автомобиле он привык приставать к Модди, трещать обо всём на свете, подпевать песням и потягивать энергетик, а сейчас вынужден чинно сидеть на заднем сидении и слушать светские разговоры с водителем, которые приходиться из вежливости вести. Он выскакивает из машины, прежде чем Модди успевает расплатиться, оставив чаевые за скорость — они прибыли даже раньше, чем рассчитывали. — Симпатичное местечко, — выносит свой вердикт Пугод, осмотрев здание университета, где будет проходить конференция. — Хотел бы тут учиться? — подначивает его Модди и берёт за руку, сплетая их пальцы. — Мне мой больше нравится, — уклончиво отвечает он и шагает в направлении входа. — Это ты внутри ещё не был, — поддразнивает Модди, уже бывавший в этом корпусе однажды. — Буквально музей архитектуры девятнадцатого столетия. Красота неимоверная! Оказавшись внутри, Пугод с ним соглашается, но со смешком заявляет, что предпочтёт остаться патриотом своего учебного заведения. С ними здороваются, провожают до гардероба, помогают найти организаторов. Модди узнаёт, что выступает одним из первых, удовлетворённо кивает, недолго обсуждает со знакомым учёным новенькую теорию из знаменитого издания и возвращается к заскучавшему Пугоду. — А ты не знаешь, — понизив голос, спрашивает он, — где здесь туалет? — Пойдём, отведу, — кивает Модди и вежливо берёт его под руку. В уборной Пугод его удивляет: он моет руки, тщательно намыливая их твёрдым мылом. Пять раз подряд, словно одного недостаточно было. — Ты чего? — недоумённый вопрос срывается с губ. — Так надо, — отмахивается Пугод. — Пойдём в зал, скоро начнётся, а я места ещё неправильные выберу… — Не прибедняйся, — усмехается Модди, но послушно проглатывает непонимание. Они усаживаются в первых рядах, но вскоре приходиться оставить Пугода одного. Без маячащей рядом родной макушки старательно задавленный мандраж перед выступлением нахлынул волной, заставляя нервно повторять и так известный текст. Модди, конечно, профессионал, но любые публичные речи даются сложновато: боязнь опозориться перед коллегами и авторитетными лицами никуда не девается. Все доклады перед ним пролетают мимо ушей, практически не задерживаясь в сознании, и он даже оглянуться не успевает, когда наступает его очередь. Модди поправляет галстук, задерживает дыхание и смело выходит на сцену. Едва он ловит восхищённый взгляд Пугода, аплодирующего громче всех, всё волнение исчезает — он знает, для кого будет выступать. И всё правда проходит как по маслу: голос не дрожит, и даже почти подсматривать в листочек не приходиться — все примеры, включая цифры, всплывают в голове сами собой. Ему даже вопросы задают, действительно интересуясь темой исследования. Ответив на всё, он выдыхает расслабленно. — Благодарю за внимание, — удовлетворённо произносит Модди и уходит, провожаемый овациями. Пугод сияет, как начищенный самовар, и выглядит гордо-гордо, всем видом показывая, чей это парень так блестяще выступил. — Ну как? — спрашивает Модди, усаживаясь рядом. Пугод с горящими глазами наклоняется к нему, сжимает руку и шепчет на ухо: — Ты был восхитителен! В груди от такого признания взрываются фейерверки, и Модди не сдерживает радостную улыбку. Они досиживают до конца конференции: Пугод к концу начинает скучать, воровато оглядывается и открывает какую-то игрушку в телефоне. Модди на это только снисходительно усмехается, признательно гладит его коленку — за то, что поддерживает, за то, что искренне старается разделять увлечения, пусть и получается не всегда. Пугод терпеливо ожидает добрые полчаса, пока Модди обсуждает с коллегами поднятые темы, благодарит за комплименты и отвешивает собственные — светская этика научного сообщества. Назад они решают пойти пешком — погода стала лучше, ветер разогнал тучи, оставив лишь пёрышки облаков, и идти вот так, рука об руку, по центральным улицам, обсуждать научные темы, как умные джентельмены, оказывается замечательным опытом. — Давай вино купим, — предлагает Пугод, когда они проходят мимо алкомаркета. — Можно ещё что-нибудь заказать, отпразднуем твоё замечательное выступление и начало выходных. — Заманчиво, — соглашается Модди, гладит большим пальцем тонкое запястье. Постепенно с возвышенных тем они съезжают на повседневные, бытовые, а уже на подступах к дому Пугод замечает разноцветную плитку. Он замирает, прежде чем на неё ступить, и сосредоточенно идёт только по серой, опираясь только на носочки, и бормочет себе что-то под нос. Модди отвлекается на телефонный звонок, чуть отстаёт, продолжая держать Пугода в поле зрения. — Да, отлично, значит, наберу вам в понедельник примерно в два часа дня, — договаривается он и краем глаза замечает, как прохожий плечом задевает Пугода, и тот падает на бок, будто в замедленной съёмке. И почему-то не поднимается, так и остаётся лежать, отчего Модди торопливо суёт телефон в карман и подскакивает к нему. — Теперь мы умрём, — звенящим от страха голосом сообщает он, и его бьёт крупная дрожь, пока Модди помогает ему подняться, усаживает на ближайшую лавочку. — Не умрём, — как можно более уверенно говорит он, но Пугод его будто бы даже и не слышит — он смотрит перед собой, но ничего не видит, погружённый в собственные мысли. — Нет, умрём! — убеждённо шепчет он. — Я наступил на красную плитку, я не справился, — бормочет еле слышно, трясётся и жмурится, стремительно бледнея. Модди испуганно хватает его за плечи, боясь, что тот вот-вот в обморок свалится. — Смотри на меня, — просит он, сам заглядывает в покрытые липкой пеленой ужаса глаза. Пугод ловит его взгляд, мотает головой и выглядит так, будто за ним уже стоит огромная чёрная фигура с косой в руке. Грудная клетка ходуном вздымается, и умные часы пищат, регистрируя крайне повышенное сердцебиение. Модди и самого паника затапливает — видеть такого разбитого, сломанного, кривого Пугода физически больно, и мозг экстренно старается вспомнить, что в таких случаях надо делать. Пугод дышит тяжело, надрывисто, испуганно прижав руки к груди, словно воздуха не хватает и в лёгкие он не поступает. Модди обхватывает его лицо ладонями, обращает на себя внимание, подаётся поближе. — Дыши со мной, — твёрдо, внятно говорит он. Показательно вдыхает, про себя отсчитывая четыре счёта, выдыхает на два, пристально за Пугодом следя. Тот смотрит по-особенному — кажется, что в его вселенной сейчас один только Модди и существует, якорем привязывает к реальности, нормальной и живой. Губы отсчитывают шёпотом цифры, и мало-помалу Пугод начинает за ним повторять, сливая их дыхание в унисон. — Вот так, умница, — хвалит Модди, продолжая подавать пример, и ладони осторожно убирает, вместо этого обхватывая холодные руки, пытаясь их согреть своим теплом. На лицо Пугода медленно возвращается краска, прогоняя мёртвенную бледность, и Модди рискует отвлечься от пристального наблюдения за ним, чтобы достать воду из портфеля, после откручивает крышечку и подносит бутылку к плотно сжатым в испуге губам. — Давай, пей. Маленькими глотками! — велит он, и Пугод послушно выполняет совет, благодарно моргнув. Модди заводит невинную болтовню о котах: они как раз недавно обсуждали возможность завести своего; рассказывает о том, что совсем недавно питомица сестры окотилась, и одного котёнка точно можно забрать. Он даже показывает фотографии, изо всех сил стараясь не показывать, как сильно за Пугода переживает. Тот наклоняется, оживая на глазах, даже с интересом заглядывает в телефон. — Спасибо, — перебивая его, говорит он, и Модди берёт его за руку, качает головой, мол, не за что, но тот упрямо поджимает губы. — Ты меня терпишь со всеми моими… Чудачествами. — Это не чудачества, Пугод, это симптомы, — вздыхает Модди и, поддавшись внутреннему порыву, гладит его, как маленького ребёнка, по голове. — Может, всё-таки обдумаешь поход к специалисту? — Может, — не спорит он, и по глазам видно: не в отмашку, лишь бы Модди отцепился, сказал, а правда задумается и порассуждает сам с собой. — И всё равно спасибо, — настаивает он и кладёт свою встрёпанную голову на плечо, прикрывает глаза и случайно под дыхание подстраивается: их грудные клетки вздымаются и опускаются одновременно, и сердца, наверное, тоже поймали один ритм. И, пока они дышать в унисон будут, ничто не сможет сломать хрупкую, но уверенно прорастающую любовь. И разве это ли не важнее всего?