Белые лилии и терновые ветви

Не предавайся греху, и не будь безумен: зачем тебе умирать не в своё время? Ек.7,17

Застучали рельсы под тяжестью первого утреннего поезда. Кто-то громко хлопнул дверью на этаж выше. Через пять минут зашумит вода в кране, через пятнадцать засвистит чайник. Через сорок пять минут хлопнет еще одна дверь. Через час рельсы снова застучат. Кого-то рутина утомляла и огорчала, его — никогда. Люди хотят быть счастливыми, закрывая глаза на то, что так же, как на любое действие найдется противодействие, на любой подъем найдется спад, и поэтому в большинстве своем не замечают, что для того, чтобы ощущать постоянное удовлетворение, человеку нужно не приходящее и уходящее удовольствие, а стабильность. Покой. Повторяющиеся ритуалы, какими бы скучными и простыми они ни были. Засыпая, он знал, что утром на кухне его будут ждать все та же кружка и все тот же чай. Просыпаясь, он знал, что вечером вернется домой в то же, что и всегда, время. Несмотря на то, что порой ему казалось, будто бы он вполне мог жить и на тахте, стоящей за книжным шкафом в его кабинете, для него все-таки важно было иметь что-то свое. Кабинет принадлежал церкви, как, впрочем, и его квартира, если так рассудить, однако для него разница между крохотной, заставленной книжными шкафами, комнатой, доставшейся ему «в наследство» по долгу службы, и квартирой, предоставляемой ему, как местному священнику, была колоссальной. Своя постель, свой чайник, своя кружка и даже будильник — этого у него никто не отнимет, к нему никто не заявится без спроса, не отберет. Это принадлежит ему. Он знал, как ценно то, что принадлежит тебе одному. Об этом он думал каждый раз, когда закрывал на ключ дверь, покидал дом и проходил один и тот же путь, занимающий — если, конечно, не сломается светофор на перекрестке — ровно семь минут. Девять, если на улице льет дождь, что в их краях случалось часто. Тринадцать, если температура внезапно опустилась ниже нуля и дорога до церкви покрылась льдом. Все должно было происходить по расписанию. Он появлялся на пороге церкви за полтора часа до первой Святой Мессы и за час до утренней молитвы, и редко допускал мысль о том, нужно ли это было кому-то еще. Это было нужно ему. Вера предполагала служение, служение — постоянность. Этой причины было вполне достаточно. Леви редко раздражала чужая непунктуальность или склонность к беспорядку. Правда, редко. Почти никогда. Порой ради этого приходилось сжимать зубы и напоминать себе о том, что их церковь не была аббатством, и никто из ее служителей не обязан был вести монашеский образ жизни, но все же Леви справлялся с тем, что его взгляды и привычки порой не разделяли. В случаях же, когда мысли становились невыносимо навязчивыми и упрямыми, тяжелыми, как серые, свинцовые тучи за окном, он прибегал к молитве. «Каковы мысли в душе человека, таков и он,» — повторял Аккерман, прося прощения за гнев и уныние. «Господь знает мысли человеческие,» — напоминал он себе, раз за разом прерывая поток размышлений. Это помогало. Не успокаивало окончательно порой, но заставляло угомониться и остановиться — и Леви этого хватало. В церкви все всегда было одинаково. Одинаковыми были даже празднования Рождества и Пасхи — и каждый год он выслушивал речи о том, что священник, родившийся в один день со Спасителем — просто чудо для своей паствы. Леви не помнил, радовали ли его хоть когда-то эти поздравления, зато точно знал, что никогда, по крайней мере, в сознательном возрасте, не отмечал свой день рождения. Друзья пытались приносить ему торт и подарки, кажется, всего пару раз, но быстро понимали, что никаких результатов это за собой не повлечет. Дня рождения у Аккермана не было. Он даже не знал, настоящая ли дата стояла в его документах — впрочем, это было не так уж важно. У него было Рождество. И паства. И даже собственный кабинет, где можно было провести остаток праздника, когда церковь пустела. Будние дни отличались друг от друга еще меньше, чем праздники. Порой Леви казалось, будто каждый его шаг повторял тот же шаг днем ранее, но и в этом он видел своего рода порядок. Отсутствие новизны быстро перестало расстраивать — знакомые и друзья порой подшучивали, что Леви состарился на тридцать лет раньше положенного, но его это не обижало. Если старость значит необходимую для понимания простейших закономерностей жизни мудрость — пусть будет так. В конце концов, кажется, он не так уж и ценил молодость. Зато он ценил чистоту и тишину, и именно это он получал в награду за раннее пробуждение и утреннюю молитву. Если у него оставалось время перед литургией, он проводил его в своем кабинете, и даже тогда тоска не догоняла его. Порой Леви казалось, что она перестала гнаться за ним в тот день, когда он переехал сюда и получил место в этой церкви. С того самого дня все было хорошо. Все было правильно. Леви не думал о прошлом, как и о будущем — он думал о реставрации местного органа, о запылившихся витражах и о большой деревянной входной двери, которую нужно было обязательно починить до зимы, чтобы прихожане и служители церкви не замерзли до смерти еще до Рождества. По утрам церковь редко была заполнена. Едва вмещавший в себя сотню прихожан, богослужебный зал часто пустовал на две трети, реже — на половину. Это могло бы угнетать того, кто ошибочно ищет в этой «карьере» — хотя это слово к своему роду деятельности он применял крайне неохотно, — славу и почет, но Леви это почему-то вовсе не угнетало. И все же он не осуждал подобные желания, пускай и знал, чего ему нельзя было хотеть. С этим было довольно легко смириться, хотя он, в целом, не помнил, чтобы ему приходилось всерьез с чем-то мириться — ни в своей вере, ни в своем деле. Он давно, еще до сутаны, до этой церкви и какой-либо церкви вообще, научился простой истине — чтобы что-то получить, нужно чем-то пожертвовать. Жертвовать желаниями оказалось проще всего — что стоит лишиться того, чего на самом деле у тебя никогда не было? Леви не знал, почему другие хватались за несбывшиеся или несбыточные желания, но своих ему точно было не жалко. Он не жалел о том, чего не имел, как не жалел и о пустеющей трети зала. Вступительное слово, литургия, исповедь. Все просто и даже довольно быстро, тем более, когда делаешь это почти каждый день. Пока происходил ритуал, все внимание Леви было обращено только к нему. Слова, которые он произносит, движения, которые совершает, наставления, которые дает — все это было его работой, пускай и рутинным, но все же долгом, и выполнять его Леви хотел так хорошо, как только мог. Нельзя называть себя хорошим человеком или работником, чтобы не зазнаться, думал он, но всегда нужно стремиться к тому, чтобы быть лучше. Так он и делал. Так было правильно. Он не рассматривал прихожан, стоя за кафедрой. Не только из-за своей погруженности в дело, но и потому, что знал — люди не хотят, чтобы на них смотрели. Не сейчас. Сколько бы человек ни пришли на службу, для каждого из них в ней было что-то личное, сокровенное, и рассматривать это было нельзя. Леви не знал, насколько хорошо он понимал людей, но он чтил святость права человека на это короткое уединение так же, как чтил свою церковь. Только после завершения литургических обрядов и молитвы он позволял себе рассмотреть пришедших. Хотя, если быть до конца честным, он скорее просто окидывал взглядом уже знакомые лица, отмечал для себя, кто пропустил службу, чтобы в следующий раз учтиво — как и полагается — поинтересоваться, не случилось ли чего серьезного, и, конечно, чтобы в случае чего увидеть тех, кто пришел в церковь впервые. Последний пункт обычно был чисто формальным — Леви любил свою церковь и паству, но не врал себе о том, что это место было до того увлекательным, чтобы завлекать толпы туристов или хотя бы случайных проходимцев. Это имело свои плюсы, но по большей части это было простой данностью, неизменным фактом, и Леви не предавал ему ни негативной, ни позитивной окраски. Сегодня, однако, все было немного иначе — молитва едва успела завершиться, когда его взгляд вдруг зацепился за фигуру в толпе. Не то чтобы Аккерман обладал исключительной способностью запоминать лица, и не то чтобы его паства была столь мала, что он мог вспомнить каждого посетителя церкви за все годы своей службы, но этот точно был новым. В то же время Леви не мог бы сказать и того, что он совсем уж плохо запоминал лица — скорее, не видел в этом особого смысла и не прикладывал к этому никаких усилий, но этого он бы запомнил. На голову — или, кажется, даже две — его выше, светловолосый и строгий, выглядящий, словно сошел то ли с обложки журнала, то ли со страниц книги про бравых рыцарей. Леви таких не любил. Слишком идеальные, слишком правильные, почти что образцовые — за этим всегда крылось что-то плохое, он знал, и не мог избавиться от фантомного чувства тревоги, сколько бы ни учил себя не судить книгу по обложке. Хуже стало, когда Леви заметил, что он не собирается уходить. «Рыцарь» не подошел к нему сразу, но стало заметно в ту же секунду, как служба подошла к концу, что он ждет — кого-то или чего-то, неважно. Аккерман гнал от себя подобные мысли, знал, что нельзя думать о других плохо — а его мысли сейчас явно нельзя было называть хорошими, — но ничего не мог с собой поделать. Мысли о новом прихожанине, словно отблески витражей в солнечный день, проблескивали в голове даже тогда, когда он разговаривал с теми, кто приходил к нему каждое утро — или, по крайней мере, каждое воскресенье. Он знал, о чем они хотят поговорить — все разговоры всегда были одинаковыми. Только в Вашей церкви мы находим покой, святой отец. Какая же красивая сегодня звучала речь, святой отец. Куда же катится мир, святой отец? Леви слушал их, но не задумывался о том, что именно они говорят. Он кивал, соглашался, тяжело вздыхал, когда приходилось, но старался не брать на себя тяжесть тех мыслей, что не давали покоя гостям его церкви. У всех них были свои беспокойства, тревоги и целый мир за стенами церкви. У него был нуждающийся в реставрации орган, запылённые витражи и большая деревянная дверь на входе, которую нужно было починить до первых холодов. Наверное, думалось ему, каждому человеку нужно о чем-то беспокоиться — этих беспокойств ему было достаточно. Долгие беседы с ним вели редко — с годами Леви понял, что говорить с ним в принципе никому не хотелось, зато почти все принимали его молчаливость за умение слушать. За ценными советами и терапевтическими беседами шли к мозгоправам, к нему же приходили, чтобы наконец почувствовать себя выслушанными — и Леви слушал. Поначалу он не был уверен в выигрышности этой стратегии, но, к его удивлению, за столько лет она ни разу не дала осечки. Сегодня слушать стало чуть труднее, чем прежде. Кивая на заверения очередной прихожанки о том, что в мире все нынче не так, Леви из раза в раз ловил себя на том, что взглядом ищет новую, но уже отчего-то — Леви с первых секунд предпочел думать, что все дело в его росте и пиджаке, слишком легком для этого времени года, — запавшую в память фигуру. Потребовалось совсем немного времени, чтобы понять — Леви не ошибся. От мысли о том, что Аккерман просто не замечал его прежде, не осталось и следа. Он и вправду не был здесь прежде — по крайней мере, для человека, который пускай даже редко посещает эту церковь, он слишком заинтересованно рассматривал ее интерьеры. Сектант, сразу подумалось Леви. Или, что еще хуже — какой-нибудь искусствовед или историк, который дождется, когда церковь опустеет, и завалит его вопросами о ее основании и постройке, о том, кто работал над витражами и откуда для ее возведения везли материалы. Леви тихо выдохнул и легко, заведя руки за спину, ущипнул себя за запястье. Опасливость, как оказалось, было труднее всего из себя вытравить — не помогали ни молитвы, ни годы, проведенные там, где никто уже не стремится тебя обидеть даже самым невинным образом. А Господь, тем временем, знал мысли человеческие. И его тоже. Пускай приходит и спрашивает, про себя думает Леви, заглушая другие, неправильные мысли. Это его работа — отвечать тем, кто приходит и спрашивает. Это благо — просвещать тех, кто приходит учиться. Пускай спрашивает. Леви, может быть, и сам поучится у него чему-нибудь — тому, например, что он сам выдумывает чужие дурные намерения. Диалоги становились короче, зал — тише. Леви прекрасно ориентировался во времени и без часов, никогда не опаздывал и не давал себя задерживать, но сейчас, чувствуя на себе взгляд из толпы, он понимал, что сегодня будет вынужден отступить от своего привычного расписания. Это слегка тревожило — ничего плохого в этом не было, но каждый раз, когда что-то шло не так, как было запланировано, Леви чувствовал себя беспокойно и неуютно. Словно бы кто-то вдруг начинал косо посматривать на все то хрупкое равновесие и порядок, что он выстраивал годами, намереваясь вот-вот его разрушить. Аккерман приучал себя не переживать по мелочам, и все же предпочитал, чтобы все происходило так, как должно происходить. Леви ценил чистоту, тишину и порядок. И он не нервничал от перспективы того, что его распорядок дня сдвинется на каких-то жалких пятнадцать минут, но что-то в этом все равно не давало ему покоя. Леви никогда не любил ожидание и неизвестность, пускай и скрывал это если уж не всю сознательную жизнь, то хотя бы в последние годы службы — человек, посвятивший свою судьбу церкви, должен был обладать терпением, или, по крайней мере, уметь притворяться, что обладает, в той степени, в которой эта невинная ложь не принесет никому вреда. Благо, в этот раз ему не приходится так уж долго ждать. Незнакомец одновременно и подтверждает все его догадки, обращаясь к нему, стоит залу окончательно опустеть, и опровергает их, озвучивая скромную просьбу, которая стала причиной его долгого ожидания. Леви едва успевает с прежним недоверием — а теперь еще и с легким недовольством — подумать о том, что он все-таки выше его как минимум на полторы головы, когда его мысли перебивает низкий, спокойный голос: — Кому я могу рассказать о своих грехах?