Победа - это она

Виктóр и Виктóрия означает победа. Должно быть, внимательные родители, погибшие у обоих в возрасте, когда дети даже чихают только наполовину, желали именами пророчить двум зародышам быть первыми во всём. Их родителей называли именами, значащими трудолюбие или грех, и молодые и наивные считали своих матерей виноватыми во всех неудачах в жизни, а их матери своих матерей, а их… Если судить жизнь по круговороту значений людских имён, можно с ума сойти всем восьми миллиардам. Останется только вселенной схлопнуться, чтобы не нарушить гармоничное неведение космоса. Это были нетрадиционные любовники. Колоритность их отношений состояла в одинаковых именах, абсолютно полярных взглядах на жизнь и общей любви к метафорам. Возможно, только последнее и являлось причиной их сложившегося союза, хотя «союзом» это называлось только из их уст. Общие друзья, соседи, дальние родственники и коллеги по работе это называли «борьбой за лидерство». Если два барана сталкиваются лбами, остановить их может только смерть - такое окончание обещали Виктору и Виктории. В чём-то они были правы. Занимаясь живописью, Виктория игриво спрашивала мужа о его отношении к своему увлечению. Он кивал без слов, а под светом луны аккуратно поправлял мазки, чтобы испортить каждые шедевры, которыми она жила. Виктора не устраивало стремительное увеличение пачки купюр, что зажимали тонюсенькие пальчики, оттого и портил картины. Она же исправляла ноты на желтых листах, пока ошивался в её мастерской. Виктор уже несколько лет подряд работал над одной и той же пьесой. Сколько раз он перечитывал собственные закорючки на пюпитре, придерживая поломанный монокль, столько же капель воды в проливе Ла-Манш, куда ездили отдыхать во время коротких отпусков, лицемерно улыбаясь палящему солнышку. Виктор предпочитал подыхать от жары под зонтиком, чем признаться жене, что плевать хотел на солнце и пляжи, и вообще предпочитает проливные дожди со стаканом пива в местном пабе. Любовью в их доме и не пахло, как и в словах, и в поступках, и во всяком остальном. По правде говоря, они и друг другу наедине ни разу не говорили подобных слов, и не испытывали никаких тёплых чувств ни к чему, кроме собственного отражения в зеркале. Словно котята, которых схватили за шкирку, застыли на месте и не шевелятся, ожидая, что жизнь им подкинет вариантов для любви, о которой мечтают, только чтобы не выходить за рамки общественных норм. Это не делало ни одного, ни вторую плохими людьми. Пока человечество лезло из кожи вон ради громких слов и красивых поступков, они наслаждались собой. Наслаждались собственными ненавязчивыми мыслями и идеями, даже находясь на ненавистном Ла-Манше; были рады побыть наедине с собой, чтобы построить новое приятное ожидание и не боялись разочарований. И пока окружающие косились на ободранное платье, в котором Виктория бродила по ледяному дому, она улыбалась своим картинам, даже если они отвратительны. Встречая такие же взгляды на своём поломанном монокле, Виктор чуть не плакал от удовольствия, с которым вёл смычком по стальным струнам. -Не унывай, когда я сгину, друг, - Смеялась Виктория, выпроваживая мужа из своей спальни. -И не подумаю, - кивал он и закрывал за собой тяжёлую дверь. Они оба знали о ночных проделках второго. Конечно, знали. И всё-таки ни разу не было такого, чтобы Виктор отчитал жену за вредность, а та в ответку бросила ему одну из испорченных картин с обвинениями, скорее, наоборот. Замечая кривые мазки или лишние закорючки, они по-доброму улыбались и принимались по новой за долгую упорную работу. Скоро они стали друг другу оставлять послания, а по утрам говорить об избалованном домовом, что просит у них молоко. Так и стали оставлять друг другу стакан молока в комнатах, чтобы пакости приносили больше удовольствия. У них были прекрасные соседи - Фергюс и Агата - среднего возраста парочка, встретившаяся в пеленках и в них проводящая каждые сутки. Громко пели колыбельные пятерым детям, готовили огромные ужины, состоящие из разнообразных блюд и укладывали детишек в одной комнате, поглаживая кудрявые волосы. В этом-то доме и пахло любовью, как нигде. От каждого разносилось громкое «люблю» родителям и сёстрам, и породистой собаке, и всему, что есть на свете. Это приторное слово было и в песнях, и в игрушке, которую укладывали с собой под одеяло перед сном, и в подушках, что летали после полудня в безумной игре. О том, какими вырастут эти дети, в маленьком городке ходили легенды. Старшего сына называли гением за его страсть к анализу, среднюю дочь обрекли моделью за ноги от ушей и аккуратный носик. Все они были на одно лицо, и все президенты и директора, звёзды и лауреаты нобелевской премии в перспективе. Наверное, одна эта семья могла предотвратить апокалипсис. А какие они устраивали застолья по любому поводу… Вилки в руки не брали только мэры, и то, только потому что ели ложками. Эти же мэры наглаживали набитые до треска ниток на рубашках животы, обещая этой семье выдать дом за одну только индейку под соусом, а потом в душных кабинетах проверяли чеки на оплату их счетов, но, как говорится, на всякий случай. Как ни старались, найти ничего не могли, и затем просто приносили нарисованные карандашом неверные счета. Что касается Фергюса и Агаты… Окутав весь дом чистотой намерений, благословением Божьим и семью сердцами на одного, они ложились спать под разными одеялами, чтобы друг друга не видеть. Ждали с нетерпением заката, чтобы прикрыть глаза и подумать об упущенных возможностях. Агата мечтала петь в баре, а Фергюс потратил деньги, которые хотел пустить на учёбу в вузе. Фергюс мечтал смотреть в подзорную трубу и открывать звёзды, а не нюхать присыпку, как наркоман, без остановки. Оба положили свои мечты, чтобы воспитать в своих детях стремления к тому, что у самих не получилось. Жаль, что не вышло. Их старший в подполье был пьяницей, каких свет не видовал. За бутылку продавал мелкие вещи с протертых до блеска полок, лишь бы не слушать вечные шестеренки в голове. Горе от ума - он спился, чтобы не оказаться в психушке от собственных размышлений, и - простите за разочарование! - так и помер в подворотне недалеко от любимого бара. А что касается будущей модели, длинные ноги до подиума так и не дошли. В шестнадцать лет сбежала из дома и слышать не желала о платьях и каблуках. Встретила старость в грязных ботинках с седьмым ребёнком на руках, и всё, чему научилась - стирать замызганное шмотьё и его потом гладить старым утюгом. Остальные закончили примерно так же. Наши победители были единственными, кто не ходил на застолья и внимания не обращал на показушную любовь. Променяли общество на деньги и собственные желания, иногда даже забывая помыть за собой посуду. Когда кто-нибудь произносил эти имена - Фергюса и Агаты - на работе или в магазине по соседству, они оба вскидывали брови едва ли не до потолка и спрашивали, шутя: «Это те, у которых на каждый счёт по ребенку?». Им лицемерно улыбались, а затем отворачивались в сторону. Злости в их шутках не было - просто жить привыкли ради себя. Когда все пятеро соседских детей поуезжали в другие города или на кладбища, а старики погибли от страшных болячек, Виктория стала замечать, что молока в комнате мужа стало часто не хватать и картины перестали походить на детские рисунки. Первые месяцы она всячески намекала мужу на халтуру «домового», а он только пожимал плечами и мило улыбался ей. Решив, что Виктор сгинет первее, она стала за ним ухаживать тёплым чаем, принялась ложиться с ним на ночь в одну постель и прятаться в мастерской, чтобы подглядеть за ним. Муж тихо спал, укутавшись двумя одеялами, и до самого утра только грудью и шевелил, глубоко вздыхая от жары под собственной крепостью. Прямо спросить она боялась, и стала его оплакивать, сама не понимая, почему. Год спустя Виктор забросил пьесы, провоцируя этим горем новые болезни, а Виктория продала несколько картин музеям и коллекционерам. Их общему состоянию под старость лет - хотя заработано оно было лишь женой - завидовали и коллеги на работе, и общие друзья, и соседи. В общем, их зависть была вызвана непониманием - два идиота это богатство хранили под матрасами, не притрагиваясь. Отбирали у бедняков возможность избавиться от голода, и сами не пользовались подарком судьбы. Они не имели детей или накопительных счетов в банках, не тратились на новое тряпьё и не вкладывались в общий дом. Покупали средних цен еду и ели вместе, обсуждая Ла-Манш и красоту его пляжей. «А куда их девать?» - отвечали они на вопросы о бумажках с цифрами. «Действительно, - отмечали любопытные бедолаги, - некуда». В один из последних дней Виктория прилегла на плечо мужа, разглядывая яркие фонари через окно, хотя никогда такого не делала. Она притихла, слушая его тяжёлые вздохи и считая их про себя в боязни больше не услышать. Нерадивая жена прожила для себя целых полвека, бок о бок с тем, кто тоже жил для себя и вместе с ней пророчил ненастоящему счастью крах. Они оба знали, что настоящее счастье - вот оно, в стенах их дома, где пахнет удовольствием, а не любовью. Он вдыхал ее ароматы, прикрывая морщинистые веки, как и всегда. И в первый, и в последний день, он считал этот запах своим убежищем и ядом, а её тоненькие пальцы с купюрами мечтал разглядеть под моноклем. Он дал Виктории подумать, что она умнее, хотя на самом деле всё было совсем наоборот. -Окстись, Виктор, - пуская из глаза первую в жизни слезу, шептала она мужу, - Зачем ты дал мне победить, раз сам от этого вот-вот сгинешь? -Виктория - значит победа, - спокойно сказал он, аккуратно разбирая колтуны ее волос, - Как ещё было мне тебя завоевать, если не дать победить?