Хозяйка перекрестков

      Этого не могло быть.       Этого не должно было случиться. Никогда. Никогда. Только не с ней.       Она была полна жизни. Она была самой жизнью. Такие, как она, не должны умирать…       И все же…       Ремус запомнил на всю жизнь, на все последующие жизни, это оттиснулось-выгравировалось на внутренней стороне век, отпечаталось в душе навсегда.       Он не знал, почему повернулся к ней именно тогда — будто что-то потянуло, дернуло, некий инстинкт, скорее волчий, чем человеческий. Счет шел на секунды, а ему казалось — время замедлилось, тягучее, как резина.       Тонкс смеялась. В битве со своей теткой она стала почти ее копией: волосы почернели, удлинились, стали виться, глаза вспыхнули теми же жуткими безумными огнями, черты лица изменились: Беллатрикс сражалась с собой, только моложе на вид, и со стороны это было пугающе и завораживающе — две ведьмы Блэк, и ни одна не уступает другой. Вся неуклюжесть Доры исчезала, как только она вынимала волшебную палочку для боя.       Она была сильной ведьмой, ловкой, быстрой, ее переполняла магия рода Блэк, особенно сильная в Белтейн, но…       Но Белла была опытней.       В грудь Тонкс ударила зеленая вспышка. Смех застыл на губах. Медленно она падала назад, медленно, медленно… так Сириус падал в Арку Смерти… и тоже смеялся… и Люпин тоже не мог ничего сделать…       Время остановилось. Мир погас — падая куда-то следом за женой, Ремус понадеялся, что это тоже смерть, что убили и его, потому что как может быть по-другому? Зачем — по-другому?..

***

      Открыв глаза и увидев стены палаты в госпитале святого Мунго, он чуть не завыл — остановила только невозможная надежда, зыбкая, но… Можно было вставать или нельзя, Ремусу было плевать; получилось встать плохо, кое-как он вышел в коридор, не зная, куда вообще идет, и там его окружили колдомедики. Они говорили что-то, он не слушал, что.       — Где моя жена?       Целители притихли — будто кто-то выключил звук, но снова заговорили свое «не волнуйтесь», «вернитесь в палату», «вам пока нельзя ходить»…       — Где — моя — жена?!       Он был готов вцепиться в горло каждому из них, даже молоденьким девчонкам-стажеркам, лишь бы узнать, лишь бы сказали — и тут увидел Андромеду Тонкс в самом конце коридора. Увидел, и понял все без слов, только по ее глазам — бесконечно пустым, черным, страшным.       И тогда, опустившись на колени, завыл.

***

      Ремус сразу влюбился в нее, как только увидел. Увидел — и перед глазами словно расцвел фейерверк. Или дивный цветок, растущий в ночь середины лета. В Нимфадору невозможно было не влюбиться: в ее яркость, ее веселость, ее храбрость, ее смех, ее шутки, ее ворчливую заботу, ее очаровательную наглость, ее молодость, ее нежность — она выпускала колючки, но под ее колючками пряталась нежная душа девочки, любящей весь мир.       Ремус сразу влюбился в нее, но понимал, что она не для него, что такие девушки не могут быть с мужчинами почти вдвое старше, беднее и — главное — с оборотнями. Ему было достаточно любить ее со стороны, быть рядом с ее ярким сиянием, и все. Но не общаться с ней он не мог, избегать ее — тем более. У них были совместные патрули. Муди почему-то решил, что они идеальный боевой дуэт, и на самом деле оказался прав: они прекрасно дополняли друг друга. Люпин был опытней, Тонкс была быстрее. Он тоже не был медленным, но она была особенно быстрой и ловкой, никто бы в Ордене с ней не сравнился — и была слишком решительной, порывистой, безрассудной. Ремус должен был держать в узде это безрассудство, направлять ее энергию в нужное русло.       Конечно, они сблизились. Они не могли не сблизиться, тем более, что и вне патрулей все чаще собирались вместе — почти вдвоем. Третьим был Сириус, который, тоскуя взаперти в доме на площади Гриммо, всеми силами пытался подольше задержать рядом любимую племянницу и лучшего друга. И первым заметил, что Люпин в нее влюблен.       Когда Сириус погиб, Тонкс была в шоке — иначе не назвать, и тогда Ремус сидел с ней, осторожно вытаскивая из депрессии. Тед Тонкс не просто разрешил, сам почти попросил Люпина помочь его дочери, сказал, что целители справятся с телом, а вот с душой…       Люпин справился. Тонкс справилась — если бы она не хотела выкарабкаться, ничего бы не получилось, но она хотела жить, и смогла жить. Когда она вернулась в норму, их отношения тоже вернулись в прежнее русло, казалось бы — но теперь все было иначе.       Когда Ремус получил задание уйти к оборотням и пожить среди них, Тонкс пришла к нему домой. Впервые. Сказала, что попрощаться, и ничего особенного не происходило, пока они действительно не попрощались, и тогда она сказала «если ты умрешь, я никогда тебя не прощу». И уже ему в спину, когда он аппарировал, прилетело ее:       «Я люблю тебя».       Когда Люпин вернулся, ему показалось, Тонкс жалеет о тех своих словах, но он все равно выждал удобный момент, чтобы остаться с ней вдвоем, и сказал, что тоже ее любит, и что сделает все, чтобы она была счастлива.       Они были счастливы. Хотя жениться, по мнению Ремуса, не стоило — пока длится война, Тонкс было совершенно ни к чему связывать себя с оборотнем официально, они могли жить вместе без брака, только пока брак представляет опасность; он же не отказывался от своих слов, от клятв верности, от обещаний, что защитит ее любой ценой… Но она хотела непременно скрепить их союз браком, и Ремус сдался, узнав, что церемония нужна не просто для документов: только вступив в законный брак, представители семейства Блэк могут заключить еще один союз, кровный.       Это они тоже сделали.       А потом появился Тедди, и это был апогей счастья, хотя ребенок в разгар войны был совершенно не вовремя, и Люпин старался предохраняться, и Тонкс старалась, но всего один раз оба забыли. Тогда Ремус обрадовался не только ребенку, но и тому, что благодаря беременности Дора перестанет выходить на патрули и на работу, и побудет в безопасности хотя бы немного.       Вот только ее тянуло к опасности, она нуждалась в риске, как в пище и воде, риск был ее стихией, и…       «Живи быстро, умри молодым», — смеялась она, напевая рок-н-ролл. Будто сама себе напророчила: жила быстро, и…       Ей было всего двадцать пять.       Неужели это был конец?       Как могут умирать такие молодые люди, влюбленные в жизнь, горящие, спешащие жить?       …«я бы могла продать душу, чтобы его вернуть», — вдруг ярко мигнуло воспоминание. Тонкс сидела на кровати, подтянув колени к груди и обняв их, сжавшись в комочек. Серые, потерявшие все краски волосы падали на лицо.       «Я бы могла продать душу».       Тогда Люпин сказал, чтобы она не говорила такие глупости, но Тонкс, мотнув головой, сказала, что это не глупости. Это магия. Древняя, известная только чистокровным, и то не всем. Люди, связанные друг с другом кровью, могут продать душу, чтобы вернуть погибшего. Погибшего, в ком течет та же кровь.              Конечно же, она этого не сделала.       Но если это было возможно…       Они же смешали кровь, когда поженились…

***

      Идти к Андромеде Люпин боялся — с меньшим страхом зашел бы в логово Сивого. Сивый не стал бы смотреть на него такими ужасными глазами и молчать: «это твоя вина». Но Ремус пошел к Андромеде, как только его привели в чувство, влив в него по меньшей мере пять литров успокоительных зелий. Медлить было нельзя.       Как он и думал, Меда все еще находилась в Мунго, в палате своей дочери. Кровать, на которой лежала Тонкс, скрывала ширма, что вызвало у Люпина облегчение — больше всего на свете его пугало, что он увидит ее мертвой. Даже думать о ней, как о мертвой, было невозможно.       Андромеда сидела в кресле — неестественно прямо, так, что у Ремуса появились ассоциации с королевой на троне. Ее невозможные черные глаза обожгли Люпина яростным пламенем, но больше она ничем не выдала неприязни. Ничего. Никаких эмоций, даже слез. Ровная осанка и страшные глаза.       Ремус медленно опустился перед ней на колени, на что Андромеда смотрела так же безразлично.       — Прошу вас, — сказал он, — расскажите мне одну вещь.       Только тогда она будто бы удивилась, вскинув бровь.       — Какую?       — Я могу продать душу, чтобы вернуть ее?       Меда вздрогнула всем телом.       — Ты знаешь?       — Когда-то Дора обмолвилась… неважно. Я могу?       На лице Андромеды отразилась внутренняя борьба. Она побледнела еще больше, хотя казалось — больше невозможно. Черные глаза выступали на белизне лица космическими безднами, в которых падали и сгорали звезды.       — Можешь, — наконец кивнула она. — Вы провели обряд. В тебе есть ее кровь. Но ты понимаешь, что это значит?       — Мне все равно.       — Думаешь, она тебя простит?       — Мне все равно, — упрямо повторил Ремус. — Вы расскажете мне, что делать?       — С моей стороны это будет верхом эгоизма — отправлять на смерть человека ради жизни моей дочери, — Андромеду мелко трясло. Что творится у нее внутри, Люпин не решался даже представить. — Я не имею права. Вы тоже чей-то ребенок. Вы мне не чужой.       — Если не расскажете вы, я аппарирую на площадь Гриммо и найду там книги или какие-то записи об этом. Но это займет больше времени.       Андромеда зачем-то метнула взгляд на часы, которые показывали около десяти вечера. На небо — растущую луну не скрывали облака.       — Я умоляю вас, Андромеда, — сказал Люпин. — Вы не погубите мою жизнь, вы ее спасете. Нимфадора — и есть моя жизнь. Мое все.       И тогда миссис Тонкс начала говорить.

***

      В полночь Ремус стоял на перекрестке четырех дорог, месте, подвластном Гекате, богине магии, покровительнице ведьм. Фонари казались желтыми глазами ее псов, следующих за ней по пятам. Ясное небо сияло мириадами звезд: Люпин безошибочно разглядел Сириус и ему показалось, что друг видит его сейчас. Туманность Андромеды выглядела укоризненно.       Окна старинных зданий, выстроившихся по обеим сторонам улицы, напоминали глазницы черепов. Ветер доносил до слуха странные шорохи и скрипы, словно где-то в глубине домов таились невидимые существа. Красная трубка одинокого таксофона тускло мерцала в свете фонарей.       Ночь была теплой, но Люпин чувствовал холод. Или ничего не чувствовал.       Закатав рукав, он решительно ударил по запястью атамом — лезвие из обсидиана, рукоять из кости: Андромеда специально дала его зятю. Можно было обойтись обычным ножом, но она сказала, лучше так.       На пыльную дорогу упали капли крови.       — Ἀποτρόπαια, Ἐννοδία, Χθωνία, Φωσφόρος, Λαμπαδηφόρος, Τριοδία, Τριοδίτης, Τρίμορφε, Σωτηρία, Πρόπολος, Προπύλαια, Κροκόπεπλος, Κουροτρόφος, Κλειδοῦχος, тьмы царица, ночи владычица, свет несущая, несчастье отвращающая, спасительница триединая, служительница подземная, кормилица в шафранном пеплосе, хранительница ключей, — заговорил Ремус, — услышь меня, богиня, услышь, демоница, услышь, хозяйка магии, ибо душу свою я принес тебе!       Вдалеке залаяла собака. Лунный свет протянулся лучом на дорогу. Медленно из него появилась женщина — темнее ночи. Сотканная из тьмы, живая тьма, но глаза у нее были светлые.       — Душу принес?       Голос звучал безразлично. Совершенно. Ремус протянул руку, из запястья которой еще сочилась кровь.       — Принес. Но не просто так.       — Будто кто-то станет продавать душу просто так, — усмехнулась богиня. — Всем что-то нужно. Сила… власть… деньги… могущество… что нужно тебе, волк?       Люпин вздрогнул — конечно, она не могла не знать, что он оборотень, она знала все, но это «волк» прозвучало, как удар хлыста.       — Верни жизнь моей жене, — быстро сказал он. — Мне нужно это. Верни ее, владычица, ты можешь, ты повелеваешь смертью и магией, ты можешь! — пришлось укусить себя за щеку, чтобы сдержаться. Андромеда говорила, что нужно вести себя спокойно. Восхвалять Гекату, но не пресмыкаться. Восхищаться ею, но не льстить. Бояться ее, но не демонстрировать ужас.       — Я могу, — согласилась Геката, взглянув на Ремуса с интересом. — Значит, вернуть тебе твою жену? Что, если я могу предложить тебе кое-что получше?       В один миг она оказалась совсем рядом. Ремус замер: хотелось отстраниться, но этим он оскорбил бы богиню. Геката провела рукой по его щеке.       — Я также богиня луны, — сказала она. — Что, если я заберу твое волчье проклятие? Что, если ты станешь человеком? Обычным магом?       — Нет, — Люпин даже не задумался. Излечиться от ликантропии он хотел лет до десяти, пока не осознал полностью и не принял, что эта болезнь неизлечима. Постепенно он принял и то, что с ликантропией можно жить, особенно когда появилось аконитовое зелье.       С ликантропией можно было жить. Без Тонкс — нет.       — Вот как? — Гекате, казалось, понравился такой ответ. — И ты не хочешь воскресить кого-то другого? Например… свою мать?       Рядом с богиней появилась тень, в которой Ремус узнал Хоуп Люпин. Мама… конечно, он хотел воскресить ее. Всегда хотел. Каждый день.       Но…       — Я пришел сюда за своей женой, — четко проговорил Ремус. — За Нимфадорой Люпин, в девичестве Тонкс, дочерью Эдварда Тонкса и Андромеды Блэк! — произнесенная вслух фамилия Блэк привела в чувство: Геката играла с ним, запутывала — ритуал был предназначен для Блэков, к которым маггла Хоуп Люпин никак не относилась. Воскресить ее Ремус бы не смог.       Тень матери растаяла.       — Хорош! — расхохоталась Геката. — Молодец, упрямый! Ладно, я верну тебе твою жену. Дочь Андромеды Блэк, — повторила она. — Верну, но получу твою душу спустя год. Другими словами, через год ты умрешь.       — Да, — просто сказал Люпин. — Я знаю. Но она останется жить?       — Останется, и проживет до старости.       — Что мне нужно сделать?       — Думаешь, попрошу расписаться кровью? — снова развеселилась Геката. — Нет, никаких договоров и ржавых гвоздей. И никаких поцелуев, даже не надейся! Достаточно слов. Думаю, ты их знаешь, раз знал, как призвать меня.       Ремус знал. Насчет правильности произношения уверен не был, но заговорил неожиданно чисто и легко, будто ему помогали:       — Σου πουλάω την ψυχή μου, θεά Εκάτη, και ας είναι.       — Δέχομαι τη θυσία σου, λύκε, — ответила Геката. — Твоя жена уже ожила. Повторяю, она проживет до глубокой старости. Ορκίζομαι στα νερά της Στυγός.       Вдали снова залаяли псы. Луну закрыло гонимое ветром облако, и мир погрузился во тьму.

***

      Открыв глаза, Люпин увидел стены уже знакомой больничной палаты, и его ледяным душем окатило отчаяние: что, если не получилось? Что, если Геката обманула? Но встать получилось легче, чем в прошлый раз, его уже не шатало из стороны в сторону, и, когда он вышел в коридор, целители не бросились его останавливать. На негнущихся ногах Ремус дошел до палаты, где была Тонкс, пару секунд поколебался — вдруг ничего не изменилось, ну вдруг?! — и постучался.       Дверь тут же открылась. В который раз Люпина пробрали мурашки от взгляда Андромеды — эта женщина редко говорила, что думает, зато так красноречиво смотрела… и теперь ее глаза не были страшными. Скорее счастливыми и немного безумными.       — Дора?.. — одними губами спросил Ремус.       — Жива.       Жива!       — Рем, это ты? — услышал он ее голос. Ее настоящий голос, такой, как всегда. — Мам, впусти его!       Андромеда шагнула в сторону. Люпин вошел в палату — кровать Доры уже не закрывала ширма. Она сидела в постели и выглядела более чем живой, и ее волосы при виде мужа сменили цвет с красноватого на ярко-розовый.       — Рем, я так рада, что ты в порядке! Только проснулась, иначе уже давно бы к тебе пошла… Рем? Ты чего?..       Опустившись на колени у ее постели, он прижал ладонь Тонкс к своей щеке.       — Ты жива…       — Конечно, жива, — непонимающе моргнула Дора. — Я же увернулась. Ты разве не видел? Ты же как раз обернулся, потому тебе от Руквуда и прилетело, Муди сколько раз повторял: не отвлекаться от противника!       Люпин осыпал поцелуями ее руку.       — Да. Ты увернулась. Какое счастье, что ты увернулась… Какое счастье…