Никому ненужный

***

      Зима в качалку шёл неспеша, пиная камешки, мусор, куски льда, курил на ходу, на морозе щурясь, нос чесал костяшкой и смотрел перед собой цепким чёрным взглядом — есть ли на районе чужие, где свои, чё по чём вообще: кому в чердак, кого послать, у кого отшакалить отшакаленное. Обязанности у Зимы такие: скорлупу отлавливать по дороге, чем заняты, сколько собрали, воспитывать, хватать, если вдруг чё. Зима, если б его мнение значило что-то, сквозь пальцы на это дело смотрел бы, а не прямо — утомляет. Но это чревато, отошьют за халтуру ещё, а с улицей надо быть подольше, улица защищает лучше, чем менты, это Зима давно понял. Менты только хватают и норовят в ВТК отправить, чтоб циферки в отчëтах красивые вышли. Зима для ВТК уже не подходил, девятнадцать недавно исполнилось, а на зону не хотел, поэтому с улицей был.       А на улице чисто: никого знакомого, чушпаны одни, которые, завидев его, бросались и разбегались с криками: «Зима!», будто ему дело до них, мелюзги этой, есть. Раздражал шум лишний, тишины хотелось, покоя. Затем и шëл в качалку, чтоб в тишине посидеть, без суеты, без криков. Никто в качалку зимой не пойдёт, холодно слишком, по подъездам кучкуются. Зиме в подъезде не сиделось — тоже шумно. И дома не сиделось, тянуло что-то внутри неприятно. Стыдно было дома и он был на улице.       А на улице, у входа в качалку, если точнее, на снегу, на кортанах, спиной упëршись в стену и спрятав ладони подмышки, спал (спал ли?) Кащей, в одной рубашке, без шапки, без ничего. Как бедный родственник сидел, сжавшись в ком, едва подрагивающий от холода январского, как щенок, забившийся в угол. Большой щенок был, автором у них ходил, но сейчас казался маленьким.       Зима остановился, сунув руки в карманы куртки, напротив Кащея. Дышал он поверхностно, белый пар короткими толчками из ноздрей и рта приоткрытого выходил, и не шевелился. Живой, спит, значит. Зима сел на кортаны перед ним, посмотрел, наклонив голову к плечу, в лицо бледное, костлявое — кожа синеватая плотно, как плëнка, облепила кости черепа, провалились внутрь щëки, родинка чëрная казалась дыркой, которую палкой расковыряли в коже, губы синюшные, глаза ввалившиеся в череп — картинка та ещё, до дрожи. Кощей точно из сказки, но несло как от их Кащея, проспиртовался словно в прорубь нырнул. Зима огляделся — не было никого, ни одной живой души, как вымерли все. Холодно слишком, даже собаки заныкались кто куда, а Кащей, вон он, сидит. Из качалки вышел что-ли, там квасил? Такой бухой, что забыл даже пальто на себя накинуть? Плохо дело, совсем паршиво.       Не Зимы это дело, вообще-то, к Кащею в лапы лезть, но больше как будто некому, а ждать кого — замëрзнет насмерть, и что делать тогда будут? Вовы нет, Вова в Афгане второй год, до его возвращения Кащей не доживёт, если его так оставить, а что-то Зиме подсказывает, что до возвращения Вовы дожить Кащей хотел. Постоянно его вспоминал, присказки какие-то его, словечки, Маратику в пример ставил, беззлобно скалился: «чë, скорлупа, по Адидасу воете?». Поэтому, чтоб Кащей дожил и Вову увидел, Зима руки его расцепляет, не без труда, но тащит на себе, пыхтит, вцепившись в костлявого, вниз, в качалку. Холод там собачий, под землёй-то, но хотя бы есть, чем накрыть, не задубеет Кащей. Бессмертие бессмертием, а под оболочкой кровь и плоть горячие, тепла требующие.       Кащей не просыпался, а только дышал пьяно-горячо в оттопыренное шапкой ухо, пуская по коже мурашки щекотные. Зима держал его цепко, тащил тяжело и едва не подскользнулся на бутылках, катающихся по полу качалки. Выругался громко, хотел было пнуть со злости, но передумал — за стеклотару давали пятнадцать копеек, стакан семок можно взять, а бутылок было, как он успел оценить беглым взглядом, три. Турбо ещё взять можно, он это дело любит больше Зимы, натуральный бзик на семках.       Зима дотащил Кащея до дивана в подсобке, с облегчением уложил, потянулся, спину разминая. Тяжëлый Кащей был, хоть и исхудал в последнее время сильно, рубашка, на три первые пуговицы растëгнутая, парусом на нём висела, Зима даже разглядел крестик какой-то синюшный у него на грудине, прям по кости набит.       Зима сел напротив дивана, лицезрея по столу живописно раскиданные бычки, крохотные совсем, с ноготь большого пальца размером, разорванную по боку пачку Космоса, хотя курил Кащей Астру, Зима точно знал, отоваривал пару раз по его же требованию, обменяв на спирт — горбачëвская кампания в разгаре, алкоголь доставали с трудом, а у Кащея среди синих связи были. Всегда за Астру, а тут на-те, Космос, порванный по краю. Похоже, Кащей тоже верил, что там, на боку пачки, какой-то знак тайный есть, по которому можно, если найти, в космос полететь.       Зима невольно улыбнулся на такое ребячество.       Потом он занялся делом: накинул на Кащея колючее одеяло красно-оранжевое, с узором персидским типа, кто-то из пацанов притащил из дома, и пальто. Пошёл собирать бутылки, чтоб потом сдать и копейки свои честно получить, налил воды из пятилитровки в кружку жестяную, белую с цветочком, поставил еë на стол, сел обратно, начал из бычков выкладывать фигуры, ждать. Надо удостовериться, что Кащей живой, здоровый, готовый к труду и обороне на районе. Без него им совсем худо будет, растопчут, выдавят.       Вову дождаться надо. Им всем.       Кащей просыпается где-то через полчаса, разнеженный теплом одеяла, ворочается слабо, пальто съехало, по полу рукавами распластавшись. Зима следит за ним, взгляд тяжëлый, как зима, которая тëзка, холодом прожигает. Он не нарочно так смотрит, по-другому просто не получается, а Кащей, почувствовав его, крупно вздрагивает, кое-как сев на диване. Встречаются глазами, у Кащея они косят спросонья не то смешно, не то страшно. Маленький его недостаток, про который мало кто знает, потому что в глаза смотреть боятся. Зима тоже боялся.       Кащей надсадно стонет, съехав спиной по спинке, откидывается на диван обратно, прикрыв глаза — ресницы длинные по-девичьи, а веки едва не синие, — закрыл лицо ладонями, буркнул глухо и грубо: — Иди давай, дальше я сам, — сам Кащей мог разве что сдохнуть. И никакого тебе «спасибо». Зэки «спасибо» не говорят, «за такое ногами бьют» — учил их всех Кащей по пьяне, зубоскаля весело через боль. Что ещё на хате делают он не рассказывал, но Зиме хватало и так, больше знать он не хотел, чтоб тошнить на пустой желудок не начало.       Благодарности он всё равно не ждал, да и не для благодарностей это делал — по щучьему велению, по своему хотению, кто ж ему запретит? Кащей мог разве что. Но не делал, знал, что некому больше, кроме Зимы.       Зима никуда не ушёл, наоборот, подсаживается ближе, на диван прямо, тянет кружку с водой: — Пей, легче будет. — Ты бак на пол ставил? — спрашивает торопливо Кащей, отняв от лица руки, но к кружке не притрагиваясь, игнорируя точно не было её. Зима подвис, соображая, а как понял, к чему вопрос, мотает головой. — Не ставил. Пей, Кащей, легче ж будет.       Кащей от его слов успокаивается, помедлив, забирает кружку, жадно пьёт, давясь водой, пару капель по кадыку вниз слетают, под воротник распахнутой рубашки, их путь Зима проследил взглядом. Кащей вытирает рот ладонью, треплет волосы паучьими пальцами, кудри в художественный беспорядок приводит, смотрит на Зиму прямо, глаза ровные, не косят. Пытливо смотрит, пристально, пытается что-то в лице Зимы углядеть, что на подвох намекнуть может, скрытый мотив или ещё что. Кащей в разнюхивании подвохов дока, собаку на этом съел — ты ещё не подумал, а он уже всё знает.       Только у Зимы скрытых мотивов никогда не водилось. — Доволен, бля? Гуляй теперь.       Зима не шевелится, остаëтся сидеть на месте. Хотелось как-то Кащея приободрить, а то он тухлый совсем, но слова никак нужные не выбирались из всего многообразия, что он знал, по-татарски и по-русски. Хотя Кащей его бы понял, наверное. — Какого хуя ты всё ещё здесь? — нервничает Кащей, ëрзая на месте, косится раздражённо и тревожно. Зима, глядя на него всё тем же тяжёлым, заставляющим на месте застыть, взглядом, не сразу отвечает. Хочется закурить, но при старших нельзя, при Кащее, который сейчас не встанет даже если захочет, чтоб в чердак прописать, особенно, и Зима крутит в пальцах коробок спичек полупустой, чтоб занять себя чем-то.       Ответа у него нет, «какого» — сам не уверен. Вроде искренний порыв помочь им движет, но чуйка подсказывает, если это вслух сказать, то нахуй его пошлют сразу же. Нахуй не упала забота Кащею типа, но Зима, от того, что молчит, больше остальных замечает и видит, что очень нужен ему человек, иначе Кащей с ума сходит. Вот как сейчас. — Просто. Тут тихо. Тебя оставлять некрасиво как-то. — А чего я, думаешь, без пиздюка не справлюсь? — моментально ощеривается Кащей, зубы щербатые скалит по-собачьи.       Зима продолжает крутить коробок. Он замечает больше других, порой неосознанно, а оно всё равно на подкорке где-то откладывается. Вот и с Кащеем так же. Зима не то чтобы много про него думает, но почему-то знает точно, что, несмотря на то, что вокруг Кащея всегда много людей, в эту качалку никто, кроме него, за их автором не придëт. Каждый сам за себя, правда? За себя и, может, если повезёт, за друзей.       Но Кащей никому из них не друг. Даже Вове.       Зима заметил, как часто Кащей про Адидаса вспоминает, пока тот в армейке. Зима не в своё дело не лезет и не собирается, но в глаза ведь бросается всё равно — у Кащея с Вовой не всё гладко.       Зима, может, и хотел бы всего этого не замечать, да видно судьба у него такая.       Может, тут сидеть — тоже судьба?       Вслух этого не говорит, конечно. но, смелея, отвечает: — Справишься, наверное. Только нехорошо как-то. Пацаны своих не бросают.       Кащей на выстраданный ответ хрипло начинает смеяться, задыхаясь скорее, через кашель.       Зима от неожиданности мелко вздрагивает и удивлённо смотрит на кучу трясущихся костей, обтянутых кожей, на диване. Не ожидал такой реакции, вроде ничего смешного не сказал, и смех у Кащея не весёлый какой-то, неуютный больше.       А Кащею очень смешно, как Зима серьёзно это сказал. «Пацаны своих не бросают» — да что ты, мой дорогой, а Вове ты об этом не хочешь сказать? Это ваш вроде загон, честь по чести и по-пацански чтоб. Кащей знает, почем фунт лиха и чего эти пацаны друг для друга стоят, сам такой же, и иллюзий на свой и чужой счёт не строит.       Кащей знает, что скорлупа его боится, а старшие презирают, какой же он для них пацан? Держит этот детский сад кое-как в узде, чтоб не распоясались, не довели до беды, утянув заодно его с собой, но не больше. Им Вову подавай, Вова — пацан, Вова — свой. Вову никто не бросит, а Кащей по-видимому нужен только Вахиту, да и ему вряд ли. Правда, если он подлизаться хотел, то зря начал, не на того напал, Кащей дохлый номер для социального лифта. — Смешной ты, Вахит, — откашлявшись и отсмеявшись, сообщает Кащей замершему Зиме.       Зима вздрагивает снова. Кащей помнит его имя — это цепляет почему-то больше остального. Удивляет. Кащей выглядит так, будто никого из них по именам не помнит, даже не старается. Они же винтики просто, пешки — зачем себя утруждать. Сегодня есть, завтра — нет.       Зима ловит себя на том, что как самого Кащея зовут, кажется, никто кроме Вовы не знает. Для них он всегда Кащей. Кащей-Кащей-Кащей… Тот самый Кощей и есть. Тот, что костями гремит, тот что холодом обдаёт.       Тот, которого нельзя убить.       А ещё тот, что чахнет — правда, не над златом, конечно. Над чем Зима не знает точно — может, над прошлым своим, над мечтами, надеждами, или что у него там было. Зима, на самом деле, о Кащее знает очень мало — это он сейчас вдруг понял.       Но, чтоб увидеть боль, особым знатоком быть не надо.       Кащей не знает, почему он имя Зимы запомнил, как запомнил и зачем — получилось так, само собой, без особого напряга, отложилось в памяти, что Зима — Вахит. Кащей ведь не то, чтоб имена, даже не погоняла не всех помнит, они для него в большинстве своём одинаковые — мальчишки разной степени дурости, брошенности и отбитости. Тоже таким был, но он-то из этого возраста вышел, а они навсегда останутся. И зачем лишнее брать, помнить кого-то зачем-то, если важен только один.       Зима тоже останется на улице. На земле лежать будет, как и многие, но он особенно — слишком добрый для улицы, мягкий, такие не выживают.       Выживают мрази, как Кащей. — Бог с тобой, оставайся.