Игра начинается

      Томас всегда считал себя другим. Нет, у него, как и у всех нормальных людей, были две руки, две ноги, отличное образование и даже изысканный вкус. Он прекрасно знал родной немецкий и, в дополнение, английский и слегка французский. Последний всегда казался ему слишком вычурным, мягким, по сравнению с поистине аристократичным немецким. Преданный темно-коричневый доберман по кличке Рудольф нередко составлял компанию своему хозяину, когда тот читал в саду книги немецких классиков. И все же… Что-то было не так.       Смотря на своих бывших друзей, Томас видел вместо гордых арийцев… обычных людей. Они до ночи работали на фабриках, после шли домой к семьям и лишь по воскресеньям позволяли себе выпить не самый лучший джин в местном баре. Несколько раз, когда он присоединялся к ним, казались скорее обязанностью, чем желанием.       Без сомнений, Айхорст любил Германию, восхищался её учёными и писателями, но ненавидел то, во что она превратилась. Из-за чёртовых махинаций евреев банкноты каждую неделю теряли какой-то процент своей стоимости. Цены росли, а люди больше не могли позволить себе то, что прежде считали нормой. Не удивительно, что он так быстро присоединился к диктатуре Гитлера. Казалось, только он мог восстановить былую славу Германии, заставить её возродиться из пепла, а всех врагов заплатить своей кровью.       Идеология Гитлера влекла Томаса, заставляя преданной собачкой выполнять любые приказы. Убийства вовсе не вызывали в нем отвращения, а бросаемые вслед него восхищенные взгляды девиц — желания. В этом и была проблема: его чувства почти всегда оставались посередине. Он мог обратить внимание на красивую женщину, пройти мимо выпрашивающего монеты мальчишки, пнуть злую собаку, и при этом чувствовать исключительно равнодушие. Даже исполнившиеся мечты, такие как окончить университет с отличием или найти достойную работу, не принесли ему настоящей радости.       Самым печальным открытием стало то, что какими бы удивительными словами Адольф не расписывал свое видение будущего, Айхорст видел настоящее каждый день. Солдаты позволяли себе отбирать у евреев золото и еду, они без смущения насиловали женщин. По ночам мольбы о помощи слышались едва не из каждого барака. Не то, чтобы ему претило насилие или воровство, но Томас всегда считал смешивание настоящего арийца с чем-то таким же отвратительным, как евреи, унизительным.       Он словно застрял в сплошной серой массе одинаковых дней и безликих людей. Из радио доносились новости — радостные и нет; рабочие строили новые бараки; за убитого солдата расплачивались целые группы. Всё это не вызывало в нем никаких сильных чувств, отчего Томасу казалось, что он тонет. Вместо воды была масса из темных армейских форм и черно-белой робы евреев. Прекрасную музыку, которую время от времени он любил слушать дома, заменили автоматные очереди и крики. Повсюду витала вонь — еды или грязных двуногих, — а дорогие кожаные сапоги погрязали в образовавшемся после дождя болоте.       Ничего, абсолютно ничего не вызывало в нем искреннего восхищения или жгучей ненависти, словно проклятая стрелка над его чувствами решила остаться в зоне равнодушия навсегда. Томас пытался затеять спор с подчинённым и даже убил его, но это ничего не изменило в нем. Ласки кухарки, к которой он время от времени наведывался, тоже не подарили облегчения. Даже крики на евреев уже стали привычным делом.       Отдельной страницей всегда выступал Хозяин. Его приказы считались священными и требовали лучшего исполнения. Без промедления. Без сочувствия. Без… эмоций. Даже первая встреча с Хозяином принесла лишь вкус обыденности. Разве все монстры и Боги не отличаются от обычных людей? Не несут в себе древние знания, за которые расплачиваются внешностью? Томасу было наплевать на то, как Хозяин выглядел, поэтому он окунулся в легкий трепет, переходящий в привычное равнодушие.       Лишь одна встреча изменила если не ход Великой войны, то стала рождением для другой — личной, связывающей высокопоставленного офицера и заключённого. Обычный мальчишка, чья имя вскоре сменилось на привычные для разрушающегося мира цифры. А0320285 — коротко, ясно без лишних слов, что он один из многих. И все же было в парне что-то особенное, что-то, что заставляло проклятые стрелки эмоций двигаться. Они то шли направо, вызывая почти искреннюю радость, восторг, словно Томас был обычным человеком, то катались влево вместе с диким желанием разрушать и убивать.       А0320285 пытался оставаться собой, пока остальной мир катился в бездну. Чего только стоял его отказ выстрелить в Томаса? Кто из заключённых поступил бы так же? Да многие бы убили его голыми руками, выпади им такой шанс. Однако ненавистный взгляд парня горел огнём, но решиться на что-то он не мог. Упрямство в купе с талантом создавали настоящее произведение искусства — будущую опочивальню Хозяина. Мальчишка, естественно, не задумывался, над чем он работает. А если бы задумался? Все равно продолжил бы работу.       Удивительно, как некогда простой рабочий Томас сбросил с себя сомнения и сожаления, как змея сбрасывает кожу, и без промедления готов был выполнять приказы Хозяина. И, как его полная противоположностью, Абрахам — немец все же услышал его настоящее имя, — готов быть преданной собачкой тех, кто его ненавидит, при этом всем своим существом проявлять свою ненависть в ответ.       Еврей считал, что не имеет выбора, чем только смешил Томаса. Выбор? Айхорст предоставил ему выбор. Справедливость? Мир давно забыл о таком понятии. Всё руководствовались желанием наживы, преследовали свои личные цели, прикрываясь Великой Германией. Словно это она вынуждала смешиваться с еврейскими женщинами, едва не драться за кусок мяса пожирнее и проливать благородную кровь ради очередного трофея.       Не удивительно, что необычный нрав Абрахама привлёк Томаса. Словно он своим совершенно неуместным в военное время стремлением разделять мир на героев и злодеев, приписывать себе отсутствие выбора, — даже когда он буквально перед носом, — заполнял пробелы в этой сплошной серой массе.       Порой в Томасе просыпалось поистине детское желание провести эксперимент. Он хотел бросить парня в камеру вместе с парочкой других евреев, максимально сократить выдаваемые им порции еды, чтобы хватило только одному человеку, и смотреть, как Абрахам будет драться за кусок хлеба. Инстинкт самосохранения ведь должен когда-то включиться, верно?       Но что-то останавливало Томаса в последний момент, когда он уже открывал рот для шального приказа. В этот раз пришла его очередь прикрываться: тем, что гроб для Хозяина должен быть готов, а в серой массе евреев невозможно найти ещё одного такого мастера; что парень не станет драться за кусок еды, а если попытается — его быстро убьют. Глупые оправдания едва скрывали суть: Томас не хотел лишиться единственного человека, который вызывал в нем хоть какие-то эмоции.       Давнюю проблему решил Хозяин. Он излечил Томаса, лишив его чертового равнодушия насовсем. Хозяин словно прочитал его мысли, узнал абсолютно все о странном изломленном человеке по имени Томас и подарил ему свой особый дар. Теперь он не просто ощущал равнодушие, а жил в ней. То, что приносило ему боль и постоянно беспокоило, встретило его с распростертыми объятиями. Томас больше не падал в бездну, он жил в ней и был по-своему счастлив. Разве можно о чем-то беспокоиться, когда сердце навеки застыло в груди? Нет.       Падение Великой Германии было ожидаемым, предсказуемым настолько, что даже прежний Томас не удивился бы. Расстроился? Да. Был шокировал? Нет. Ни один внешний враг не мог разрушить страну так, как это делали сами немцы, ежедневно раздираемые её своими личными целями. К счастью, сейчас приписывать себя к ним было невозможно.       Пришло время признать, что Айхорст стал выше их всех: евреев, немцев, даже Гитлера. С помощью полученной силы он мог сносить стены, скорость превышала человеческую в несколько раз, зрение и слух раскрылись до предела. Томас стал… Божеством. Тёмным из-за извечного костюма, всегда изысканным, чтобы отличаться от обычных бандитов и прочей шпаны, без неуместного сострадания. И, как у всех Богов, у него должен быть свой враг, верно? Кто-то, чьей ненависти хватит на них двоих. Кого можно окунуть в водоворот боли от потери любимой женщины, лишить семьи, а после смотреть, смотреть и по-своему наслаждаться тем, как этот человек меняется. Томас готов ждать вечность, чтобы А0320285 стёр свои пресловутые грани добра и зла и, наконец, понял всю беспросветность мира.       Но это будет потом — спустя несколько месяцев, а то и десятки лет. А сейчас пришло время наведаться к небольшой семейке Абрахама и положить начало в их войне.       Игра начинается.