королева крика

Подсолнухи в вазе напоминают о кусочках сладкого лета, что таятся в последних теплых деньках. На следующей неделе обещают заморозки. Сатору лениво катает мысль на грани сознания, игнорируя нарастающую тревогу, что бежит по венам бурной рекой. -… объявлен в розыск, просим всех быть начеку. Арестант, по данным видеокамер, направляется на юг. Годжо вырубает рабочую рацию и ковыряет моти вилкой. Белое нутро крем-чиза расплывается по кирпичного цвета тарелке. Аппетита нет совсем, лишь зудящее под веками желание уснуть навечно. К полной бутылке виски в холодильнике он не прикасается. Средство на крайний случай, когда не поможет ни снотворное, ни душ, ни быстрая дрочка. Напиваться он не любит. Еще со времен академии, а там… … движется на юг. Аппетита нет совсем. Годжо стонет в пустоту дома. Чернота отвечает ему режущим глухим ничем. Надо хоть Мегуми позвонить. Спросить, как там ребенок, может он приедет на выходные? И больше не будет так пусто… Пальцы переворачивают фотографию на холодильнике лицом к себе. Слабость. Заскорузлая сентиментальность под кожей. Там, на фото. Они все вместе. Живые, без скелетов в шкафу, молодые, с детьми на руках. У Цумики самая солнечная улыбка в мире. Мегуми обнимает кролика. Знакомая крупная ладонь, облупившийся темный лак на ногтях и растрепанные макушки Нанако и Мимико. … движется. Да насрать. Сатору молча отворачивает снимок обратной стороной и крепит безликий белый лист на холодильник. Мегсу он позвонит завтра. // Конечно, он готов признать, что совершил череду ошибок. Где-то начиная лет с пятнадцати и заканчивая сегодняшним днем. Лоб покрывает испарина пота. И конечно, он знал, что нельзя расслабляться, но… Вечер пятницы сам себя хорошо не проведет, а вытаскивать себя быстрым дофамином из начинающейся ямы без радости (он не доел любимый моти, кажется, это звоночек!) хоть как-то надо. Сатору потирает переносицу свободной рукой, щедро распределяет смазку вдоль всего члена, липкий звук, спешно мокнущая ткань серых боксеров. Ему нравится это дурацкое ощущение скованности и легкого натяжения, когда головка оттягивает упругую ткань, а очертания члена красиво проступают сквозь белье. Ленивая дрочка под порнушку в наушниках. Шуметь он разучился в тот момент, когда стал счастливым опекуном двух (четырех, ну же, хоть себе-то признайся) ангелочков. Но сейчас, дом опустел, а привычка осталась. Парень на экране красиво прогибается, выставляя аппетитную задницу напоказ и играется на камеру растянутой дыркой. Края ануса сужаются и расширяются, а актер пропихивает в себя аж три пальца, почти без подготовки. Годжо ловит рваный выдох и откидывается на подушки, погружаюсь в ленивую мастурбацию и подпространственный карман собственных рассыпающихся мыслей. … юг. Надо потом проверить закрыта ли запасная дверь, ведущая в дом из гаража. // Щелчок затвора пистолета был услышан в самый… не подходящий момент. Годжо смаргивает подступающие волны зарождающегося внизу живота оргазма, широко-широко расставляет ноги, покачивая бедрами и шумно толкаясь в собственную ладонь. Смазка перепачкала все белье и немного простынь под ягодицами. Пальчики поджимаются от накрывающих ощущений. Наушники остаются валяться на постели. Две белые забытые капли. Актер на экране карикатурно обильно изливается себе на грудь и живот. — А своим привычкам, смотрю, ты не изменяешь, — патока слов, насмешливый тон, Сатору замирает будто косуля в свете фар. Хочется быть насмешливым. Остроумным. Зло зыркнуть и бросить, что-то в духе: а тебя вот это ебать уже не должно, — только а) сложно быть угрожающим противником с членом наголо б) остатки инстинкта самосохранения у него все еще имеются. Играть в салочки с мистером «угадай, что выкину» не хочется от слова совсем. Человек в дверной проеме отлипает от дубового косяка (сколько он там стоит? Минуту? Две? С самого начала? Жуткий призрак прошлого и собственных ошибок) и склоняет голову на бок. Будто кошка. Сатору уверен, что способен рассмотреть в полумраке фиалковый обод родной радужки. Лёгкая поступь, мягкая полуулыбка, что видна в осколке лунного света. Темные одежды не по размеру. Не хватает только маски из «Крика» и образ маньяка завершен. Скорее уж ебаря-террориста. Но Сатору благополучно об этом и слова не скажет. — Сугуру-у-у, — Годжо хрипло тянет последнюю гласную, осторожно сводя широко расставленные ноги и неспешно вынимая руку из… белья. Ладно. Могло бы быть и хуже. — Какой неприятный сюрприз. — Но-но-но, — дуло касается острых коленей, в намеке развести их так же широко, как и было до этого. Сердце подскакивает к горлу, а койка скрипит принимая на своей территории старого-нового гостя. — Не останавливайся. Ты так сладко проводил время, даже грешным делом подумал тебя не останавливать. — Благородно, культистик. Только не особо люблю, когда в меня тыкают предметами не предназначенными для секса, — пиздеж. Они оба это знают. — Лгунишка, — цокот языком. Гето — бархатный смешок, который буквально скатывается по коже вниз живота и оседает там в расплавленной лавой возбуждения. Тело познабливает от переизбытка чувств и контраста холода с разгоряченной кожей. Его единственная преграда, белье, да ночная футболка, что липнет к телу. Гето почти касается его… Волосы у него отросли, с судебного процесса прошло уже почти полтора года. Тюрьма не оставила на Сугуру заметных следов. По крайней мере визуально. Он все такой же. Сексуально держит ситуацию под контролем и взирает на мир так, будто он должен расставить ноги и течь по его прихоти. Ах да. Сатору это тоже касается. В ночи… сейчас. В канун всех святых. Он выглядит все так же потрясающе порочно. Парень, что нашептывал пошлости, прижимался спиной к груди, был дьяволом искусителем во плоти (а потом завёл свой скромный культ, обворовал кучу народа и похоронил парочку под розовыми кустами и в свинарнике при культе). (Первая любовь, игривый смех, неловкий первый раз, обещание быть вместе до гробовой доски. А помнишь… как было смешно на море, когда песок забился в плавки, а Рико принесла морской огурец? Помнишь, эти ладони, что обнимали лицо в ночи и губы, что сцеловывали слезы? Помнишь, как осторожно он «приручил» ребенка мужчины, что чуть не убил вас двоих. Помнишь, Сатору?) (Почему…) Мурашки бегут по телу от холода оружия. Но еще больше пугает этот нечитаемый взгляд напротив. Ах да. Вот почему они расстались. — Раздвинь ноги, Тору, — убаюкивающая колыбельная слов. — И верни руку туда, откуда ты ее вытащил. — Не люблю дрочить при зрителях. — На врунишке, пылают трусишки, господин полицейский, — постельный смех, от которого внутри все позорно замирает. (В каком же он ебучем дерьме). Так вот, загадка. Рабочая рация (отключенная) и пистолет (на предохранителе) буквально лежат на прикроватной тумбочке вместе с лосьоном и смазкой. Вопрос. Успеет ли он дотянуться хоть до чего-то прежде, чем… — А отсосать тебе не нужно? Или парни в колонии постарались до меня? Насмешка. — Меньше чирикай, малыш, — теплые ладони обнимают коленные чашечки. — И если потянешься за пистолетом, прострелю тебе ногу. А я бы хотел обойтись без крови в этот вечер. — О черт, а я думал в первый раз с преступником всегда бывает много крови. — Это если целочку подготовили плохо, — наигранное пожатие плечами. — Сатору, руку. В белье. Верни, будь добр. Ну что поделать, получить пулю в ногу от человека, у которого в мозгу за полтора года могло многое перевернуться особо не хочется. Годжо послушно возвращает руку туда откуда вытащил ее парой минут ранее. Гето одобрительно мурлычет. — Не останавливайся, — натянутые струны терпения, что явно на исходе. — Давай, Тору. Вверх-вниз. Или тебе нужна помощь? Дуло пистолета обводит напряженное очертание всего ствола, едва касается головки. Металл чудится обжигающе холодным и даже факт того, что часть все равно прикрыта рукой, озноб пробирает до костей. Мурашки бегут по телу. — Ну раз ты так настаиваешь… — мокрый оглушительно яркий звук, что режет тишину и остатки самоконтроля. — То… Гето качает головой, а длинные смоляные пряди рассыпаются по плечам и задевают саторовы колени. Знакомое, почти забытое ощущение. Во взгляде напротив читается откровенное: давай-ка ты сам. // Он любит это ощущение. Вернее, как сказать… любил. Когда его заставляли уткнуться лицом в подушку, заламывали руки в районе поясницы и наваливались горячей тяжестью вжимая в матрас до невнятных стонов и просьбы «пожалуйста». А что там «пожалуйста» в процессе было и не важно. Сугуру лениво оттягивает край ануса большим пальцем и выдавливает во внутрь обильное количество смазки. Та холодная, неприятно раздражает стенки. Чертов пистолет упирается куда-то в район шеи или грудного отдела. Годжо смаргивает остатки гордости, разводя ноги шире. — Где дети? — будто не было никакого суда, громкого расставания и взаимных обвинений интересуется Гуру. Щелчок закрывающейся крышечки смазки. Его пальцы вновь кружат рядом с тревожно сжимающимися мышцами. Он пока только играет, даже не проникает вовнутрь, массирует расслабляя. Где дети? Будто они не виделись со вторника… — То тут, то там. Какая разница? — уклончиво бормочут собственные губы. Пальцы на ногах поджимаются, как смазка капельками вытекает из дырки, стоит одному пальцу проникнуть по фалангу. — Будто тебе есть дело. — Мне всегда есть дело до семьи, — полынь горчит запахом невысказанных обид. Гето гладит, изучает, давит разрабатывая и оттягивая подготавливая под второй палец. Всегда чересчур много внимания растяжке. — О, ты решил так до того, как решил устроить весь этот пиздец или уже в колонии? — Сатору, — доброжелательная ухмылка барракуды в голосе. — Еще одно слово и трахну тебя не членом, а пушкой. — Решил уподобится Тоджи? Как низко ты… ай блять, больно же! Годжо сжимается, вертит задницей, а на коже буквально пылает отпечаток чужой ладони. Рука у Гуру всегда была тяжелая. Он помнит, как однажды сам попросил отшлепать его до кровавых подтеков и как после Гето извинялся, не понятно за что правда. Стоп-слово он уловил вовремя… воспоминания жалят детской обидой и не вернувшимся слезами на глазах. Будто ребенка нашкодившего… — Не говори так больше, — поцелуй в ягодицу, Дуло скользит от затылка до шейных позвонков и обратно, а после Гуру проталкивает пальцы вовнутрь вновь. Прокручивает их, замирает всего на пару секунд. На этот раз целых три. Больше никаких игр и поблажек. Полтора года не виделись, как никак. — Не трахал меня почти два года и у тебя крыша начала подтекать? — Подтекаешь тут только ты, малыш. Все такой же узкий, — низкий голос. — Только пальчиками с собою и играл, признавайся, мистер полицейский? Вот так же лежал на кровати разведя ноги и толкался тремя, в крайнем случае четырьмя пальцами, в разработанное нутро, отчаянно скулил и звал меня. — Чуть меньше самомнения? Горячий язык облизывает натруженные, растянутые вокруг фаланг мышцы ануса. Сатору будто пробивает электрический заряд тока. С него и правда течёт. — Я же знаю тебя. С пятнадцати лет, — горячие губы и слова бьющие прямо в голову пулей навылет. — Знаю, какой ты. Как скучаешь. Как превращаещься в жаждущую члена суку. Давай, просто признай, что тоже скучал. Ох. Гуру. Если бы все в этом мире было так невероятно просто. Годжо в кои-то века проглатывает остатки слов, впервые за столько лет молчит. Гето сокрушенно вздыхает, будто имеет дело с великовозрастным ребенком. Он изгибает пальцы внутри, знакомо проводит ими вдоль стенок и замирает в одной точке. Только дразнит простату доводя Сатору до иступления и тупого поскуливания. Колени разъезжаются и в попытке скорой разрядки Годжо бесстыдно, показушно трется о подушку под своими бёдрами. Крупная рука подхватывают его под живот, вынуждая вновь встать в неловкую позицию коленно-локтевой. — Член или пальцы? — Как же пистолет в этом уравнении? — он знает что глупо стоять на своем сейчас пожалуйста, он знает! Это не мешает ему ерничать и дальше. — Серьёзно? Выбор без выбора… — Не совсем, — мурлыканье домашнего кота, что сворачивается под боком каждую ночь. — Я могу сделать тебя лужей только руками или могу заполнить и трахнуть до звездочек перед глазами. — Сам себя не похвалишь, никто не похвалит? Гето спускает ему дерзость, только продолжает растягивать едва-едва двигая рукой. В голове всего на мгновение загорается абсолютно тупая идея, которая может и не сработать. Годжо сглатывает. — Член, — скороговоркой выдает он. Звенит собачка молнии, щелкает крышка смазки, пропадает давление дула пистолета на затылке. Сатору отмечает краем глаза слабый металлический блеск пистолета на краю кровати. Почти рядом, только руку… (… протяни) (… на раз, два, три). Горячая ладонь обнимает его за бедро, когда полицейский делает резкий выпад и хватает отложенное оружие. Сердце бешено колотится, дыхание сбито, а преступник (его сердца, мыслей и заодно разорванной в клочья души) всё ещё сидит между его ног. С членом наготове и стискивая бедро. — Что ты за человек, Сатору-у? Не себе, не людям, — красный мажет по острым скулам, а разочарование замирает в уголках губ. // — Чисто ради интереса, — Гето прячет лисьи интонации и откидывается спиной на спинку кровати. — Что ты собираешься делать дальше? — Ровно то, что должен был сделать и в прошлый раз, — пальцы, нервные дрожащие. Вытаскивают магазин из пистолета. Пули рассыпаются по полу и краю матраса. — Уходи. Знакомом мерцании незабудок плещется что-то отчаянно растерянное. Нечто в духе: «так просто?» или «у меня какая-то фора?». Боже, ну серьёзно. Годжо сжимает челюсть и делает ровно тоже самое с собственным пистолетом. Если что, в рукопашном бою у него немного больше шансов. Если разрядить оба пистолета, они считай на равных. Челка белым снегом лезет в глаза, а сил посмотреть в родное лицо напротив, не находится. Вот же ж умора. — Уходи, и я никому не скажу, что ты был здесь, — не твори херни, используй шанс. Ну же! Густые ресницы отбрасывают тень на мягкие щеки. — Уйду, но есть одно условие. Сатору поднимает взгляд только для того, чтобы повторить чтобы Гето убирался из его дома, как можно скорее и быстрее… чужие требовательные губы становятся преградой. Что ж. Этот вечер все равно должен был быть чередою ошибок. Пускай хоть не один Годжо будет их совершать. // Разметавшмеся по подушке нефть волос, от Сугуру поразительно все так же ничем не пахнет кроме него самого. Неповторимый аромат его тела стандартного геля для душа, сладкого шампуня. Карта тела, испещеренная шрамами, напряженные соски, он откликается так же ярко, как тогда, как полтора года назад, когда их совместное море надежд загорелось синим пламенем. Сатору мягко утыкается лбом в ямку ключиц, растворяясь под умелыми руками. — Забыл, насколько ты бываешь громким. А ты большим. Ласковым. Таким понимающим. — Я тоже по тебе скучал, — единственное признание, а внутри все сжимается от тревоги и желания остаться рядом. Годжо толкается вперед, потирается бедра о бедра, прикусывает шею и тут же будто извиняясь зализывает, пока рука Гуру хозяйничает между их телами. Вверх. Вниз. Вверх… Головки утыкаются в ладонь, салют ночного неба пляшет перед глазами. Сатору даже не думает, что продержится дольше, лишь глухо мяучит отпуская себя. Брызги пачкают край футболки и низ их животов. Сугуру не громко цокает языком. — Я и забыл насколько ты не сдержанный, — теплый смешок обжигает местечко за ухом. — Сейчас, как опущусь ртом на всю твою длину и ты спустишь за три секунды, — ага, только, через пару минут окей? Сатору нужно собрать себя по кускам во что-то вменяемое. — Можно и не ртом, — Сугуру разводит его ягодицы. Прикасается к разработанным мышцам и интересуется на грани слышимости. — Разрешишь? Как в старые добрые. Как после пар в университете. Как на этой же кровати полтора года назад. Это дурацкое «разрешишь» обезоруживает по всем фронтам. — Тебе… всегда можно. И это звучит, как полная капитуляция. За окном проносятся полицейские машины. Ночной уют разрывают брызги синего, красного и смешанного ими фиолетового. Сатору жалобно кончает второй раз, захлебываясь собственным стоном, когда ощущает с какой легкостью его заполняет Гуру, привычно, миллиметр за миллиметром проталкивая головку во внутрь. // Утро встречает его ярким светом бьющим из окон, шумом внизу и запахам оладьев из овсянки. Дурная голова не сразу подкидывает все подробности прошлой ночи, о себе напоминают лишь неприятно тянущие мышцы и чувство непривычной пустоты внизу. На полу обнаруживается небрежно брошенное табельное, а вот второго пистолета нигде не видать. Запах овсяных оладьев, меда. Здоровый завтрак чемпиона. Ютуб на фоне. Годжо прислушивается к не громкому шуму на первом этаже. Что-то скребет лапами паркет и активно что-то вынюхивает у закрытых дверей спальни. — Шики. Кыш. Собака обиженно поскуливая цокает когтями куда-то в сторону лестницы первого этажа. (Где его игровая ачивка? Он со сна даже угадал, кто из двух дворняжек обивает пороги его комнаты) Надо же. Губы дергаются в намеке на улыбку. Беспокойно ребёнок. Сам приехал. Мысль о Мегуми согревает, а пустая половина кровати нет. Вереница случившихся ошибок наплыв воспоминаний о вчерашнем, будто сон. Только лоза засосов и отваливающаяся поясница служат доказательством вчерашней ночи. Годжо негромко чертыхается и тянется за телефоном, проверить уведомления и… Всего одно смс. С неизвестного номера. Россыпь загадочных цифр. Координат. Ох, Гуру. Пальцы любовно обводят гладкий экран и сохраняют кусочек доверия, что ему отдали. Непозволительная роскошь…