Во-первых, это очень мало.

Большие серые глаза, словно подёрнутые тонкой пеленой, затуманенно смотрели по сторонам. Взгляд пытался зацепиться за какую-нибудь мелочь, но голые стены отпугивали своей холодностью и неприветливостью, многократно усиливая напряжение в кабинете, поэтому внимание вернулось к молодой женщине напротив. Серая форма сидела как влитая, очерчивая контуры фигуры, тёмные волосы были убраны в тугой узел, из которого нескольким непослушным прядям всё же удалось вырваться на свободу, и теперь они в вольном полете спадали, нежно проводя по вискам при каждом движении. Несмотря на то что женщине было за двадцать пять, она, словно провинившаяся школьница, нервно переминалась с ноги на ногу потупив глаза.       — Миссис Кипер, вы знаете, зачем я вас вызвала, — это был не то вопрос, не то утверждение. Любые слова из уст этой женщины звучали как непосредственная угроза. На это миссис Кипер лишь неуверенно повела головой и тихо произнесла:       — Нет, миссис Баркли, я не знаю, зачем вы меня вызвали, — кажется, сердце застряло в горле. Миссис Кипер чувствовала себя ребёнком, которого сейчас лишат сладкого за мелкую провинность.       — Доподлинно известно, что я уже не так молода, как мне бы того хотелось… — миссис Кипер хотела было что-то сказать, но миссис Баркли подняла сухую жилистую кисть, призывая к молчанию, поэтому миссис Кипер проглотила готовые вырваться наружу слова. — Это так, — миссис Баркли прикрыла тяжелые веки, и на её лице отобразилась такая неподъемная усталость, что морщинки стали казаться глубже, волосы — седее, а сама женщина — старше на несколько лет, — а потому совсем скоро я покину этот пост и вас, моя дорогая. Мне хочется видеть достойного преемника на месте начальника Главного Сортировочного Центра. Я предлагаю вам избавиться от лишнего слова «заместитель» в наименовании своей должности. Конечно, я уверена, что вы со всем справитесь, Амели, я в вас верю, — миссис Баркли сделала ударение на слове «верю». — Вам будет дан испытательный срок: Государство не может сомневаться в своих кадрах. Если вы его выдержите, я с легким сердцем уйду в отставку. Эта проверка не станет для вас проблемой, ведь так? — миссис Баркли испытующе посмотрела на своего заместителя, обходя женщину вокруг, словно надзиратель.       В этот момент в душе миссис Кипер зародился червячок сомнения, начавший старательно точить её изнутри каждую секунду. Небольшое наблюдение, которое обернётся большим повышением. Ничего серьёзного, ведь за каждым из них круглосуточно следят, и она не исключение. Но почему-то червячок не уползал.       — Конечно, — в это слово Амели вложила всё своё самообладание и выдержку. Получилось довольно уверенно.       — Я в вас не сомневалась, — бледные губы растянулись в улыбке, но глаза продолжала застилать пелена. Это была фальшивая улыбка. Здесь все улыбаются только так, если вообще улыбаются. Амели знала, что миссис Баркли уже давно её подозревает, но пока она не давала повода к обыску или задержанию, поэтому Баркли выбрала самый действенный способ заставить выдать себя: подложить свою крохотную жизнь на предметный столик микроскопа, в окуляр которого неустанно смотрело Государство. Амели ещё не чихнет, а Государство уже будет знать где, как и когда.       Миссис Баркли, обойдя подчиненную, величественно погрузилась в большое кресло и начала копаться в многочисленных бумажках, давая понять, что разговор окончен. Амели ещё немного постояла напротив стола, затем развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. В последний момент миссис Баркли оторвалась от бумаг, проводив взглядом подчинённую.       Вы настолько уверены, что удастся поймать меня, миссис Баркли, что вы готовы рискнуть своей карьерой?

***

      Точёный носик чёрной стрелки медленно, словно смакуя каждое своё движение, переместился ещё на одну отметку вперед. Казалось, что стрелка делает ход, затем замирает в ожидании оваций и, не дождавшись их, совершает ещё одну миллиметровую подвижку на непомерно длинном пути к большой цифре «12», витиевато выведенной на круглом белом циферблате часов Главного Сортировочного Центра. Время дёгтем стекало с чёрных стрел, вязко расползалось по выложенному квадратными плитами полу, по широким крепким столам, затекало в уши сидящим, плотно обволакивая мозг, застилая глаза, притупляя возможность видеть и думать.       Амели Кипер, проводившая взглядом этот вечный путь к отметке «12», могла бы представить, как правительница жизни человеческой, секундная стрелка, настигает число, отчеканивает «тик», а затем делает крохотный шаг дальше с очередным «так».       Но только представить, потому что в дальней части необъятного зала невероятно громко гудел стальной печатный станок, заглушая не только движение секундной стрелки часов, но и разговоры, если бы таковые имелись. Машина вот уже несколько часов, не переставая ни на секунду, монотонно отштамповывает человеческую жизнь во всех её проявлениях. Сегодня немой вершитель судеб определяет, как люди проведут свой вечер, завтра он решит, кто через десяток-другой лет станет плотником, кто — машинистом поезда Нижней Сети, а кто — сотрудником Главного Сортировочного Центра, сменив Амели Кипер.       Никто, увлеченный своим делом, и не заметил, что зеленые глаза с интересом изучали остальных. Амели оглядывала вторую половину зала, сплошь уставленную рядами массивных столов, за которыми, склонив головы над работой, сидели гладко зачесанные мужчины и женщины, собранные в тугой пучок на затылке. Абсолютно одинаковые макушки, абсолютно одинаково склонившиеся над чужими жизнями, вышедшими из стального зева машины. Амели чуть заметно поморщилась от навязчивой боли, ежедневно навещавшей её голову, стоило станку вновь включиться в работу.       Женщина вновь посмотрела на часы, затем на большой чёрный шар под потолком, снова на часы. Часы-шар-часы. Амели знала, что никто из работников Главного Сортировочного Центра не увидит её заминку: просто не оторвет сосредоточенного взгляда от своей работы. Иногда коллеги казались ей холодными и пустыми роботами, созданными только для работы во благо Государства. Государства, которое сейчас наблюдало за ней через чёрный шар под потолком, неприятно поблескивающий глянцевой поверхностью. Она могла поклясться, что чувствует на себе подозрительный взгляд патрульного, глядящего сквозь толстое стекло, через десятки, а может быть, сотни километров. Секундная задержка работы, и, кажется, патрульный даст сигнал, разрешающий стальной пасти печатного станка заглотить Амели, похоронив её мёртвое тело в недрах металла.       Она поспешно опустила глаза, но на сетчатке словно выжгли чёрное око Государства, неустанно следившее за жизнью каждого человека. Всегда и везде. Амели поморгала, прогоняя образ, попыталась сфокусироваться на серых картонках, которые бездумно перебирала тонкими пальцами, ловко меняя их местами, переворачивая и откладывая в стороны ненужные. Шероховатая поверхность тёрлась о подушечки пальцев. Сейчас Амели уже привыкла к этому, но первые полгода работы привели руки женщины в жалкое состояние. Теперь она невозмутимо проводила загрубевшей кожей по тонкому рельефу картона, забыв, что такое боль. Потому что нет боли там, где есть потребность Государства. Государство нуждалось в её работе, значит, Амели достойно выполнит свои функции.       В руки попала карточка с широкой зелёной полосой вдоль правого края. Карточка была отштампована на имя Картера. Ниже стоял личный код Картера, его принадлежность к сектору и место. Тонкие витиеватые буквы: «Зелёная миля» 2 часа. Значит, Картер, скорее всего, женат и имеет ребенка, а может быть, и не одного. Просто так прорваться на территорию Зелёной мили было невозможно, потому как объект тщательно охранялся Патрулем. Миля представляла из себя небольшой Старый город. Старые города находились в разных точках мира, но были закрыты для посещения. Этот Старый город было решено оставить в образовательный целях: каждый день туда приходила семья с детьми, которым рассказывалось о жизни и быте Старых людей, показывались все недостатки их административного, экономического, политического, социального устройства, их духовная недоразвитость.       Амели Кипер вспомнила, как еще маленькой девочкой мать водила ее в этот Старый город. Разномастные дома, большие и маленькие, зеленые деревья, разнообразные цветы, широкие дороги и узенькие тротуары, метро, очень похожее на Нижнюю Сеть Государства. Женщина в сером костюме рассказывала ей монотонным серым, как костюм, голосом про жизнь Старых людей. Тонкий рот чуть шевелился, пробуждая на пепельном лице маленькие морщинки, тонкой сеточкой расходившейся от уголков губ. Женщина напомнила виниловую пластинку Старых людей. Нет, миссис Кипер никогда их не видела, но бабушка часто рассказывала маленькой Амели про мир Старых людей, об их быте, характере, обычаях. Особенно Амели Кипер нравился один их обычай: приходить к мужу в белом платье, причем муж должен быть известен заранее. Очень интересный и странный обычай. Кажется, бабушка называла это свадьбой. Красивое слово «свадьба» очень созвучно с судьбой. Хоть миссис Кипер до сих пор полностью не понимала значение этого обряда, но была уверена, что ей хотелось бы выйти к мужу, которого она знала бы давно, в белом платье.       Из раздумий сотрудницу Сортировочного Центра выдернул мелкий писк, раздавшийся из плетеного золотого браслета на тонком запястье миссис Кипер. Три отрывистых звука иглами вошли в головной мозг, разрывая барабанные перепонки не громкостью, а, скорее, резкостью. Словно маленький электрический заряд прошелся по всему залу, а затем сосредоточился в пятом позвонке Амели.       Женщина беззвучно выдохнула, будто все это время к ее горлу был приставлен нож, а сейчас холодное лезвие перестало царапать тонкую кожу, дразня сонную артерию. Легкой волной работники Сортировочного Центра покинули свои места, утекая в узкую дверь огромного зала.       На негнущихся ногах миссис Кипер спустилась к печатному станку, исправно штампующему все новые и новые карточки. В очередной раз прошла мимо отсека, куда вставлялась ненавистная ей серая картонка, мимо ящика, запертого на ключ, который прятал за своей дверцей ёмкости с разноцветной краской: красной, жёлтой, зелёной, синей, оранжевой, фиолетовой, голубой. За все годы работы Амели ни разу не видела, как эти ёмкости заправляют, но ей так хотелось однажды увидеть насыщенную яркость красного, режущий глаз жёлтый.       Миссис Кипер наконец дошла до панели управления, дрожащая рука нажала на выступающий рычаг, и машина начала сбавлять свои обороты.       Вернувшись к столу, Амели взяла в руки небольшую стопку карточек, обёрнутых бумажной лентой, где её собственных почерком было выведено «Сектор 376». Подходя к двери, женщина услышала, как последний раз клацнул зубами печатный станок. Амели уверенно вошла в коридор. Длинный и серый, он напоминал четырёхугольную пирамиду. Сейчас она стояла у её снования, впереди виднелась маленькая точка — вторая дверь — вершина пирамиды. С каждым шагом пирамида становилась всё уже и уже. Стук каблуков разлетался по коридору, многократно отрикошечивая от бетонных серых стен, пола, потолка. Создавалось впечатление, что коридор пересекает целая армия женщин, маршируя, словно патрульные на параде. Каждый звук звонко отлетал от места соприкосновения каблука и пола, устремившись в стену или потолок, затем летел в сторону другой стены, и так, пока его не погасит удар о хрупкое тело Амели Кипер, мужественно сжимавшей кипу серых картонок с разноцветными широкими полосами по правому краю.       В нос бил запах сырости и холода, хотя в самом коридоре холодно не было. Воротник-стойка её форменного серного пиджака безжалостно впивался в горло, душа, сжимая стальной хваткой тонкую шейку. Амели старалась не смотреть на бесконечные серые бетонные стены, видя перед собой лишь цель: тяжёлую железную дверь, тронутую ржавчиной и временем.       Почему коридор производил на неё такое впечатление, тогда как другие спокойно добирались до железной двери на противоположной стороне «четырёхугольной пирамиды»? На этот вопрос Амели не смогла бы себе ответить, даже если бы захотела.       Пальцы легли на холодную ручку, ладонь с силой надавила на неё. Шершавая поверхность напомнила поверхность карточек, которые женщина сжимала в руке. Лязг и скрежет смешались в один протяжный вой, режущий слух, закручивающий в тугие канаты нервы. Амели толкнула дверь плечом, и та поддалась. Её взору тут же открылся просторный кабинет — Почтовое Отделение, стены которого занимала огромная конструкция, напоминающая библиотечный каталог Старых людей, — порт. Порт тоже состоял из множества маленьких выдвижных ящичков, каждый их которых был пронумерован. Только порт занимал все стены, сделан был из серого металла, оттого сливался с серыми плитами пола. Множество пожелтевших бумажек пестрили номерами, которые было почти невозможно разобрать с такого большого расстояния. Вдоль порта пролегала рельса, по которой свободно перемещалась лестница, позволяя хозяину добраться до самых верхних ящичков необъятной конструкции.       Сейчас лестница залихватски летела к дальнему стеллажу, а на её ступеньках, по-обезьяньи повиснув на перекладине, нёсся мужчина в серой форме, как и у миссис Кипер, лет двадцати семи. Его светлые волосы, забранные на затылке в небольшой хвост, развевались на лету. Лестница внезапно остановилась, а мужчина, встав на одну ступеньку, а за другую ухватившись рукой, обернулся лицом к гостье, протягивая ей свободную ладонь. Лицо было серьёзным, как и положено, но в глазах плясали бесенята — вечные жители души этого человека.       Амели силой воли подавила улыбку, но с места не сдвинулась, не реагируя на пригласительный жест мужчины. Когда скрежет закрывшейся двери замолк, а эхо в длинном сером коридоре, метавшееся от стены к стене, стало тише, миссис Кипер открыла было рот, чтобы спросить…       — Ты ходишь как слон, — бесенята развели костер, подбрасывая туда побольше поленьев и сухих веток. Уголок рта дрогнул, и оба взгляда одновременно метнулись к чёрному глянцевому непроницаемому шару, висевшему под потолком. Заметил ли патрульный, сидящий у многочисленных экранов, как дрогнул рот мужчины в полуулыбке? Нет, разумеется. Это было слишком незаметно, мимолетно, этого бы не заметила и Амели, не сдерживай она секунду назад себя от подобного поступка, грозившего ей провалом испытательного срока, который начнется завтра, сегодня, а может быть, прямо сейчас.       — Айзек, — женщина сделала самый суровый взгляд, стараясь утихомирить бесовские пляски. Мужчина лишь качнул головой, вновь подставляя ей свою спину, облаченную в серый форменный пиджак с таким же воротником-стойкой, который так душил Амели. Однако казалось, что Айзеку эта удавка не причиняла никакого вреда: не душила, стремясь пережать артерию, не врезалась под подбородок, натирая тонкую кожу, не норовила располосовать всё, что попадется под её остриё.       Амели не знала почему, но её тянуло к этому мужчине, казавшемуся счастливым в этом сером мире, с этой серой работой, в этом сером костюме. Нет, это не было любовью или влечением, ведь у Амели был муж. Просто однажды она поняла, что Айзек является для неё сосредоточением радости и счастья. Радости и счастья всего мира.       Женщина обогнула единственный стол, стоявший точно в середине комнаты, заваленный покачивающимися серыми карточками, разноуровнево возвышающимися над его поверхностью, и направилась к Айзеку.       — Принесла?       — Да, — Амели протянула стопочку серых карточек с пометкой «376».       Айзек, не отрываясь от исследования одного из ящичков, вновь протянул руку миссис Кипер. Теперь женщине хотелось взять в свои руки его большую ладонь, перебирать тонкими пальчиками его пальцы, ощутить его тепло, его жизнь. Амели была уверена, что его руки тёплые. Но вместо этого она лишь вложила в его раскрытую ладонь стопочку картонок. Пальцы тут же сжались, и рука исчезла. Через секунду на пол полетела бумажная лента с пометкой, а Айзек покатил к ящичку, на котором желтела бумажка с номером 376.       Маленький ящичек послушно открылся, и картонки пропали в глубине отсека. Раздался непонятный звук, напоминающий бурление. Наверное, сейчас эти карточки летят во весь опор в свой триста семьдесят шестой сектор.       — Твои — в верхнем ящике стола, — донеслось до нее приглушённое бормотание.       Вздохнув, миссис Кипер отправилась к столу. Не глядя, она закинула карточки в глубокий карман пиджака и, не попрощавшись, вышла во вторую дверь, ведущую к выходу из Почтового Отделения как раз в тот момент, когда витой браслет трижды отрывочно пикнул. Раздражение новой волной захлестнуло нутро, протекая по венам и артериям, пробегая по всему организму.       Дверь хлопнула за спиной, лицо встретил резкий порыв ветра, отчего женщина непроизвольно зажмурилась, сжавшись. Воздух пах сыростью, холодом и самой настоящей осенью, хотя сентябрь ещё не перевалил за середину. Амели слышала лишь гул ветра и глухие шаги немногочисленных прохожих, вторящие её собственным. Широкая дорога была почти пуста. Навстречу миссис Кипер время от времени шли люди. По одному. Все в одинаковых серых плащах, некоторые мужчины были в одинаковых серых шляпах, отбрасывающих густую тень на глаза. Все они были безлики и безжизненны. Все они шли куда-то. Каждый по своему делу. Никто не болтался на широкой дороге просто так. Нельзя.       Амели перевела взгляд с одинаковых серых людей на дома. Одинаковые и серые. Абсолютно серые холодные каменные стены высотных домов, усеянные океаном чёрных окошек, где не увидишь ни любопытного мужчину с куриной ножкой в руке, ни мечтательную девчонку, забравшуюся на подоконник с захватывающей книгой, ни седовласую женщину в переднике с прихваткой. Окна были мертвыми, как и люди, жившие за ними.       Скучно. Серая каменная дорога, уводившая в никуда, серые каменные дома, поднимавшиеся ввысь, загораживая собой, увы, серое небо. Почему все такое серое? «Учеными было полностью доказано, что серый цвет является нейтральным, не вызывающим эмоциональных всплесков в психике людей. Партия выдвинула свой лозунг: „Серый — гарантия спокойствия!“ Как утверждает Партия, она смогла установить спокойствие в Государстве». Такое объяснение дала одноклассница Амели в своем школьном докладе десять лет назад, когда Партия праздновала очередную круглую дату установления Режима Справедливости. Кажется, этот цвет удалось возвести в культ, как и саму Партию.       А Амели было тошно от собственного отражения, когда воротник-стойка форменного костюма упорно врезался в шею.       Каждый день миссис Кипер была вынуждена проходить мимо здания Партийных съездов, где заседают главные умы Государства. Некогда огромное здание, поражавшее своим величеством и красотой, сейчас стояло, занавешенное огромными лоскутами ткани, скрывавшими фасад от посторонних глаз. Партия решила отреставрировать одно из самых важных зданий Государства к очередному юбилею своей победы в каком-то далеком 2050-м году. Прямо перед зданием находился помост, с которого выступали члены Партий, оглашая свои решения в том или ином вопросе, которые с упоением слушала многотысячная толпа, обступившая помост и само здание.       Для Амели же здание Партийных съездов было сосредоточением зла всего Государства.       Миссис Кипер очень повезло, что она родилась в 597-м секторе, который, в отличие от, например, периферийных 148-го и 2370-го, имел не просто органы административного управления: в нем находилось сердце Государства, отсюда шло управление всем миром. Но вот Амели совсем не радовалась такому соседству, желая стереть с лица земли эту архитектурную и историческую ошибку.       Наконец показались массивные двери Нижней Сети. Кажется, экскурсовод в Старом городе много лет назад говорила, что «Метро» лишь немного изменилось за столько лет и было заменено на «Нижнюю Сеть» лишь по политическим причинам. Амели их не понимала, поэтому старалась не забивать себе голову подобными мыслями. Вообще, технический прогресс остановился в середине двадцать первого века, особенно более не двигаясь, а потом к власти пришла Партия, утверждавшая, что людям не нужны НТП, развитие науки, техники, искусства. «Людям нужна лишь стабильность и спокойствие», — обещала Партия.       Миссис Кипер скрылась за дверями Нижней Сети, надеясь спрятаться не только от неприятного ветра, но и от неприятных мыслей, но огромный зал глубоко под землей не оправдал надежды Амели. В ожидании рейса, она принялась считать ритмичные покачивания огромной желтой лампы, которая висела как раз напротив женщины.       Раз.       Почему так получилось? Куда делась вся радость жизни? Амели слышала от бабушки, что раньше люди смеялись и плакали, кричали и обнимали. А теперь?       Два.       Безмолвные роботы, четко выполняющие свою работу.       Три.       Люди — лишь большой проект Режима Справедливости, Режим Справедливости — большой проект Партии, Партия — большой проект Джеймса Уайта.       Четыре.       Кто этот Джеймс — не известно. Откуда он — тоже. Что ему нужно — никто не знает.       Пять.       Но все ему верят.       Шесть.       Рядом встал человек.       Семь.       Миссис Кипер не нужно было оборачиваться: она знала, кто подошел. Точно такая же душащая серая форма, которая отчего-то душит только Амели, гордо поднятая голова, идеально ровная спина.       Восемь.       Они лишь на секунду встретились взглядами. Бездонные и темные, глубоко сидящие, из-под тяжелых век посмотрели в задумчивые ярко-зеленые, наполненные печалью. Короткий кивок.       Девять.       Государство запрещало разговоры на досужие темы в общественных местах. Они занимают слишком много времени, выбивая из графика всех. Ведь если споткнется один, на другом конце Государства встанет завод. Партия утверждала, что всё взаимосвязано, поэтому граждане должны работать единым слаженным механизмом. Люди верили, строя этот единый и слаженный механизм.       Десять.       В темноте тоннеля послышался шум. Точно по расписанию. Огромная волна воздуха ударила в лицо. Двери вагона открылись, и женщины зашли внутрь. Никто даже не посмотрел на вошедших. Амели оглядела вагон, заметив пять свободных мест. Всё правильно, всегда было пять.       Так уж сложилось, что никаких очередей и толкучек для Новых людей просто не существовало. Многие даже не знали, что из себя представляла очередь в Старом городе.       Опустившись на свободное сидение, миссис Кипер наконец позволила себе посмотреть на карточки, которые она взяла в столе Айзека. Вообще, каждый человек в определенное время получал свои карточки по почте, но работники Сортировочного Центра получали их у главы Почтового Отдела.       Несколько секунд Амели рассматривала заднюю поверхность первой из карточек, затем развернула их лицевой стороной, мазнув взглядом по розовой и голубой полосе по правую сторону. Что ж, ничего нового она не увидела, однако внимание женщины привлёк маленький лист, аккуратно сложенный пополам. Амели слегка раскрыла лист, пробегая взглядом одну-единственную строчку, выведенную рукой Айзека, в чем она даже не сомневалась. «Завтра. 18:00». Миссис Кипер поспешно скомкала листок, отправляя его вслед за карточками.       Не успела миссис Баркли установить самую серьезную слежку за Амели, как Айзек тут же предлагает ей сломя голову нарушать всякий закон. Миссис Кипер почти фыркнула от такой самоуверенности коллеги, но вовремя себя остановила, найдя взглядом черную сферу под потолком вагона. Теперь за ней наверняка наблюдают с особым усердием, не стоит давать повод лишить ее возможности карьерного роста, за одним предоставив старой Баркли отличную возможность напоследок поплясать на костях несчастного заместителя. Нет, Амели определенно не готова рисковать своей работой, а, возможно, и жизнью ради прихоти какого-то Айзека с его мифическими инсургентами. Сейчас то самое время, когда молодой женщине необходимо сделать рывок, позволяющий занять устойчивое положение в аппарате государственного управления.       Успокоив себя этой мыслью, Амели приготовилась покинуть вагон поезда Нижней Сети и отправиться навстречу своему прошлому.       

***

      Карточка с голубой полосой, дававшей право на вход, осталась в руке охранника. Миссис Кипер никогда не любила это здание. С раннего детства она старалась обходить подобные заведения стороной: ей казалось, от них веет одиночеством и смертью. Впрочем, даже сейчас она придерживалась этого мнения, потому что в больших палатах находились зачастую люди одинокие, единственным посетителем которых была смерть.       Только эти здания были окрашены, пусть и изнутри, в белый цвет. Он как-то неожиданно слепил при входе, сообщая, что вы попали не просто в дом, но в дом прощания или дом умалишенных. Нет, Амели сейчас шла по коридору отнюдь не дома умалишенных, в котором, она надеялась, ей никогда не посчастливится побывать, а дома прощаний. Она уже месяц исправно посещала это здание, вставшее у нее комом в горле. Тем не менее Амели не могла отказаться от этих встреч. Главным образом не потому, что так велело строгое расписание её жизни, хотя это, конечно, тоже, но потому, что так велело ей сердце: Амели не могла позволить родному человеку остаться один на один с этими стенами и людьми, шныряющими вокруг в серых халатах и масках. В любом помещении здесь нестерпимо воняло хлоркой, разъедавшей глаза и слизистую носа.       Скрип знакомой двери — и взгляду открылась широкая белая палата с бесконечно высокими потолками. Последи комнаты находилась железная кровать, рядом стоял одинокий стул, тумба с различными приборами, поддерживающими жизнедеятельность, и капельница. На кровати, закрыв глаза, неподвижно лежала старая женщина лет семидесяти. Тусклый свет лампы делал ее лицо желтым и осунувшимся (может быть, в этом виноват вовсе не свет, а та дрянь, которую ежедневно кололи женщине), что придавало ей пять или семь лишних лет.       Примерно в этом возрасте человек перестает достойно функционировать и становится обузой для Государства, поэтому оно избавляется от лишнего груза, посредством отправления стариков в дома прощания. Эти дома лишь формально были домами прощания, на самом же деле редкий родственник приходил к своей матери, отцу, бабушке или дедушке. Это были лишние люди не только для Государства, но и для семьи.       Работники дома прощания, глядя на людей, подобных миссис Кипер, лишь задавались вопросом «что она здесь забыла?», но спрашивать никто не осмеливался, потому что это помешало бы рабочему процессу, а значит, стало бы праздным разговором.       Так почему же миссис Кипер уже месяц посещала дом прощаний? Из-за этой старой женщины, чье лицо было испещрено мелкими и большими, глубокими и поверхностными морщинами? Из-за женщины, чьи седые и давно не чёсаные волосы уже превратились в колтун? Из-за женщины, которая с таким трудом сейчас открыла глаза и усилием воли заставила себя приподнять старую руку, мелко трясущуюся от бессилья? Да, из-за нее. Амели присела на стул, беря морщинистую ладонь женщины, прижимая ее к своей щеке, проводя по ней губами. Несмотря на то что она уже месяц лежала в этой белой палате, от её рук по-прежнему пахло луком. Видимо, за столько лет этот запах намертво въелся в её морщинистые руки. Амели поглубже вдохнула родной запах, пропуская его через трахею глубоко в легкие, откуда он с кровью разнесется по всему телу.       — Амели, — тихим и слабым голосом позвала женщина, проводя ладонью по склоненной голове миссис Кипер.       — Да, это я, бабушка, — миссис Кипер продолжала хвататься за её руку.       Порядок, заведенный Партией много лет назад, предусматривал своеобразный институт семьи, где семья становилась в основном производительной ячейкой, почти утрачивая свои воспитательные, рекреационные, экономические и другие функции. Главной задачей было в нужный момент, когда укажет Государство, улучшить демографическую ситуацию в стране. Большую часть воспитательного процесса Государство брало на себя, поэтому столь тесной связи между родителями и детьми, как это было у Старых людей в их Старом мире, в Новом мире не наблюдалось. Амели, как и большинство детей своего поколения, не питала к родителям никаких тёплых чувств, видела их несколько раз в жизни, одним из которых стал памятный поход в Старый город. На этом её знания о матери и отце благополучно заканчивались, но, в отличие от остальных детей своего поколения, Амели несказанно повезло, как считала сама миссис Кипер, в том, что у неё была такая бабушка, которая, приноровившись обманывать в то время несовершенную систему наблюдения, проводила с Амели очень много времени, рассказывая о Старом мире, где сама воспитывалась. Она рассказывала об обычаях и традициях Страх людей, об их быте и порядках, показывала сохранившиеся в её закромах цветные вещи и занимательные книги, даже читала маленькой Амели одну из них. Кажется, она называлась «Том Сойер».       Обучаясь в школе, Амели заметила, что Партийные учебники были совсем другими, воспевая Новых людей и их порядки, обучающие только самому необходимому. Затем каждый человек получал высшее образование, которое было предназначено ребенку ещё до его рождения. Миссис Кипер всегда знала, что будет работать заместителем главы Главного Сортировочного Центра. Обычно, получив необходимые для этой профессии знания, люди прекращали своё образование и всю жизнь проводили, занимая свою должность. Лишь самые добросовестные и исполнительные могли рассчитывать на крохотный шанс карьерного роста, который, впрочем, никого и не интересовал, так как глава Сортировочного Центра почти ничем не отличалась от уборщицы в том же Сортировочном Центре, разница, пожалуй, состояла только в названии работы. Тем не менее, миссис Кипер была бы рада повышению, хотя и не в полной мере осознавала, зачем оно ей. Просто однажды Айзек сказал, что если ей выпадет такой шанс (в чем он был уверен), ей нужно хвататься за него. Зачем — не объяснил.       И все-таки эта мысль так глубоко засела в её мозгу, что, кажется, Амели вполне искренне радовалась этой возможности.       — Бабушка, меня хотят повысить, — улыбнулась Амели, разглядывая на лбу женщины одну из морщинок.       Но женщина, казалось, совершенно не слышала внучку.       — Амели, мне нужно тебе дать, ты должна… — начала бормотать женщина, немного привстав на локте, и полезла дрожащей рукой, которую нехотя отпустила Амели, под подушку. — Я скоро уйду, ты должна…       — Нет-нет, бабушка, — испугалась Амели, останавливая женщину, — тебе нужно лечь, — миссис Кипер хваталась за дрожащую ладонь, шарящую под подушкой. Женщина отмахнулась от неё, старательно ища что-то. Наконец она вытащила маленький кусочек ярко-красной ткани, снова улегшись на подушку.       Это кровавое пятно на фоне белоснежной простыни резало глаз не хуже, чем белые стены после серого мира. Моментально среагировав, Амели выдернула ткань, засунув её в сумку и молясь о том, чтобы Баркли не написала заявление на испытательный срок, а значит, наблюдение не усилено и её маневра могли не заметить.       — Что это? — прошептала миссис Кипер. — Откуда он у тебя?       — Амели, это мой тебе предсмертный подарок, — захрипела женщина, прикрывая веки. — Милая, я хочу, чтобы по жизни ты делала то, что велит тебе сердце, — женщина опустила дрожащую ладонь на сердце внучки. — Считай, что это моё последнее желание, — голос ещё больше захрипел. — Прощай.       — Нет, бабушка, нет! Не уходи, ты слышишь меня?! — Амели судорожно трясла бабушку за руку, но та не реагировала. Слёзы оставляли мокрые дорожки на щеках миссис Кипер. Не зная, на что надеяться, она закричала: — На помощь, умирают!       Глупая попытка дождаться спасения от смерти там, где эту смерть ждут с распростертыми объятиями. Сейчас Государство скинуло со своих плеч очередной мешок с грузом, что так мешал двигаться дальше. В какой-то момент Амели пришло осознание, и она по наитию дернула шнур капельницы, выдергивая иглу из синей венки на руке женщины. Конечно, здесь избавляются от людей, намеренно и методично убивая их каждый день. Как же она раньше не догадалась?       — Бабушка, очнись! — слёзы по-прежнему омывали лицо Амели, стекая по подбородку, капая на одеяло. Миссис Кипер неотрывно смотрела на чуть подрагивающие веки: кажется, сейчас всё будет хорошо.       Минута превратилась в вечность, а Амели Кипер в неподвижную статую. От оцепенения её освободил протяжный писк, издаваемый одним из приборов на тумбе у кровати. Непрерывная линия на экране оповещала о смерти. Амели бессильно опустилась на одеяло, продолжая заливать слезами ткань, её плечи содрогались от рыданий, а из груди вырывались громкие всхлипы.       Из жизни Амели Кипер минуту назад ушёл самый дорогой человек. Единственный в этом сером мире человек, по-настоящему любивший её.