расскажи мне, что такое красота

      Что такое красота?       Что значит — быть красивой?       Джонсон позвал её на свидание, сказав, что она красивая.       Странно.       Гарри задумчиво крутит прядь между пальцев, разглядывая отражение, и пытается понять, что в ней красивого — смуглая от работы в саду кожа, сухое жилистое телосложение, торчащие в беспорядке чёрные волосы пониже плеч, ярко-зелёные глаза, едва заметная под слоями одежды маленькая грудь, обкусанные губы, низкий рост из-за постоянного недоедания?       Какие черты считаются красивыми?       Прежде никто не говорил, что она красивая.       Отражение хмурится, скользя взглядом по обнажённому телу вниз, до тонких щиколоток с линией загара — Гарри не видит ничего, что можно было бы назвать красивым или приятным, но, может, потому что привыкла, наблюдая за собой в зеркалах с малолетства? Но нельзя ведь сказать, что кто-то из её знакомых красив, хотя на Малфоя, к примеру, многие пускают слюни вопреки мерзкому характеру, да и других парней девчонки обсуждают, мечтательно вздыхая, а Гарри никак не поймёт, озадаченно склоняя голову — разве их можно считать привлекательными? За что, за отсутствие убогих усиков, за накаченную задницу, за симметрию лица, за аромат чистоты?       Непонятно.       Гарри никогда не таращилась исподтишка ни на парней, ни на девчонок, не глядела вслед и не видела вызывающие томление в животе сны — она вообще редко видит сны, и либо просыпается в холодном поту, либо с муторным ощущением, что снилась полнейшая чушь.       Либо ей снится Волдеморт.       Поджав губы, она обхватывает плечи руками, испытывая острое желание прикрыться, будто одна мысль о нём способна вызвать его и позволить заглянуть в её разум также, как она может в его — жуткая связь, и она действительно надеется, что он не наблюдает её глазами. Конечно, едва ли Волдеморта волнует её нагота или то, как она ходит в туалет, но всё же.       Красив ли Волдеморт?       Гарри задумывается, но не знает — как можно определить степень чьей-то красоты, если не знаешь, что в принципе такое красота? Описания в книгах всегда разные, и не понять, но обычно это те, чья внешность приятна глазу. Тогда, наверно, Панси красивая, пусть и характер у неё стервозный, но Гарри иногда нравится посматривать на неё в Большом Зале или на совместных уроках — но больше никто, по всем остальным взгляд скользит равнодушно, не считая друзей, конечно.       Зеркало показывает маленькую тощую девчонку с беспорядком на голове и ещё большим — в голове, и ответа нет. Стоит ли идти на свидание с Джонсоном, стоит ли верить его словам — вдруг это ловушка, вдруг это издёвка, вдруг её будет ждать толпа парней, которые будут хохотать, избивать и насиловать, а после бросят где-то в закутке реветь и корчиться от боли?       Случай с Милиндой Браунс, потрясший весь Литтл-Уингинг, всё ещё отвратительно ярко карябает память — как и её слова, сказанные при случайной встрече.       никогда не доверяй мужчинам, особенно тем, кто при первой встрече называет тебя красивой       Наверное, она права — Гарри не разбирается ни в отношениях, ни в людях, а у Браунс было много подруг и парней. Тётя Петунья с брезгливой гримасой жаловалась дяде Вернону, что теперь подумают об их районе, где вместе с приличными людьми живёт потаскуха — у Гарри сводит челюсти от этого слова и сжимаются в бессильной ярости кулаки от понимания, что винят Милинду. Словно она виновата в том, что пошла на свидание с парнем с хорошей репутацией и дерьмом вместо сердца.       Несправедливо.       Но по собственному опыту Гарри знает, что справедливости не существует, что никто не придёт и не воздаст преступникам, не утешит жертв и не восполнит потери. Всё, что остаётся, это глотать обиду со слезами и делать что-то самой — либо тонуть в океане горечи, либо забыть и двигаться дальше, либо мстить. Милинда выбрала сбежать, Гарри до сих пор не знает, как поступить — перешагнуть с гордо поднятой головой не выйдет, Волдеморт не оставит в покое, пока не умрёт один из них, и единственный удручающий вариант убить первой, отомстить, а затем попытаться примириться с видом неотмывающейся крови на руках.       Смерть — это смерть, её не отмотать, каждая насильственно отнятая жизнь уродует мир и душу убийцы, и даже убийство такого чудовища, как Волдеморт, станет трагедией. Для фанатичных последователей, для влюблённых идиоток, для искренне верящих его идеям, для неё.       Но выбора ей не предоставляется, выбор есть только у Волдеморта — и этот сукин сын решил идти войной.       Пожалуй, его красивым точно не назвать.       Хотя является ли красота души красотой тела? Красивый человек должен быть красив во всём, или достаточно чего-то одного? Джонсон пригласил её на свидание только из-за внешней привлекательности или потому, что считает, что она хороший человек?       Надо было посоветоваться с Гермионой, она разбирается в теории и немного в практике, общалась же она с Крамом, и весьма неплохо, они даже сейчас переписываются, а это о чём-то говорит.       Только о чём? Краму понравилась её внешность, пушистые волосы, прямой умный взгляд, стройное телосложение или же характер, боевой, упрямый, любознательный, нравственный — может, написать ему и спросить?       Да нет, глупость какая-то, и беспардонность, влезать в чужие отношения, пусть и лучшей подруги. Жить надо своим умом, каким бы скудным он ни был — Гарри сурово хмурится отражению, а отражение почему-то расстерянно кривит брови.       Наверное, стоит отказать, ведь, на самом деле, она совсем не считает Джонсона красивым — как бы стыдно, горько и ужасающе ни было, но единственным, на кого она готова смотреть часами, является Том Реддл. Обманчиво-невинный, яростный, насмешливый, хладнокровный, умирающий, вопящий, Гарри готова наблюдать часами за переливами эмоций, блеском глаз и меняющимися оттенками кожи на щеках. Он словно воплощение человека, всего порочного, что может быть, и в тоже время напоминает высшее существо, далёкое от обычных проблем, деления на строгое чёрно-белое, озабоченности чувствами — Гарри чуть-чуть завидует его умению получать желаемое, не теряться в какофонии мнений окружающих и идти своим путём.       Гарри не знает, где её путь — вечно быть Избранной она не хочет и едва ли сможет.       Не хватит сил.       Отражение кажется настолько хрупким, что, кажется, рассыпется от одного касания.       Волдеморт сильнее — что бы Дамблдор ни говорил, никакая любовь не защитит её, потому что Волдеморт выше, потому что ему нет дела до чувств, он живёт разумом и магией, презирая отношения, привязанность и самопожертвование. Гарри — сосредоточение всего им презираемого, и иногда, оставаясь в одиночестве, она тоже себя презирает. За слабость, за потерянность, за сомнения, за связь с Волдемортом, за столь многие вещи, что страшно и хочется реветь, и совершенно непонятно, что делать, как стать сильнее, как решить, кем быть, как разобраться с Волдемортом, как защитить близких — она не знает, не имеет ни малейшего представления, и это бесит до зуда в костяшках и кома в горле.       И вот снова — Гарри нужно решить, как поступить с приглашением на свидание, но она никак не может определиться, перебирает варианты, гадает, ищет у кого спросить совета, кого-то, кто скажет, как правильно.       Обычно девочки советуются с матерями за чашкой чая, но у Гарри нет матери, нет никого, только Сириус, застрявший в подростковом возрасте, запивающий память о годах в Азкабане и видящей в ней не её — как все, и для кого она просто Гарри? Будет ли она вообще когда-нибудь девочкой без предназначения, без удушающих обязательств, без Еиналеж вместо лица —       ты так похожа на своего отца, за исключением глаз. у тебя глаза матери       Закричать бы, что она не её родители, она не великий борец со злом — и какое смешное слово, «зло», будто они в глупой книжке, где есть грань, где есть злодеи и герои, где добро неизбежно побеждает зло, только вот это не так, это реальность.       добра и зла не существует — есть только сила, есть только власть, и есть те, кто слишком слаб, чтобы стремиться к ней       Отчасти это так, первая часть уж точно, и Гарри пробивает ужас от понимания, что счастливый конец не гарантирован, что нет никакой сюжетной брони, что в любой момент она может умереть, по нелепой случайности упав и разбив голову или попав в лапы Волдеморта — и едва ли смерть придёт быстро и легко.       Сможет ли она когда-нибудь стать счастливой, хотя бы жить в спокойствии, без мёрзлого дыхания у затылка, без тени в уголке глаза — не пока Волдеморт горит идеей-фикс по её болезненному умерщвлению, непонятно почему, и Гарри трёт шрам, ненавидя его и маленькую себя, любящую его.       Знак отличия, метка избранности, проклятое клеймо, цепь, привязывающая к Волдеморту, и ей не освободиться, потому что ключ и замок у Волдеморта, потому что он не хочет разорвать связь, потому что она даже не может попросить — у них никогда не было возможности нормально поговорить, наедине, спокойно, без смерти за плечом и бушующей под рёбрами истерики. Ведь, возможно, они смогли бы договориться, смогли прийти к компромиссу, и Гарри смогла бы просто жить, веселиться с друзьями, учиться, играть в квиддич, влюбляться, найти себя, и всё без страха, без ночных кошмаров, без навязчивых мыслей.       Глупые мечты.       Мелькает идея попробовать использовать связь, проникнуть в чужое сознание наяву, не во сне, и спросить, какого чёрта он привязался к ней, какого чёрта пришёл в ту ночь в Годрикову Впадину — чистое безумство, и отражение скалится, выглядя нездорово, обнажённая худая девчонка с бардаком на голове, воспалённым шрамом на лбу и радужкой цвета убивающего заклятья.       Раз Дамблдор и остальные не собираются ничего рассказывать, не собираются внятно объяснить, ради чего погибли её родители, то она узнает сама, и плевать на последствия — Сириус точно придёт в гордый восторг от подобного самоубийственного поступка.       Нужно лишь выбрать время и —       Шрам ноет.       Гарри больше не одна.       Мысли материальны, а своих желаний стоит бояться, и Гарри оторопело таращится в зеркало, чувствуя, что через её глаза смотрит Волдеморт — он рассматривает её, а она не может найти в себе страх. На неё пялится Волдеморт, Волдеморт способен проникать в её разум, Волдеморт знает о связи между ними, а ей стыдно, что первым мужчиной, увидевшим её без одежды, стал именно он. Ей стыдно, что на неё смотрит мужчина, изучает тело, совсем неидеальное, непохожее на изящные фигуры девушек с журналов и других учениц, с их плавными изгибами, отсутствием волос, ровным тоном, уложенной причёской.       Она не красивая, и как странно, что это стало очевидно лишь когда посмотрела на себя его глазами — идти на свидание точно плохая идея, потому что никто, особенно довольно популярный Джонсон, не мог назвать её красивой.       Снова ложь.       Но горечи нет, даже обиды, и Гарри неловко прикрывается, но не отходит, зачарованная внезапной связью и отсутствием разрывающей голову боли. Почему-то теперь есть только дискомфорт, терпимое тянущее ощущение, и ей любопытно, больно ли ему.       нет.       Гарри вздрагивает, не ожидая ответа, и ёжится, гадая, как много он слышал, как много знает, и запоздалая паника разгоняет кровь — вдруг он может прочесть воспоминания, и тогда сколько тайн Ордена раскроются, сколько он прочтёт между строк, какой урон будет нанесён?       Чёрт возьми, она такая дура. — Уходи.       Слово, произнесённое шёпотом, гремит криком, и Гарри опасается, что сюда сбежится вся школа, что Дамблдор поймёт и засунет её в какой-нибудь изолятор, что теперь Волдеморт останется, и она осознаёт — это реально, по-настоящему, здесь и сейчас. Гарри сглатывает слюну, вскидывая подбородок с уверенностью, которой не испытывает, и отводит руки, не желая показывать слабость. Это ведь Волдеморт, его не волнуют такие простые вещи, как маленькие голые девочки, и он скорее представит, как снимает с неё кожу, а не страстно касается. — Почему ты хотел меня убить в ту ночь?       почему я должен отвечать? разве твой драгоценный старик не рассказал тебе?       Откровенная насмешка, и Гарри видит его кривую ухмылку и насмешливый прищур, остро желая спрятаться, но нельзя. Он не терпит трусости, ценя силу, и Гарри не может уступить, не сейчас, в тот редкий момент, когда они могут нормально поговорить. — Ты пришёл, а не он.       потому что ты — угроза для меня.       И что это значит? Как младенец может быть угрозой для кого-либо, особенно для Тёмного Лорда? Что она могла, стукнуть погремушкой или вырубить рёвом?       Почти смешно.       Губы растягиваются в улыбку, выдавая её отношение, и вряд ли Волдеморту понравится, что над ним насмехаются, но удержаться невозможно, стоит представить, как крохотный ребёнок стучит по макушке великого и ужасного слюнявой игрушкой.       вижу, твоим воспитанием абсолютно не занимались. если всё твоё поколение такое, то будущее нас ждёт печальное. — А что, я должна дрожать от ужаса перед тобой?       ты должна дрожать от того, что стоишь передо мной обнажённой.       Румянец уродливыми пятнами расползается по лицу и шее, и Гарри поджимает губы, зло хмурясь. Думает, сможет уязвить её такой мелочью — после Круциатуса на кладбище её не напугать.       я не об этом, глупый ребёнок. приличные женщины испытывают стыд, если мужчина видит их без одежды, и торопятся одеться или хотя бы прикрыться, а не ведут беседы.       Гарри не знает, что ответить. Что ей было стыдно, но совсем недолго, ведь это Волдеморт, а он не совсем обычный мужчина и уж точно не тот, кого волнуют голые женщины. Старается задеть её, поставить себя выше, заставить продемонстрировать слабость, но она не намерена поддаваться, и потому школьная форма остаётся лежать на скамейке.       Быть может, если бы она была красоткой вроде Паркинсон или модели с обложки, то его бы взволновало увиденное, но это всего лишь она, с линией корявого загара от футболки и штанов, узкими бёдрами, обветренными бледными губами, обкусанными ногтями и новым шрамом на ладони — со средними оценками, незнанием ни прошлого, ни будущего, роем жирных тараканов-тревог.       А он? Могущественный маг, гений, угроза для обоих миров, без слабостей — с жемчужной гладкой кожей, длинными пальцами, винными глазами и трогательной впадиной между ключиц.       Наверно, отчасти его можно назвать красивым — если забыть о том, скольких он убил.       спасибо за комплимент. твоя способность к самоуничижению поражает — и что бы сказал дамблдор, узнай, о чём думает его золотая девочка.       Издевается, сволочь.       Но Гарри не какое-то неразумное дитя, и потому лишь надменно вскидывает бровь. — И что? Это объективная оценка, а не моё мнение. Ничего личного, как говорится.       Волдеморт хмыкает, словно удивлённо, но ничего не отвечает.       Лоб пульсирует.       За спиной обретает чёткость высокий силуэт, выходя из темноты, и Гарри изумлённо смотрит на Волдеморта в отражении, возвышающегося над ней — в чёрной мантии, подобный ангелу смерти, и, пожалуй, это красиво. Его глаза изучают её, но выражение лица непонятно, отвращение, равнодушие, научный интерес, Гарри смотрит в ответ и ждёт, потому что ей сказать нечего, да и что вообще можно сказать в такой ситуации, банальное «убирайся», визгливое «извращенец», пустое «ненавижу»?       Не то.       А что — то? — Меня пригласили на свидание. — Не советую идти.       Звучит как приказ, и ребяческий порыв воспротивиться жжёт язык, но она удерживает его, потому что он прав, потому что тащиться в Хогсмид из чистого противоречия, просто наперекор, глупо и вряд ли кончится чем-то хорошим. Гарри кивает, надеясь, что Джонсон не окажется полным придурком и не станет мстить за отказ, распуская грязные слухи или устраивая мелкие пакости — хотя, конечно, ничего нового, ей не привыкать ни к травле, ни к лживому шёпоту со всех сторон.       Зачем она вообще рассказала об этом? Спросила у Волдеморта любовного совета, это ли не концентрат безумия, но почему-то она по-прежнему не боится, хотя он делает шаг, так близко, что полы его мантии призрачно скользят по ногам — но всё только в голове.       Его здесь нет, но он есть, он в её разуме, и это куда реальнее, чем если бы он проникнул в Хогвартс и пришёл в женскую душевую, где она потерянно пялится на себя. — Всё ещё не хочешь одеться? — А тебе есть дело? — А по-твоему не должно быть?       Вопрос на вопрос и никаких ответов, не у неё, и это бесит. Почему взрослые так любят говорить загадками, метафорами, постоянно недоговаривать и утавивать, неужели не проще сразу выложить всё, открыть карты, чтобы не было проблем — но нет, зачем, и Волдеморт такой же, не дал ни одного ответа, но наверняка сам что-то понял, по выражению лица, по обрывкам мыслей, по самим вопросам.       Неравное положение, которое он не намерен уравнивать. — Завязывай с шарадами, хватает Дамблдора. — Не сравнивай меня с ним. Никогда.       Ледяная ярость, трепетающие ноздри, острый прищур, но Гарри привыкла, и это точно ненормально, но ненормальность — второе имя, и потому она скрещивает руки на груди, усмехаясь, и смотрит прямо, гадая, если обернётся, будет ли он там, или останется лишь силуэтом в зеркале. Любопытство и отголоски забитого самосохранения подмывают крутануться и встретить, скорее всего, пустоту, но Гарри не двигается, не желая упускать странно-завораживающий момент. — Тогда завязывай играть в слова. — В чём дело, Гарри, недостаточно взрослая, чтобы играть?       Хищный оскал разрезает безгубый рот, усиливая отличие, и Гарри задаётся вопросом, как много в Волдеморте осталось человеческого и как скоро он избавится от этих остатков — ведь человек смертен, а он жаждет вечности, доступной лишь богам и дьяволам.       Как скоро она сама потеряет человечность в гонке с ним, как скоро кровавая бездна заполнит её до последнего кусочка, как скоро наденет шкуру чудовища для победы над чудовищем, как скоро это перестанет быть притворством, как скоро она заметит, что изменилась — заметит ли вообще? Или, как Том Реддл превратился в Волдеморта, Гарри превратится в Девочку-Которая-Выжила, ничего кроме, и даже не поймёт, что случилось, растворившись без остатка, и в Тёмном Лорде за спиной нет ничего от Реддла.       Почти печально, но неизбежно, и бледная, обманчиво-хрупкая кисть ложится на плечо, холодя кожу, скользит кончиками ногтей к шее, ласково смыкаясь петлёй, готовой в любую секунду перекрыть кислород. Кажется, будто он бережно касается, но всё иллюзия, обманка, предупреждение, отвлекающий манёвр, и Гарри широко улыбается, зная, что сейчас это пустые угрозы — причинить реальный вред не получится. — А ты?       Волдеморт смещается, вставая ровно за ней, и Гарри чудится в этом пророческое знамение — такие разные, но такие одинаковые. — Посмотри, кем ты можешь стать.       Прочёл мысли или подумал о том же?       Есть ли разница? — Я решила не идти с ним на свидание. — Верное решение, мальчишка тебе не ровня. — Ты даже не знаешь, о ком речь. — Потому что это неважно. Любой из них.       Сердце почему-то бьётся чаще. Что Волдеморт имеет в виду, говоря такое, зачем говорит такое, какую реакцию хочет получить, неужели надеется, что она воспротивится, начнёт возмущаться и защищать незнакомого ему парня, а следом и всех, что они снова поругаются, что крик перерастёт в ненависть, боль взорвётся фейерверком в голове и связь порвётся? — Почему?       Не дождётся, не так легко уж точно. — Потому что ты Избранная. — Тобой? Ну и самомнение.       Молчание длится секунды, набухает, оплетает, и Гарри не хочет слышать, что он скажет. — Для меня.       Ком в горле.       Что за напыщенный павлин, она ему не принадлежит, она не для него, она не про него — но Волдеморт возвышается тенью будущего, и кажется, что неизбежного.       Отвратительный год, а интуиция шепчет, что всё веселье впереди.       Из коридора не доносится ни звука, весь замок опустел, вымер, застыл в трепетном ожидании, не смея влезать, и часть Гарри надеется, что кому-то понадобится душ, что какая-то парочка ввалится, целуясь и прячась от надзора профессоров, что мерзкий Снейп почует нарушение правил и отштрафует на десяток баллов, что Гермиона придёт из-за волнения, пока Рон будет мяться за дверью и караулить. Но никто не появляется, они вдвоём, и Гарри думает, что это в корне неправильно, что совершает ошибку, последствия которой сложно предсказать, но нос забивает запах ладана и мёрзлой земли.       Его запах.       Интересно, пропитается ли им её кожа?       Приятно, ненавязчиво, умиротворяюще — наверное, так пахнет смерть. Тяжёлый, но не тревожащий аромат, напоминающий церковный — отпевание, читающий молитву священник, толпа в чёрном с солью на щеках и мертвец в ожидании погребения, равнодушный ко всему, окружённый сплошным неравнодушием.       Красиво.       Волдеморт красивый.       Гарри — нет.       Вторая ладонь смыкается на шее, образуя изящный ошейник, и Волдеморт усмехается, и Гарри зачем-то тоже. — Ты умрёшь, Гарри Поттер, и тем, кто убьёт тебя, буду я, и никто другой.       Гарри обхватывает его холодные запястья руками, защёлкивая кандалы. — Ты умрёшь, Волдеморт, и убью тебя именно я — только я.       Обещание на двоих, обещание для двоих, не для мира, друзей или собственного будущего, это кажется крепче магической клятвы и интимнее брака, важнее чужих мнений и надежд, и Гарри, наверное, сошла с ума, совсем как Волдеморт. Отражение друг друга, одно и тоже, но разное, две полярности на единой шкале, и она задаётся вопросом, какой он видит её, замечает ли это сходство, словно они близнецы, словно две половины души, по случайности разделённые временем, словно весь мир катится в пропасть просто потому, что злой рок разделил их, поставив напротив. — Ты прекрасна, Гарри Поттер, даже если я ненавижу тебя. — Почему? — Потому что я — совершенство.       Гарри верит.       Иррационально, опасно, тупо, но верит его словам, потому что он честен, потому что слишком любит себя, чтобы бросаться такими фразами из-за расчёта, потому что ему нет смысла лгать, что он получит, не позволит ей сходить на свидание и хорошо провести вечер — как мелочно, явно не уровень Тёмного Лорда.       Волдеморт склоняется, касаясь губами волос, и у Гарри противно щемит в груди от отеческой нежности жеста, совсем не сочетающейся с взглядом. Ни один родитель не станет так смотреть на дочь, и Гарри чудится осуждающе-испуганный отец, но лишь секунду, потому что красные глаза ловят в липкую ловушку и не отпускают, потому что её руки безвольно-ожидающе опускаются, потому что жёсткие пальцы скользят по плечам до локтей, плавно перебираясь на талию и переплетаясь на животе — кажется, что он обнимает её, заботливо и аккуратно, но всё не так. Пародия на клетку, репетиция перед выступлением, и Гарри уготовано покинуть сцену в шестом акте, оставив Волдеморта сиять, и софиты придадут его коже блеск бриллиантов и серебра.       Сердце грохочет, непонятно почему, горло сохнет, становится жарко, хотя вокруг холод пустой душевой, и ей хочется, чтобы его рука поднялась выше, коснулась тяжело вздымающийся груди — ей хочется, чтобы его рука опустилась ниже, дотронулась там, где стесняется дотронуться она сама.       Его кисти застыли ровно посередине. — В чём дело, дитя моё?       Он знает. Конечно, знает, и его лицо светится в слабом свете луны из окна под потолком, и Гарри видятся узорчатые витражи, деревянные скамьи и печальная каменная статуя, трусливая тишина и всеведующий взгляд — то ли человека в чёрном, то ли печального камня.       То ли Джеймса Поттера. — Простите, отец, я согрешила.       Волдеморт понимающе кивает, приближаясь, и шепчет на ухо. — Расскажи мне, дитя моё, в чём твой грех — исповедуйся отцу своему.       Зачем она делает это? Зачем он делает это? Как они вообще пришли к этому? Извращение, осквернение, бог низвергнет в пекло их обоих, но разве они уже не горят заживо?             Они проходят все круги с рождения, едва ли осознавая, притворяясь, что ничего нет, что они в порядке, и Гарри смотрит в его глаза, тёмные, вязкие, мутные — терпкое вино в серебряном кубке, кровь спасителя на лезвии ножа, но он пришёл не для спасения, он пришёл, чтобы утащить за собой весь мир.       Боже, спаси их всех. — Я желала связи с мужчиной вне брака.       Волдеморт щекочет кончиками ногтей живот, медленно ведя вверх и мягко обхватывая грудь, и у Гарри перехватывает дыхание от представшей картины, от ощущений, и когда вторая рука легко царапает бедро, она перестаёт слышать шум пульса в висках. — Вот так? Ты желала, чтобы этот мужчина касался здесь?       Пальцы зарываются в волосы на лобке, чувственно, осторожно, стараясь не поранить, а затем резко смещаются, раздвигая половые губы, но не решаясь дотронуться до влажного влагалища. — Здесь, где не дозволено никому, кроме твоего мужа?       Ответить не получается, горло онемело, Гарри зачаровано наблюдает, как его пальцы двигаются между ног, умело, точно, восхитительно, и внутренности перекручиваются огненной спиралью, утягивая сознание в центр, далеко от всего, далеко от всего, что не он — потому что прочее не имеет значения, потому что её трясёт, потому что она никогда не испытывала такого, ничего отдалённо похожего, и шрам пульсирует в такт спирали. — Ответь мне, дитя моё.       Раздвоенный язык лижет ухо, пуская электричество под кожу, и Гарри не знает, куда смотреть, в его глаза, неотрывно наблюдающие за ней, впитывающие её реакции, на его ладонь, прекратившую ласкать в наказание за молчание, на его бесстыдный язык, широко мазнувший по щеке. — Да, я желала этого. Я желала, чтобы тот мужчина стал первым, чтобы — — Чтобы он забрал то, что должно принадлежать мужу, что положено мужу забрать в брачную ночь? — Да.       Ликование, мрачное, злое, болезненное расцветает на его лице, и Волдеморт доволен, а Гарри не уверена, почему.       Несущественно — Гарри цепляется за его запястья, задыхаясь, а он мнёт грудь, перекатывая между пальцев набухший сосок, потирая клитор, и этого слишком много, всего, и чувство полного провала топит в солёной воде.       Кажется, она вот-вот расплачется в осознании ошибки, а Волдеморт, кажется, счастлив.       Бездушный ублюдок.       Спираль сжимается в точку и взрывается, оглушая, и в ушах звон, и лоб полыхает, и она сейчас упадёт, разбивая колени, но никто не обработает раны, не подует и не улыбнётся, обещая, что всё пройдёт.       Никого, кроме Волдеморта, нет, Гарри кусает губу, сдерживая слёзы, и зло смотрит на его широкую ухмылку — а он отнимает мокрые пальцы и демонстративно слизывает свидетельство её поражения, её слабости, её глупости, её незрелости.       Жалкая маленькая девочка, которая не спасёт никого, даже себя. — Видишь, Гарри? Ты прекрасна, и лишь я вижу это, потому что мы похожи, и твоя красота — отбеск моего величия. Не забывай об этом и не позволяй никому забыть или усомниться — я создал тебя, я отец для тебя куда больше, чем был Джеймс Поттер, трахнувший грязнокровку. — Не смей говорить о моих родителях и не смей их оскорблять, ты не стоишь и волоса с головы моей матери.       Ненависть пузырится, опьяняя, замутняя зрение, и знакомая боль набирает силу, озлобленно вгрызаясь в мозг, Волдеморт кривит рот в оскале, ничуть не задетый её словами и убеждённый в своей правоте. — Ты поймёшь, однажды — быть может, в тот момент, когда я подниму палочку, чтобы убить тебя также, как твоих родителей.       Кости ноют в потребности развернуться и врезать ему, сломать челюсть и поставить на колени, заставить умолять и просить о прощении, которое не будет дано, и он хохочет, читая её мысли, и ледяной высокий смех гремит разбивающимся стеклом, горестным воем и гвоздями в гроб, и запертый крик раздирает глотку — что угодно, лишь бы не слышать, лишь бы не вспоминать.       Почему она говорила это? Почему подыгрывала, почему, почему — это ведь не её желания, не её интересы, так почему ей было так хорошо?       Потому что ему было хорошо — желания Волдеморта стали её, и это пугает до высохших слёз и побелевших губ. Что ещё он может изменить в ней, что ещё может сделать с ней, что ещё может заставить сделать её — перспективы рисуются красно-зелёным цветом. — Ты — уродливый ублюдок.       Но ему плевать.       Боль становится невыносимой, и усмешка наконец пропадает с его лица. Это обоюдоострый клинок, и теперь скалится Гарри, почти ослепнув от ощущений, но всё в порядке, всё отлично, ведь это значит, что он уйдёт, что она останется одна. — До встречи, Гарри Поттер, следующей и последней.       Всё закончилось, Волдеморт разорвал связь, пульсирущий шрам успокаивается, за спиной никого нет, а зеркало отражает обнажённую потерянную девочку, сидящую на полу, расстеряно смотрящую на разбитые от падения колени и влажную ладонь.       Гарри не знает, что такое красота, но теперь точно знает, как выглядит уродство.