Memoriae

──────────────────────────

Пролог

──────────────────────────

Раз. Приходить в сознание — ощущение весьма специфическое. В одну секунду, кажется, не существует вообще ничего — а в следующую всё вокруг захлёстывает силой и оживлением, окуная в гвалт раздражителей. Первым появляется запах. По большей части антисептика и моющего средства. Затем звук. Жужжащие на потолке галогеновые лампы, регулярные гудки, исходящие от незнакомого аппарата слева, и доносящиеся издалека приглушённые голоса. Потом приходит зрение. По крайней мере, насколько это возможно. Ужасно яркий, обжигающий сетчатку свет, конструкции на панелях подвесного потолка. Затем ощущения. Неприятное першение в горле, общая слабость и тело, отказывающееся двинуться хоть на сантиметр. А после, наконец, воспоминания… Но здесь не происходит ничего. Два. Амнезию часто представляют себе как поврежденную кассетную пленку. Каркас, ящик, наполненный темнотой, будто роман, страницы которого окропили чёрной краской, накрывшей и спрятавшей их содержимое. Реальность же несколько отличалась: не существовало даже ящика, который очерчивал бы границы утерянного, не было страниц, за которых можно ухватиться. А было ли вообще что-то утеряно? Не ощущалось никакой потери, отсутствовало то самое чувство, вызывающее неудержимое желание попытаться вспомнить забытое, — не было вообще ничего. Только пробелы и пустота. Никакого неописуемого хаоса — лишь умиротворяющее ничто. Три. Над ним склоняется лицо, приводя в бешенство. Свет резко тускнеет, машины начинают пищать быстрее, голоса становятся всё ближе и ближе, торопливо долетая со всех сторон. Тело наконец приходит в себя, откликаясь болью. Любая попытка заговорить сопровождается чувством удушья. Из пустоты формируется слово «больница», знакомый аромат, названия которому — вот ведь парадокс — он дать не может, заполняет воздух, перекрывая собой неизвестные запахи; руку мягко окутывает теплом. Затем полная темнота. Три секунды. Удивительно, сколько всего может произойти за три секунды. Счастье и радость длятся ровно столько — как и их темнейшие собратья. Трёх крошечных секунд достаточно, чтобы перевернуть с ног на голову целые жизни.       

──────────────────────────

House of Sleep — Amorphis

──────────────────────────

Джисон, всё ещё без рубашки после крепкого ночного сна, возился на кухне, занимаясь завтраком, и не слышал приближения Минхо. Тот, с до сих пор взлохмаченными волосами и обнаженный выше пояса, прислонился к дверному косяку, чтобы незаметно понаблюдать за своим женихом. Элегантная линия позвоночника, золотистая кожа Джисона, его тонкая изящная шея. Минхо подошел к нему как можно тише и нежно обнял со спины. Ладони Минхо скользнули по миниатюрной талии его возлюбленного, соединяясь над животом. Он шумно чмокнул Джисона в щёку, а после опустил подбородок на мускулистое плечо младшего. Тот, положив свои руки поверх пальцев Минхо, рассмеялся, ощущая себя цельным и счастливым. — Минхо… если ты сейчас меня не отпустишь, то не сможешь позавтракать до того, как отправишься в аэропорт… — К чёрту эту поездку. Я хочу остаться и никогда не покидать тебя — даже на секунду, — прошептал на ухо своему возлюбленному Минхо. Последний вывернулся в его объятьях, поворачиваясь к старшему лицом и закинул руки на плечи своей лучшей половинки. Он встретился с Минхо глазами — несколько долгих секунд они томно смотрели друг на друга, пока Джисон не заговорил снова. — Поверь, о великий Ли Минхо, мне и самому не хочется тебя отпускать, но я не могу лишить Китай выступления своего очень талантливого и до ужаса сексуального парня! — с улыбкой произнес он, а после соединил их губы в коротком поцелуе. Минхо усилил хватку на талии Джисона, прижимая их тела ближе друг к другу. Одна его рука осталась лежать на чужой пояснице, тогда как другая поднялась к лицу Джисона. Младший ласково прильнул щекой к ладони и ослепительно улыбнулся. Минхо захватил его пухлые и такие близкие губы своими, двигаясь в гармонии, в симфонии, полной нежности. Руки Джисона, обнимавшие Минхо за шею, сжались немного крепче, будто пытаясь продлить контакт до бесконечности. Губы Минхо оторвались от рта младшего, чем вызвали жалобный стон, и начали покрывать линию челюсти Джисона множеством невесомых поцелуев, а затем остановились на обнажённой ключице и нежно выцеловали дорожку вверх прямо до шеи. Джисон закрыл глаза и с удовлетворённым вздохом подсознательно отклонил голову назад, давая Минхо лучший доступ к своему горлу. Старший не смог не улыбнуться прямо в шею любимого и начал тут и там посасывать нежную кожу губами. Затем он поцеловал каждую маленькую отметину: и те, что остались от предыдущей ночи, и те, что расцветали только сейчас — постепенно поднимаясь вверх и прикусывая мочку уха Джисона. Тот не сдержал стон удовольствия, который послал дрожь вниз по спине Минхо. Джисон, сам того не осознавая, заводил просто до безумия. — К чёрту завтрак, — слегка охрипшим голосом прошептал ему на ухо Минхо, а затем голодно набросился на губы младшего, нежно, но уверенно сжимая его лицо в своих ладонях. Джисон вцепился в волосы Минхо обеими руками, пока тот дразнил его губы кончиком языка, умоляя впустить, — и наконец их языки встретились, делая поцелуй еще более страстным. Две мышцы переплетались и боролись друг против друга в сладостной дуэли, наполняя кухню мокрыми, эротичными звуками. Не разрывая поцелуя, Минхо огладил шею, плечи и бока Джисона, оставляя дорожку мурашек на тех местах кожи, где только что прошлись кончики его пальцев. Младший схватился руками за плечи Минхо, и тот поднял его, подхватив под бёдра. Поцелуй разорвался, чтобы они оба смогли перевести дыхание, и Джисон, который теперь немного возвышался над Минхо, опустил взгляд, чтобы встретиться им со своим женихом. Тот, тяжело дыша, наблюдал за ним блестящими от желания глазами. — Я готов добровольно стать твоим завтраком… — на выдохе произнес Джисон, прикусывая нижнюю губу, а затем скрестил ноги за чужой спиной и снова соединил их губы и языки. Минхо издал рык прямо в поцелуй, вытягивая из младшего стон. Боже, Джисон был до ужаса сексуален. Крепко удерживая своего парня, Минхо направился в сторону их спальни. Войдя в комнату, Минхо дождался, пока колени не коснутся матраса, и опустил Джисона на постель, а сам выпрямился, пользуясь возможностью насладиться раскинувшимся перед ним видом: каштановые волосы младшего в беспорядке разметались по светло-голубым простыням, полуприщуренные глаза, затуманенные желанием, направлены на него, приоткрытые губы покраснели от яростных поцелуев, руки — ладонями вверх — лежат по обеим сторонам его лица, крепкая грудь вздымается от неровных вдохов. Ощущая на себе взгляд Минхо, Джисон чувственно закусил губу, чтобы сдержать стон предвкушения. Все рецепторы были на взводе, обострённые до предела. Он хотел, нуждался в большем, и состояние Минхо ничуть не отличалось. Старший уселся поверх Джисона и наклонился к нему за поцелуем. Пальцы младшего немедленно впились ему в спину, не беспокоясь об отметинах, которые могут на ней оставить, но у Минхо были другие планы. Он отстранился от Джисона и схватил его запястья, нежно целуя, а затем решительно зафиксировал их одной рукой над чужой головой и прижался губами к щеке парня. Одна щека, вторая, затем шея. Остановившись на ней, Минхо позволил языку подразнить чувствительную кожу, тогда как свободной рукой плавно скользнул по трепещущему под пальцами телу, упиваясь слетающими с губ брюнета звуками. Он поласкал один из сосков, слегка ущипнув его, а после провел рукой по торсу. Кончиками пальцев обвел границы пупка Джисона и опустился к резинке его шорт. Дыхание младшего на секунду замерло, а затем возобновилось с ещё большей частотой. С торжествующей улыбкой на лице Минхо наблюдал, как Джисон откидывает голову назад в беззвучном стоне, а затем — прямо через ткань — опустил руку на очень особенную часть тела парня. Последовавший вскрик наслаждения потерялся в очередном поцелуе, проходя по всему телу Минхо и откликаясь в его собственном органе, который, казалось, охватило пламя. Легкое прикосновение к промежности Джисона заставило его напрячься под слоем одежды. Минхо высвободил запястья младшего из своей хватки и прочертил языком тот же путь, что незадолго до этого проделала его рука. Он поцеловал торчащие розовые соски, тут же посасывая их, отчего Джисон выгнул спину. Младший уже и не пытался сдержать стоны, и Минхо это только раззадоривало: он знал, насколько громким может быть Джисон — и это до бесконечности будоражило его. Дрожа, Минхо слегка выпрямился на локтях и продолжил спускаться языком по шелковистой коже Джисона, а достигнув резинки штанов, поднял глаза на любимого, спрашивая разрешения. Тот, не отводя взгляда от Минхо, нетерпеливо кивнул и шумно выдохнул, когда остался без шорт и белья. Одна из рук младшего затерялась в каштановых волосах у него между бёдер, сжимая пряди крепко, будто линии жизни. Утопая в удовольствии, Джисон откинул голову назад, второй рукой сминая под собой простыни. Он произносил имя Минхо как мантру — снова и снова, пока не надломится голос, а старший в это время скользил вокруг его длины своими губами и языком. — Мин, я… я с-сейчас… — Кончай для меня, малыш, — произнес Минхо, прежде чем возобновить ненадолго прерванные ласки. Джисон кончил с криком, практически достигая Нирваны. Придвинувшись к его губам, Минхо нежно поцеловал младшего, примостил голову к нему на шею и прижался к Джисону всем телом, ожидая, пока тот придет в себя. Когда колено младшего проскользнуло меж его бёдер, создавая практически неуловимое трение, Минхо вздрогнул. Чувствуя, что член затвердел ещё сильнее, чем до этого, он попытался отстраниться, но Джисон прекрасно знал, что делает. Один толчок — и они уже, перекатившись, поменялись местами: теперь Джисон возвышается над Минхо, сидя у того на животе и по обе стороны сжимая чужие бёдра коленями. Младший улыбнулся, поглаживая чётко очерченный пресс Минхо кончиками пальцев. На короткий миг Минхо задумался, что такого должен был сделать в прошлой жизни, чтобы ему выпал шанс разделить эту с таким невероятным созданием, но тут же широко распахнул глаза и задержал дыхание, стоило только Джисону, с растянутой на лице улыбкой, просто провести пальцами по резинке штанов — последнего, что отделяло их друг от друга. — Можно мне?.. — Всё, что захочешь. — нетерпеливо выдохнул Минхо. Улыбка брюнета стала ещё шире. Торопливо снимая с Минхо оставшуюся одежду, Джисон весь сиял. Под пристальным взглядом старшего, который удерживал его бёдра, он начал ласкать себя — и Минхо позволил ему, зачарованный сокровенным шоу, предназначенным только для него. Джисон поднёс свою руку ко рту и, не разрывая зрительного контакта, начал чувственно лизать и посасывать два пальца. Другой рукой схватил самого себя за горло и со стоном откинул голову назад. Минхо хотелось податься и поцеловать открытую шею, взять любимого за волосы… — но рука с горла Джисона переместилась к Минхо на грудь, вжимая того в матрас. И Минхо сдался, сжимая пальцы на карамельного цвета бёдрах, оседлавших его, — ногти царапали и оставляли отметины на нежной коже. — Ты… Ты такой красивый, — пробормотал он, глядя в глаза своего жениха. Он смог прошептать только банальность, боясь, что звук его голоса унесёт с собой то, что прямо сейчас казалось ему самым прекрасным миражом. Минхо целовал Джисона взглядом, вкладывая в него все ласки, в которых, за невозможностью коснуться младшего кроме как глазами, приходилось себе отказывать. Джисон вынул изо рта влажные пальцы, чтобы подготовить себя, и в то же время со стоном провёл свободной рукой по собственному телу, снова заставляя свой орган полностью затвердеть, отчего напряжённый член его парня стал ещё более ощутимо упираться ему в зад. Когда Джисон наконец был готов, он прижал их тела друг к другу, готовый слиться воедино. Через некоторое время он начал медленно двигаться, плавно покачивая бёдрами. Минхо потянулся поцеловать младшего, и этот поцелуй начисто смёл последние крохи его самообладания: парень выругался прямо в губы Джисону и поменял их местами, возвращая себе превосходство. Их пальцы переплелись по обеим сторонам от головы Джисона. Минхо двигался, постоянно сменяя ритм толчков: иногда медленных и глубоких, а порой быстрых и более грубых. Их стоны и вздохи перекликались друг с другом, образуя неслитную, но красивую мелодию. Минхо скользнул рукой между их слившихся тел, в такт толчкам надрачивая член своего парня. Рука Джисона оглаживала его спину, двигаясь то вверх, отчего Минхо покрывался мурашками, то вниз, к рёбрам, а затем снова поднималась и цеплялась за загривок. Спустя несколько минут они кончили — одновременно, выкрикивая имена друг друга. Достигнув разрядки, Минхо упал на матрас рядом с младшим и натянул на них обоих одеяло. Джисон приподнялся на локте, чтобы нежно поцеловать его, и улыбнулся, а затем устроился поудобнее в объятьях Минхо, положив голову тому на грудь и вырисовывая кончиками пальцев арабески на коже своего жениха. — Я люблю тебя. — произнёс Минхо, крепче сжимая Джисона в своих руках. — Я тоже тебя люблю, — ответил тот, поднимая голову и встречаясь со старшим глазами. Они лежали так несколько долгих минут — не говоря ничего, просто наслаждаясь присутствием друг друга, приятным теплом в местах, где соприкасались их тела. А потом Джисон внезапно обернулся, бросил взгляд на стоявший на прикроватном столике будильник и запаниковал. — Твою мать, Минхо, ты думал, что сможешь обхитрить меня, так? Быстрее, ты должен выйти меньше, чем через час, иначе пропустишь самолёт! — простонал он, в панике хватаясь за волосы. — Кажется, мой план рушится на глазах, — ухмыльнулся Минхо. — Я не шучу! — проворчал Джисон и стукнул старшего кулаком в грудь. — Быстрее, Ли Минхо, поднимай свою задницу с кровати и иди прими душ. Тот, негромко смеясь, поцеловал своего жениха в лоб, на что получил обиженно выпяченную губу, а затем вылез из-под одеяла и невозмутимо направился в ванную под пристальным взглядом Джисона. — Надеюсь, ты оценил зрелище — Минхо подмигнул и ухмыльнулся, а после исчез за дверью. Джисон закатил глаза и усмехнулся, уже привыкший к такого рода комментариям своего парня. Заслышав, как в соседней комнате заработал душ, он позволил себе упасть обратно на подушки. Выйдя двадцать минут спустя из ванной, чистый и одетый, Минхо приблизился к кровати, на которой задремал Джисон. С улыбкой на лице осторожно откинул со лба несколько прядок, а затем поцеловал парня в пухлую щёку. В ответ на касание ресницы Джисона затрепетали, и он, сонно улыбаясь, встретился со своим женихом глазами. Минхо коротко чмокнул младшего в губы, а потом схватил его левую руку своей и надел на безымянный палец Джисона серебряное обручальное кольцо, которое забрал из ванной комнаты. — Ты собираешься надевать мне кольцо каждое утро? — спросил Джисон, счастливый, как никогда. — Каждый день, в который я буду просыпаться рядом с тобой, любовь моя! А пока меня не будет, тебе вообще нельзя его снимать, даже на ночь, — хмурясь, добавил Минхо. — Иногда ты бываешь таким собственником. — рассмеялся младший. — Я в таких же условиях! — улыбнулся Минхо, помахав безымянным пальцем с точно таким же кольцом прямо перед глазами Джисона.

──────────────────────────

Notorious — Adelitas Way

──────────────────────────

Я уже скучаю по тебе,

можно мне вернуться?

Ты сидишь в этом чёртовом такси от силы минут десять, Минхо!

Но я же не виноват,

что уже по тебе скучаю…

Об этом надо было думать до того, как ты достиг такого уровня в своём мастерстве А теперь прекрати писать, я не буду отвечать до тех пор, пока не доберешься до своего отеля в Китае

Ты даже не сказал,

что любишь меня… : (

Я тоже скучаю по тебе. Я люблю тебя! А теперь брысь отсюда! Минхо улыбнулся экрану мобильного, после чего заблокировал экран и сунул телефон обратно в карман. Он умолял Джисона поехать за границу вместе с ним, но наутро после шоу у того был промежуточный экзамен, и планам старшего о романтической поездке суждено было с треском провалиться. Прибыв в аэропорт, он поспешил проверить багаж и пройти проверку безопасности, и остался ждать в зале вылета. Там он заказал себе айс американо и кусок чизкейка — только для того, чтобы отправить селфи своему жениху, который наверняка сейчас старательно учился у них дома. Оказавшись в самолёте, он устроился поудобнее, подумывая вздремнуть за время четырехчасового перелёта из Инчхона в Шэньчжэнь. Он был на барбекю со своими друзьями — летним вечером в саду на крыше их многоэтажки. По такому случаю все они пришли с подарками, едой и напитками. Феликс присоединился к ним, вернувшись из Австралии, — сейчас его веснушки как никогда выделялись, темнея над ослепительной улыбкой, а волосы были совсем пшеничные. Чонин пришёл не один и с улыбкой представлял всем свою девушку, пока Хёнджин оставался в стороне, ревнуя младшего к его пассии. Чанбин, Чан и Джисон сидели на диване под навесом — последний с гитарой в руках, — сочиняя музыку и время от времени смеясь; за ними, на кофейном столике из поддонов, стояли недопитые банки пива. Тут же вернулся Сынмин с тарелкой, уже наполненной дымящимся мясом. Джисон поймал взгляд Минхо и с широкой улыбкой подозвал его к себе, похлопав по месту рядом. Минхо приземлился на облезлый диван из искусственной кожи, и сердце у него в груди начало теплеть. Руки Джисона скользнули в его ладони. Минхо гордо взглянул на кольцо у парня на пальце, поигрывая своим собственным, а затем перевел полные любви глаза на младшего, чья улыбка теперь стала ещё ярче. Последовала целая череда протестующих и притворно возмущённых восклицаний их друзей, после чего все посмеялись над ситуацией и начали поедать самые разнообразные блюда, приготовленные на гриле и поданные Сынмином. Проснулся Минхо несколько дезориентированным, а полчаса спустя самолёт пошел на снижение. Подсознание только что напомнило парню, что они с друзьями уже очень давно не проводили времени вместе, по большей части из-за его постоянных в последние месяцы поездок за границу. Соревнования в Шэньчжэне были его последним в этом сезоне выступлением, что давало ему прекрасную возможность снова организовывать такие вечера всё лето напролёт. Покинув здание аэропорта, Минхо увидел, что снаружи, стоя около седана и держа в руках табличку с его именем, его кое-кто поджидает. Молодая блондинка в элегантном чёрном платье без бретелек и лакированных туфлях-лодочках небрежно облокачивалась о дверцу машины. Заметив танцора, она расплылась в широкой улыбке. — Ниннин! — воскликнул он и поспешил сжать её в объятьях, тут же закружив. Девушка рассмеялась, а одна из туфелек соскользнула с её пятки, опасно повисая на пальцах, и Минхо осторожно опустил Ниннин обратно на землю и придержал за локоть, чтобы та могла надеть обувь в полной безопасности. — Боже мой, как ты выросла! Только посмотри — теперь ты уже женщина! Сколько лет мы не виделись? — Минхо! Столько времени прошло… Кажется, почти десять лет? — произнесла она. — Если бы я знал, что одна из моих одноклассниц в школе танцев по итогу будет работать в сфере продвижения исполнительских искусств… — Плюсы двойного гражданства! В компании искали менеджеров, которые могли бы позаботиться об иностранных артистах, — улыбнулась Ниннин, усаживаясь в седан. По пути в отель, где должен был остановиться Минхо, они болтали в основном о Ниннин и о её планах по работе в Китае, а также о старых добрых временах, когда они посещали одну танцевальную школу в Сеуле. Девушка спросила о Джисоне, рассчитывая вогнать в краску Минхо, который был влюблён в него ещё тогда, — однако в конечном итоге это она визжала от восторга, когда танцор с ухмылкой продемонстрировал ей своё кольцо. — О, чёрт, четырнадцатилетний Минхо бился бы в экстазе, узнай он, что поженится со своей первой любовью! Как давно вы встречаетесь? Бога ради, расскажи мне всё — мне нужно знать! — восклицала она, заставляя парня на пассажирском сиденье расхохотаться. Минхо и Ниннин пообедали вместе в ресторане отеля. Танцор предложил девушке наверстать время, что они не виделись, а ещё её компания помогала отвлечься от мыслей о выступлении. Когда ужин подошёл к концу, Минхо извинился и ушёл отдохнуть в свою комнату, устав после путешествия и предвкушая предстоящий долгий день. Он набрал короткое сообщение Джисону: «Я благополучно добрался в отель, сейчас собираюсь вздремнуть. Очень устал, позвоню тебе вечером. Люблю тебя.» — а после включил беззвучный режим и оставил телефон на прикроватном столике. Он принял быстрый душ и нырнул в кровать, засыпая, как только голова коснулась подушки. К тому моменту, как Минхо проснулся, часы показывали уже восемь, так что он поспешил в ресторан на втором этаже. И как раз когда к нему подошёл официант, чтобы спросить, всё ли ему нравится, его телефон на столе прогудел. Минхо открыл диалог с Джисоном, и у него перехватило дыхание. Там, в переписке, высвечивалось в какой-то мере непристойное фото его жениха. Тот сидел на их кровати: каштановые волосы растрёпаны, а щёки покраснели. На носу изящные очки в тонкой оправе, голова склонена набок. Мускулистый торс был обнажён, а накинутая на бёдра простынь не скрывала очертания возбуждения. Фото сопровождалось коротким «хочу тебя». Минхо торопливо заблокировал телефон, выругавшись и густо краснея, молясь всем богам, чтобы официант ничего не видел. Пара посетителей за соседними столиками бросили в его сторону любопытные взгляды. Как только он вернул себе самообладание, а работник ресторана отошел на приличное расстояние, Минхо вернулся к переписке.

Чёрт побери, Джисон,

я в ресторане!!!?

У-упс?

А очки были

обязательны?

Тебе что, не понравилось? За сообщением последовало ещё одно фото — не менее непристойное, несмотря на попытку Джисона мило надуть губы. Тот и правда играл у него на нервах, отлично зная, какой эффект производит на Минхо, когда заменяет свои контактные линзы очками. Танцор сжал кулаки на столе, изо всех сил стараясь держать себя в руках

Чертовки сексуально.

Я скоро позвоню,

и лучше бы тебе ответить.

Минхо торопливо встал из-за стола, оставив блюдо недоеденным и попросив официанта включить стоимость в оплату номера, а потом поспешил к себе. Он упал спиной на матрас, а из динамика уже доносились телефонные гудки. Наконец трубку подняли. — Твою мать, ты вообще понимаешь, что только что наделал? — первым делом отчитал младшего Минхо. — Я тоже люблю тебя, — воодушевлённо хихикнул на другом конце провода Джисон. — Я даже не закончил с ужином, потому что начал… начал… в ресторане. – Начал что, Минхо? — мягким голосом спросил его парень. — У меня, блять, начал вставать! Теперь ты счастлив? — выкрикнул Минхо. Ему показалось, что он расслышал ускорившееся дыхание Джисона и звук шуршания простыней. — Очень.. — выдохнул Джисон. — Не говори, что ты трогаешь себя прямо сейчас? — прошипел Минхо, хмурясь, пускай Джисон и не мог этого увидеть. — Тогда я тебе не скажу. Минхо слышал озорную усмешку в голосе младшего, и не мог не представлять сцену, которая разворачивалась бы перед ним, наблюдай он сейчас за Джисоном. Как тот дрожит среди простыней, обнажённый и потерянный под натиском своего воображения, пытаясь как-то заполнить отсутствие Минхо. Телефон валяется позади, на подушке, и он говорит по нему, удовлетворяя себя… Этой картины оказалось достаточно, чтобы лёгкое раздражение Минхо уступило место непреодолимому желанию. — Блять, просто расскажи мне всё, Джисон… — Хён! — высоко простонал тот. — Я… Я не могу остановиться, прошу, ты нужен мне! Минхо с готовностью нашёптывал ему все похотливые мысли, заполонившие его разум. О том, как сильно он любит слышать, как Джисон плачет и умоляет; о том, как бы он сейчас поигрывал чувствительными сосками Джисона и наблюдал, как тот ёрзает и извивается под ним, так красиво выгибая спину навстречу касаниям Минхо. Направляя Джисона по телефону, Минхо дал своему жениху то, чего тот так желал. Ему невыносимо хотелось коснуться Джисона, целовать его, пока не взбунтуются лёгкие, и уже вскоре, раздразнив друг друга всё более пошлыми словами, просьбами и похвалами, они оба кончили, повторяя имена друг друга. Этой ночью, после того, что Джисон в шутку назвал их «виртуальной любовью» они оставались на проводе, наслаждаясь метафорическим присутствием друг друга, и уснули рядом, пускай и разделённые тысячей миль. Рано утром Минхо отправился в Концертный зал Шэньчжэня, который находился всего в нескольких минутах ходьбы от гостиничного комплекса, где он остановился на выходные. Нужно было провести финальную репетицию и настройку освещения вместе со светорежиссёром перед вечерним выступлением. Пообедал он тоже на скорую руку прямо на сцене вместе с другими танцорами, которые должны были появиться на гала-вечере, и даже успел прорепетировать пару раз, пока техническая команда не завела всех выступающих за кулисы, чтобы в последний раз проверить монтаж сцены. Когда танцоры уже надевали свои костюмы и наносили макияж в костюмерных, их ненадолго отвлекла Ниннин, чтобы раздать программки с очерёдностью выступлений. Минхо, как самый старший, танцевал последним. Раздав последние указания и объявив, что до начала шоу осталось менее двух часов, светловолосая девушка пожелала им всем удачи. Минхо завершил свой образ первым: лёгкий макияж, каштановые волосы гладко зачёсаны назад. Он выглядел отлично в своих чёрных брюках и широкой бледно-голубой рубашке с закатанными рукавами. Верхние две пуговицы были заботливо удалены Джисоном ещё неделю назад, из-за чего рубашка ненавязчиво обнажала одну из его ключиц. Из отрезанных пуговиц Джисон смастерил два браслета на ниточке, и теперь они с Минхо оба носили по одному на запястье. Вроде детской забавы. И, пока Минхо наблюдал, как зал заполняется людьми, а первые танцоры уже исполняют свои номера, его напряжение росло, а пальцы поигрывали обвитой вокруг запястья ниткой. Прямо перед его выходом нитка порвалась. Минхо сунул браслет в карман и босиком прошагал к самому центру сцены. Свет прожекторов тут же полился на него, открывая взглядам зрителей. Вся тревога, что окутывала его до этой самой секунды испарилась в мгновение ока. На этой сцене Минхо чувствовал себя свободно. Всё его существо вибрировало в такт ритму музыки, эхом разносившейся по зрительному залу. Публика замерла, заворожённая его грациозными движениями, но Минхо об этом и не догадывался. Не видел восхищённых лиц, которые отслеживали каждый его шаг, потому что, когда он танцевал, он будто оставался совершенно один, наедине со своими чувствами, со своими мыслями и ощущением своего тела, как будто целый мир сходился на этой сцене и за её пределами не оставалось больше ничего. Кто-то другой, возможно, чувствовал бы себя уязвимо, будучи изучаемым детально и с такой тщательностью, но Минхо было всё равно на чужие мнения и взгляды. Всё, что его волновало, — это удовольствие, которое он сам мог получить от собственного выступления, поскольку скрупулёзные, но лишённые всякого посыла движения в его глазах не имели никакой ценности. Каждый шаг, каждый элемент в его хореографиях был законченным сам по себе — одного его хватало для выражения того, что хотел донести танцор. Он умело распределял их все, чтобы рассказать свою грубую, почти жестокую, но поэтичную правду тем, кто способен её воспринять. Он касался самой сути, донося в своём танце лишь то, что было необходимо. Никаких излишних шагов, никакой чрезмерно грациозной оболочки, никакой вычурности. И именно это делало его превосходным танцором. Славящимся своими неожиданными, удивительными и цепляющими эмоционально выступлениями. Минхо выбирал придавать танцу красоту с помощью чувств, которыми он его наполнял, — не приукрашать чувства через танец. Потому что чувствам не обязательно быть живописными или изящными. В мире существовали чудовищные, ужасающие эмоции, и Минхо отказывался облекать их в лоск. Ведь ничто прекрасное в этом мире не может существовать без стоявшего у него на пути ужаса. А Минхо был решительно настроен танцевать в ритме жизни. И да, Минхо был свободен. Это чувство росло у него в груди, делая его практически невесомым, как бывало только во время танца, и приятными волнами распространялось по всему телу, в то время как он исполнял один из заключительных элементов. Быстрый, замысловатый пируэт, — пароксизм жизни, любви и счастья. Но со славой и восхищением также приходили презрение и злоба. Люди, которые боготворили его, люди, которые ненавидели, и те, кто питал смешанные чувства. Когда Минхо опустился на пол, — финальное затишье перед завершающим движением — то заметил в первом ряду отдалённо знакомое лицо. Кривая ухмылка и глаза, полные нездорового восхищения. И прямо перед тем, как перейти в прыжок, он поднял голову, и на лице его тут же отразился ужас. И пускай зрители не подозревали, но частью хореографии это уже не являлось. Все мысли танцора обратились к одной единственной отправной точке его существования. Хан Джисон… Он был его прошлым, его настоящим, его будущим. Единственным, о чём мог думать в этот момент Минхо, был он. Его смеющиеся глаза, его широкая сердцевидная улыбка, его пухлые щёки, его родинка около ключицы и такая же на щеке, которую он так любил целовать, их переплетённые всего день назад пальцы. Только Джисон и безграничная к нему любовь. И за эти три крохотные нескончаемые секунды, растянутые до бесконечности, у Минхо в памяти не пронеслась вся его жизнь, как можно прочитать на страницах романов или увидеть в кино. Единственным, что промелькнуло у него перед глазами, были сотни изображений человека, которого он любил: Джисон на выпускном, Джисон в свадебном костюме, Джисон надевает ему на палец кольцо перед всеми друзьями и семьёй, Джисон засыпает у него в объятьях, Джисон беседует с ним о том, чтобы завести детей… Джисон. И жизнь, которая их ждала. Единственным, что его волновало, стали все вероятности, все возможности, которые таило в себе будущее. Минхо было наплевать на прошлое, когда громадный прожектор оторвался от троса, к которому крепился, и со зловещим скрипом метала упал прямо на него.

──────────────────────────

Time of Dying — Three Days Grace

──────────────────────────

Джисон в ужасе уставился на стоящий в гостиной экран телевизора. Мозг полностью перестал функционировать, всё тело застыло от шока. Субтитры, дорожкой бегущие снизу канала с новостями, привлекли его внимание, когда он увидел в них имя своего жениха. Поначалу он улыбнулся, подумав, что читает новости о победе корейского танцора на соревнованиях в Шэньчжэне. Но вечер тут же обратился в кошмар. Ли Минхо, известный корейский танцор, находится на грани жизни и смерти после несчастного случая, произошедшего во время его последнего выступления: далее отчёт. Нет, этого не могло быть. Он безжизненно схватил пульт, — движение далось ему с невероятной болью: только что прочитанные строки будто налили тело свинцом, — и увеличил на телевизоре громкость, молясь, чтобы это оказалось ужасной ошибкой какого-нибудь стажёра. Текущая передача подошла к концу и на экране появилась Ли Черин — телеведущая сегодняшних новостей. При других обстоятельствах Джисон мог бы только восхититься красотой девушки с родинкой в уголке губ. Но тем вечером ему было всё равно на то, кто вёл передачу. — Мы прерываем сегодняшнюю программу, чтобы сообщить последние новости. Буквально сейчас мы узнали, что Ли Минхо, невероятно талантливый двадцатишестилетний танцор, стал жертвой серьёзного несчастного случая во время своего выступления в Шэньчжэне. — Ведущая на секунду умолкла и еле заметно нахмурилась, слегка касаясь своего микронаушнику. — В соответствии с последней информацией, авария с участием Ли Минхо была вызвана подрывом крепления одного из прожекторов. Подозреваемый, корейский сасэн, был арестован на месте и передан китайским властям в ожидании экстрадиции в рамках расследования. Лежащие на бёдрах ладони Джисона до боли сжимались в кулаки; ему понадобилась вся его сила воли, чтобы продолжать дышать с прежней частотой и не поддаться приступу ярости или паники, когда на экране появились изображения человека в маске и наручниках в сопровождении двух офицеров полиции. — Минхо, чьё состояние здоровья на данный момент всё ещё остается неопределённым, был в срочном порядке доставлен в ближайшую больницу для получения необходимой медицинской помощи. Паника наконец взяла над ним верх: босиком, одетый только в шорты и ночную рубашку, не тратя времени на то, чтобы выключить телевизор и свет, Джисон вылетел из своей квартиры на первом этаже. Перебегая дорогу, он чуть не попал под машину, а водитель, открывший было окно, чтобы обругать его, остановился, когда увидел совершенно изнемождённого парня, упавшего на асфальтную дорогу прямо посреди улицы. Джисон поднялся на ноги и, пару раз пошатнувшись, продолжил свой путь на другую сторону улицы. Из здания, куда направлялся Джисон, появился парень примерно его возраста с кудрявыми волосами смоляного цвета и загорелой кожей. На его лице также отражалась паника, которая немного уменьшилась, стоило ему только заметить на улице Джисона. Кудрявый парень подбежал к нему, обхватил рукой за плечи и спешно потащил к себе в квартиру. Он выдал Джисону тапочки и усадил его на диван, укутав в одеяло. Несмотря на тёплую ночь первого дня лета Джисон весь дрожал от шока. Когда кудрявый парень уселся перед Джисоном на корточках, тот, уткнувшись лбом в плечо друга, наконец дал свободно вытечь накопившимся слезам. — Чан-хён… — слабый голос Джисона сорвался на всхлип, и сердце старшего сжалось. Затем он в защитном жесте опустил руку на спину младшего, пытаясь приободрить насколько это возможно. — Я знаю, Джисон, я тоже видел. Как раз шёл проверить, как ты. — просто произнёс Чан, в его голосе также слышалась боль. — Это ведь только кошмар, правда? Я же сейчас проснусь? — спрашивал Джисон, поднимая голову, чтобы взглянуть другу прямо в глаза. Но ответ, который он в них прочёл, вовсе не был тем, на какой он надеялся. Из глаз с новой силой потекли слёзы. Дрожащим голосом Джисон продолжил: — Мне нужно идти. Я не могу оставаться здесь, я должен сесть на ближайший самолёт. Чан, ты должен помочь мне. И у того не было выбора, кроме как подчиниться и помочь тому, кого за всё это время он уже привык считать своим младшим братом. Он позвонил в авиакомпанию и забронировал два билета. Ближайший доступный рейс был поставлен на первую половину следующего дня, давая Чану возможность собрать чемодан с самым необходимым на пару дней, тогда как Джисон, выплакав все слёзы, наконец провалился в сон от изнеможения. Чан спешно отправился к другу домой, — код от двери был ему известен, — чтобы забрать и также упаковать в багаж кое-что из одежды, предметы гигиены и паспорт. Рано утром на телефон Джисона поступил звонок. Звонили из университета, чтобы уточнить причину его неуважительного отсутствия на экзамене за первый семестр. Джисон снова разразился слезами. Об экзамене он совершенно забыл, но сейчас плакал не из-за учёбы, а из-за причины своей неявки. Проснувшийся Чан взял у него трубку и кратко объяснил ситуацию секретарше, которая в итоге несколько раз извинилась и уладила дело, отметив в системе пропуск как уважительный и дав Джисону возможность пересдать экзамен в начале декабря. Когда Чан повесил трубку, он обратил внимание, что Джисон весь был каким-то пустым, оцепеневшим. Он перестал плакать, физически находясь здесь, но мысли его витали где-то в пределах досягаемости, будто не в силах снова подключиться к настоящему и тому, что происходило вокруг. И Чан решил не давить, не заставлять прийти в себя: понимал, что Джисону нужен этот застывший вне времени момент, чтобы защищать свой мозг от потрясения так долго, насколько это возможно. Падение будет жестоким и наступит достаточно скоро. Поэтому старший просто изо всех сил старался стать глазами и ушами Джисона, хотя бы на это время. Он приглядывал за Джисоном, пока они не взошли на борт самолёта. И только когда тот начал своё движение по площадке ко взлётной дорожке, Чан наконец позволил себе перевести дух. Выдохнув, он опустился глубоко в кресло, а рука автоматически нашла на подлокотнике ладонь Джисона. Он на мгновение закрыл глаза. Он не мог поверить в это ни на секунду: всего два дня назад Минхо разбудил его и попросил убедиться, что Джисон не проспит свой экзамен, после чего запрыгнул в такси и отправился в аэропорт. Как могло всё настолько пойти по наклонной за такое короткое время? — Чан? Чан? Просыпайся! — шептал Джисон, легко его потряхивая. — Хм? — Мы, кажется, прилетели, Чан! Тот торопливо проверил время на экране телефона и почувствовал себя дизориентированным, увидев, что с момента, как он закрыл глаза, прошло уже несколько часов: он даже не заметил, как уснул. Затем Чан осторожно поднял взгляд на младшего. Джисон, казалось, за всю поездку не сомкнул глаз. Он выглядел бледнее обычного, а под нижними веками уже начали появляться большие тёмные круги. И правда была вот в чём: с момента, как Джисон проснулся, немногим позже трёх утра, он так и не осмелился снова закрыть глаза. Не хотел рисковать, боясь появления во сне новых ужасающих картин. В глубине души он знал, что сможет немного отдохнуть только когда окажется возле своего любимого. Поэтому, пока они ждали свой багаж у конвейерной ленты, Джисон изо всех сил боролся с усталостью, которая так и норовила взять над ним верх. Они взяли такси до Концертного зала, их единственного источника информации о Минхо, и, как только они прибыли туда, Джисон вылетел из такси и поспешил к стойке регистрации, пока Чан забирал их вещи и рассчитывался с водителем. Войдя в здание, Чан неслабо перепугался, услышав, как Джисон кричит на женщину, стоявшую на ресепшене. — Я же сказал вам: мы не журналисты! Я просто спрашиваю, в какой больнице он находится! — Господин, повторяю вам ещё раз: я не могу дать вам такую информацию! — молодая китаянка, говорившая на безупречном английском, решительно встала, ударяя ладонями по стойке, — стул девушки при этом врезался в стену позади неё. — Что здесь происходит? — вмешался Чан, прерывая этот обмен злобными взглядами. — Ничего, просто вот эта особа не собирается говорить мне, где Минхо! — заявил Джисон, указывая на девушку, а затем стукнул по столешнице сжатым кулаком. Чан также попытался поспорить с администраторшей. Гораздо спокойнее своего друга, который был слишком на эмоциях, чтобы по-прежнему помнить о дипломатии, но китаянка оставалась непреклонна. — Джисон? В момент, когда Джисон уже собрался проклясть всё семейное древо администраторши, у него за спиной прозвучал женский голос, и стоило ему обернуться, как какая-то блондинка бросилась к нему и сжала в своих объятьях. — Это ты! — всхлипывала она. — Эм… А мы знакомы? — неловко спросил он, выпутываясь из её хватки. — Это я, Ниннин! Мы гуляли вместе, когда были детьми и учились в школе танцев и музыки. — Ах, да, вместе с Минхо… — голос Джисона надломился, и он прочистил горло, чтобы не расплакаться снова. — Давай быстрее, я отвезу тебя к нему. Твой друг тоже может пойти. — она вытерла собственные слёзы задней частью рукава и, взяв Джисона под руку, бережно потянула его за собой. В седане Ниннин Джисон забрался на заднее сиденье, так как чувствовал, что Чан будет для девушки в разы лучшим собеседником, чем он сам. И, пока двое спереди знакомились, он прислонился виском к окну, блуждая взглядом по улице. Сейчас он был бы не против послушать музыку или отправить сообщение друзьям, которые пытались достучаться до него целое утро, но как раз перед посадкой в Шэньчжэне у него сел телефон. Чан взял это на себя. Он связался с их общими друзьями и предупредил, что ближайшие пару дней выйти на контакт с ним или Джисоном будет трудно. Все они поняли и предложили свою помощь в чём угодно, если только могут быть как-то полезны Джисону и Минхо. Младший был более чем благодарен, тронутый любовью и поддержкой друзей. Его единственной семьи — после Минхо. Больница Шэньчжэня представляла собой совершенно новый комплекс, оснащённый последних моделей мебелью и медицинским оборудованием. По крайней мере Ниннин, чтобы немного успокоить парней, разъясняла им именно так, пока подъезжала к месту высадки пассажиров. Она рассказала, что Минхо находится в отделении интенсивной терапии на восьмом этаже, а потом пустила их идти первыми, оставшись, чтобы найти место на парковке для посетителей. Дверцы кабины раздвинулись на нужном этаже, представляя взгляду огромный, сияющий зал. Прямо напротив грузовых лифтов размещалась большая мраморная столешница регистрации в форме полумесяца. Из-за стойки вырос молодой человек с вежливой улыбкой на лице. И поза, и энергия парня казались мягкими, успокаивающими — они идеально подходили этому посту, где, должно быть, то и дело появлялись охваченные паникой семьи пациентов. — Мы здесь, чтобы увидеться с Ли Минхо, который поступил прошлой ночью. — произнёс Джисон. В его голосе явно сквозила усталость. Ещё один мужчина, до этого читавший какие-то бумаги, взглянул на них и закрыл свою папку. Посмотрел поверх очков сначала на Джисона, затем на Чана, а после остановил взгляд на младшем. — Вы семья? — сухо спросил он. — Его жених. — подтвердил Джисон, указывая на кольцо. Медбрат вежливо кивнул. Он это подозревал, судя по синякам под глазами и бледному цвету лица парня, но решил проверить для очистки совести, так как журналисты гонялись за сенсацией ещё со вчерашнего дня, готовые на всё. Но, увидев кольцо на руке Джисона, он больше ни на секунду не сомневался в его личности. — Господину Ли сейчас делают повторную операцию, — объявил медбрат заметно смягчившимся тоном. — Как он? — тихо пробормотал Джисон. — На данный момент трудно сказать, но мы делаем всё, что можем, поэтому не получится узнать наверняка ещё пару дней. Мне жаль, — ответил мужчина. — Просто знайте, что прямо сейчас он всеми силами борется за жизнь, так что вы можете пройти и подождать вон там. Джисон поблагодарил его и поклонился, после чего направился в сторону указанной ему комнаты ожидания рядом с операционной. — Прямо по коридору есть автомат с едой и напитками, — мужчина указал Чану в противоположном направлении, давая понять, что ему нужно недолго поговорить с Джисоном наедине. И, как только Чан незаметно ускользнул, медбрат спешно обогнул стойку. Джисон уже собирался войти в комнату, когда его вдруг схватили за рукав. — Вот, думаю, я должен вернуть вам это, — мягко произнёс парень, выуживая что-то из кармана своего халата и смыкая вокруг предмета пальцы Джисона. Глаза Джисона расширились: открыв ладонь, он увидел на ней два маленьких кусочка серебра. Он поднял свои мокрые, полные непонимания глаза на парня, и тот отвёл взгляд, пытаясь, насколько это возможно, щадить его чувства. — Это… — Вчера ночью, во время первой операции, мы должны были удалить с него все вещи, но, даже находясь без сознания, он сжимал кулак так крепко, что не давал его снять. Нам пришлось разрезать его. Мне жаль. В маленькой руке Джисона находились две сломанные половинки обручального кольца Минхо.

──────────────────────────

Dying Slowly — Saint Asonia

──────────────────────────

Через три дня после катастрофы доктор сообщил Джисону и Чану, что состояние танцора теперь было стабильно, но Джисона не могло не беспокоить то, что Минхо до сих пор находился в коме. Прогнозы докторов обнадёживали. Здоровье Минхо было слабым, и, чтобы выйти из комы, ему скорее всего понадобится ещё несколько дней, но теперь его жизнь была вне опасности. По словам медицинской бригады, три экстренные операции, которые перенёс Минхо в течение первых двадцати четырёх часов после аварии, прошли безупречно. — Внутричерепное кровоизлияние было успешно остановлено, а субдуральная гематома вовремя удалена. Внутричерепное давление надолго не повышалось… Это чудо, что ваш жених выжил, но он справляется очень хорошо. — объяснял нейрохирург. — Тогда почему он не приходит в себя? — рыдал Джисон, гладя неподвижное лицо Минхо. Он осторожно провёл кончиками пальцев вдоль носа и по щеке парня, а после прижал к ней свою тёплую ладонь. Сердце Джисона яростно сжалось, а зрение затуманилось, когда никакой реакции от жениха не последовало. Он отдал бы всё самое дорогое, — если понадобится, даже душу, — чтобы увидеть, как ресницы Минхо трепещут, а сам он отзывается на прикосновение лёгкой улыбкой, открывает глаза и берёт его руку в свою, а потом нежно целует. Джисону хотелось, чтобы Минхо вернулся к нему. Хотелось утонуть во взгляде его глаз и сказать, как сильно он его любит, как сожалеет, что заставил его поехать на это шоу, хотя всё, чего хотел сам Минхо, — это остаться с ним рядом. Но Минхо был слишком слаб, а сознание его до сих пор находилось где-то далеко. — Хотя на теле не найдено никаких серьёзных повреждений, его организму была нанесена тяжёлая травма. Он потерял огромное количество крови вследствие внутреннего кровотечения и должен был перейти в режим энергосбережения, чтобы сконцентрироваться на восстановлении. — А сам он не может дышать? — спросил Джисон, подходя к аппарату, к которому был интубирован танцор. — Может, но на данный момент с трудом. Это, так сказать, небольшая посторонняя помощь, чтобы утомлять его как можно меньше. — Не знаю, что бы я делал, если бы потерял его. — произнёс Джисон беря руку Минхо в свою и сжимая. — Спасибо вам, доктор. От всего сердца спасибо. Он поцеловал внешнюю сторону ладони, которую держал, а потом, едва касаясь, слишком боясь причинить ещё больше боли, приложился губами ко лбу танцора. Тело Минхо потеряло своё тепло — очевидно из-за кровопотери и нахождения без сознания. На лице в нескольких местах были порезы, но большая часть ран приходилась на руки и предплечья — свидетельство того, что он пытался защитить голову от падающего прожектора. К несчастью, пятидесятифунтовое устройство упало прямо на него из-за ослабленного крепления и снятых в последний момент страховочных стропов. Арестованный мужчина признался в своём преступлении. Он выдал себя за одного из механиков сцены и, смешавшись с остальными профессионалами, незаметно повредил оборудование. Он признал, что сделал это из ревности, так как не мог смириться с тем, что Минхо счастлив и обручён с кем-то другим. Если Минхо не мог принадлежать ему, то и никто другой его не заслуживал. Когда полиция обыскала его вещи, то нашла сотни в тайне сделанных на телефон фотографий танцора наряду с целой банкой снотворного. Сасэн подтвердил, что намеревался покончить с собой сразу после вызванной катастрофы. Преступление в порыве страсти, как назвали его полицейские. Джисон не мог отделаться от охватившего его тем утром чувства. По пути в полицейский участок он наткнулся на того самого человека: в сопровождении офицеров он отправлялся на экстрадицию. Мужчина узнал его, и, видя скорбь на лице Джисона, не смог сдержать злобной ухмылки. Чудовище, злорадствуя, упивался страданиями Джисона. И если бы в тот момент Джисон не потерял сознание прямо посреди участка, — его тело обмякло, а мозг резко отключился под ошеломляющим натиском сожаления, усталости и боли, — поднявшаяся ярость точно вынудила бы его броситься и впиться этому ненормальному в горло. Око за око, зуб за зуб. Больше всего на свете Джисону хотелось заставить его страдать так же сильно, как сейчас страдает Минхо. — Он больше никогда не причинит тебе вреда, Минхо… Я обещаю. — поклялся жениху Джисон. — Он кончит свою жизнь в крошечной клетке, а мы будем любить друг друга так сильно и так долго, что он сдохнет от зависти, вот увидишь… Время шло. Чану пришлось вернуться в Корею, чтобы заправлять своей кофейней, но Джисон остался. И когда наступил июль, а здоровье Минхо по прошествии десяти дней наконец немного окрепло, тот наконец был готов к медицинской репатриации на родину. Джисон всё своё время проводил в больнице, сидя на коричневом обитом искусственной кожей стуле у окна, которое выходило на внутренний двор реабилитационного крыла. Он целыми днями читал вслух романы, скопившиеся за долгие годы у Минхо, который никогда не терял надежды однажды прочесть их. Ночами спал в палате на большом неудобном диване или сидел подле Минхо, держа того за руку. Это он брил Минхо каждые три дня, он регулярно наполнял водой увлажнитель, и он каждое утро открывал окно, чтобы обновить воздух. Джисон ненадолго оставлял Минхо только для того, чтобы постирать и взять чистую одежду, а также сходить в магазин и поесть. Он находился в палате почти безвылазно, и вот почему уже спустя две недели после репатриации танцора в одну из больниц Сеула, Джисона отлично знал весь персонал отделения. Пожилым медсёстрам и санитаркам быстро полюбился очаровательный молодой человек, ухаживавший за своим таким же молодым женихом; а медсёстры помладше регулярно приносили ему выпечку, фрукты или кофе на завтрак. А если не они, то это делали их с Минхо друзья, которые заходили пару раз в неделю, чтобы хоть иногда давать Джисону передышку на пару часов, либо чтобы принести ему ланч-бокс. Все они приходили поболтать с Минхо, передавая тому последние сплетни или пересказывая истории из жизни. Так, в этих мелочах, и прошло ещё несколько дней. Дней, которые превратились в недели, а затем недели перетекли в месяцы. И несмотря на всё внимание медсестёр и друзей, Джисон, чьи мысли занимал один только Минхо, медленно увядал. Он не ел как положено и сильно сбросил вес, чем взволновал всех вокруг. Лицо его похудело, а щёки почти полностью растеряли свою прежнюю округлость. Но больше всего друзей беспокоило то, что Джисон просто перестал петь. Он, человек, который и дня не мог прожить, не напев мелодию, — пускай даже просто для забавы, — который когда-то проводил ночи напролёт за написанием песен. Джисон больше не пел, неделями ничего не сочинял и даже забросил своё обучение в музыкальном университете. Его голос и пламя, которое годами пылало у него внутри, угасали с каждым днём. В первые дни он ещё спел Минхо парочку песен, но его страсть к музыке медленно испарялась, умирая, будто искра, запертая под стеклянным колпаком. Музыка была его радостью, его жизнью, — и вот почему жизнь Джисона внезапно остановилась в первый день лета, почти три месяца назад, одновременно с жизнью Минхо. Джисон стал тенью прежнего себя, и мог думать лишь о том, что Минхо может не очнуться никогда, пускай его и просили быть терпеливым. — Какой же ты бездельник, Ли Минхо. Мне сказали, ты полежишь без сознания всего несколько дней… Надеюсь, тебе по крайней мере снятся хорошие сны. — ровным голосом произнес Джисон. Он укрыл жениха простынёй, а после ласково погладил по волосам. Джисон мало разговаривал за последние пару дней, и теперь его голос звучал слабо и хрипло. Сейчас единственные слова, что он произносил, предназначались для Минхо — в надежде пробудить его, вырвать из лимбо, где сейчас было замуровано его сознание. — Но больше всего я надеюсь, что ты подумываешь возвратиться к нам. Мы все по тебе скучаем. Даже Хёнджин, можешь себе представить? Знаешь, это ведь он починил твоё кольцо, и сказал, что тебе лучше поторопиться, если всё ещё хочешь, чтобы наши свадебные кольца сделал он. Лучи вечернего солнца проникали сквозь окно и падали Минхо на лицо, поэтому Джисон закрыл шторы. Он знал, что Минхо любил солнце, но видеть живой свет на неподвижном теле своего любимого было невыносимо. Его возмущал тот факт, что сейчас звезда была ярче его жениха, и каждый вечер приходила напомнить Джисону, что очередной его день прошёл без Минхо. Всё ещё цепляясь рукой за ленту, развернувшую шторы, Джисон упал на колени спиной к кровати и уронил голову. Когда он увидел, как пол, капля за каплей, пачкают падающие из глаз слёзы, рука, до сих пор хватавшаяся за занавески, безжизненно упала на бедро, а плечи осунулись. Сердце, латаное снова и снова, разбилось на тысячи осколков. Осколков, которые позже он соберёт воедино, — лишь для того, чтобы те снова разлетелись ещё до того, как клей успеет подсохнуть. И так будет продолжаться до бесконечности, пока его жизнь не возобновится снова. Он плакал неслышно, как и всегда, — единственным доказательством слёз служило только сотрясающееся тело, — потому что Минхо не должен был этого увидеть. И Джисон будет отрицать существование этих моментов в их жизни до самого конца, ведь, узнав, через что Джисону пришлось пройти, Минхо никогда не простит себя. А младший не собирался держать обиду на человека, который и так выстрадал больше всех. Джисон будет отрицать свои слёзы, своё ухудшившееся здоровье, свои ночные кошмары, заброшенную им музыку… — он будет отрицать всё, лишь бы только Минхо вернулся к нему. Заслышав звук открываемой двери, Джисон поспешно вытер слёзы задней частью рукава. Вошедшие Чан и Чанбин застыли у двери, когда увидели Джисона сидящим на корточках к ним спиной. — Что ты делаешь на полу, Джисон? — мягко спросил Чан. Джисон ответил не сразу, чувствуя, что голос будет дрожать. Не хотел, чтобы другие видели его в таком состоянии. Он не двигался и пытался глубоко дышать, чтобы успокоиться, но с губ всё равно слетел задушенный всхлип. — Ты что, плачешь? — прошептал его друг. — Я уронил свои линзы и нигде не могу их найти. Я ничего не вижу. — всхлипывал Джисон. — Серьёзно, Джисон… Пожалуйста, перестань обманывать нас, — произнёс Чанбин. Парень приблизился к Джисону и опустился на корточки подле него, успокаивающе опустив руку тому на спину. Он не сказал больше ничего, и Джисон изо всех сил закусил нижнюю губу, чтобы не издавать звуков, тогда как из глаз его снова потекли слёзы. Чан согласился побыть с Минхо, пока Чанбин вывел Джисона на прогулку, подышать воздухом. Он придвинул стоявший у окна стул к кровати друга, а затем сел рядом с ним, решительно беря за руку. Он сделал это осторожно, но с нажимом, будто пытался заставить Минхо почувствовать своё присутствие. — Минхо, как ты, бро? Я… Я не знаю, слышишь ли ты меня, но… в общем, не задерживайся там, а? Знаю, ты был сильно ранен и всё такое, но… Чем больше времени занимает твоё восстановление, тем сильнее мы теряем Джисона. Прямо сейчас он беспокоит нас даже больше, чем ты, понимаешь? Чан отпустил руку друга и провёл ладонью по своим кудрявым волосам, на секунду вздыхая, не совсем понимая, почему пришёл сказать всё это, если Минхо точно его не слышит. Вернув себе самообладание, он заговорил снова: — Он, конечно, будет скрывать это, когда ты вернёшься, но сейчас мы все видим, как он страдает. Знаю, ты делаешь всё, что можешь, потому что не хочешь, чтобы ему было плохо — ты слишком любишь его. Просто прямо сейчас мы не знаем, что делать. Нам не помешает небольшая помощь, Минхо… И мы скучаем по тебе. Чан откинулся на спинку стула и задрал голову вверх, уставившись в потолок. Он оставался в этой позе ещё некоторое время, прокручивая в памяти события последних трёх месяцев, пока возвращение парней не вывело его из задумчивости. — Чан, идёшь с нами поесть? — спросил Чанбин. — Разве обычно мы не едим здесь? — Чан поднял бровь и оценивающе взглянул на выражение лица Джисона. — Ребёнок согласился пообедать с нами в столовой, раз уж завтра его день рождения… — Он доставал меня мольбами, пока я не согласился, — с деланой улыбкой произнёс младший. Джисон сдался в ответ на угрозы ещё и потому, что хотел провести свой двадцать четвёртый день рождения рядом с Минхо. Хотел сдержать обещание, которое они дали друг другу десять лет назад, когда Минхо было пятнадцать: никогда не праздновать свои дни рождения по отдельности. Парни покинули палату, отправившись в восточное крыло главного корпуса, и никто не заметил, как указательный палец на руке Минхо дважды едва заметно дёрнулся.

──────────────────────────

Point of No Return — Starset

──────────────────────────

Минхо парил во времени. Он понял, что произошёл несчастный случай. А затем темнота подкралась к нему со всех сторон. Перед глазами лихорадочно проносились лучи света. Снова темнота. Ощущение, будто он плывёт рядом со своим помятым, безжизненным телом, лежащим на носилках в машине «скорой». Ещё раз темнота, а затем он открывает глаза навстречу ослепительному свету над собой; отдалённый голос просит моргнуть дважды, если он слышит. Минхо хотелось подчиниться. Но он не мог. Его разум и тело неуклонно разделялись. Казавшийся затуманенным, будто набитым ватой, мозг был потрясён, когда ощутил, как с тела снимают подвеску, серёжки, а затем и обручальное кольцо. Тьма продолжала возвращаться, желая поглотить, но он сопротивлялся. Ради Джисона. Потому что не мог потерять последнее, что сейчас их связывало. С последним рывком против окруживших его теней, кулак Минхо сжался, чтобы не дать тем забрать у него Джисона. И, почувствовав, как поджимаются пальцы, он поприветствовал тьму с улыбкой, гордый, что выиграл этот бой. Спустя какое-то время тьма растаяла, открывая взгляду мир, пустой и невозмутимый, окрашенный в оттенки сепии. Сколько ещё прошло, Минхо не знает. Он чувствовал себя запертым в неизменяемой фотокарточке: ветер не дул, а падающая листва зависла в воздухе, так и не достигнув земли. Куда бы он ни пошёл, всё вокруг было неподвижным, без возможности выбраться. Но Минхо ощущал странное, почти смиренное спокойствие, он был полон терпения. Он лежал на траве у подножия дерева, скрестив руки под головой, наблюдал за небом сквозь неподвижные листья и размышлял о своей «жизни после». Он прекрасно понимал, что находится между жизнью и смертью. Тот самый искажённый период длиной в несколько часов, — максимум день, — но которые ощущаются и как один миг, и как целая жизнь одновременно. Он находился в игре, созданной с нуля для него одного сложными электрохимическими процессами его мозга. В укрытии, далёком от боли и страха. Оно совсем не походило на цветастые калейдоскопы и нереалистично яркие пейзажи, как любили описывать его люди, побывавшие на волоске от смерти. На секунду Минхо даже подумал, что грань между жизнью и смертью для каждого ощущается по-своему. Его сознание казалось чётким как никогда, пускай и полное умиротворения. Внезапно этот пузырь тёплой безмятежности лопнул, и землю под ногами потряс звук. Минхо сел, непонимающе оглядываясь по сторонам. Всё, окружавшее его, грозилось рухнуть в любой момент. И звук, поначалу отдалённый, становился всё чётче и чётче, невзирая на расстояние… Рыдания. А от голоса Джисона, пробившегося сквозь всхлипы, душа была готова вывернуться наизнанку. Минхо… Да, он здесь. Минхо хотелось прокричать, что он слышит, что он любит его. Каждой клеткой хотелось вопить, упрашивая Джисона быть терпеливым и подождать его ещё немного. Пока он не отыщет путь назад. Позволь мне уйти к тебе. Нет! Он не может этого сделать — Минхо его не простит. Ему просто нужно немного времени, всего капелька времени. Позволишь мне, любовь моя? Нет. Нет, нет, нет! Что угодно, только не это! Паника крепкой хваткой сжала разум танцора, а так как это место было создано, чтобы защитить его от страха и боли, смысла в его существовании больше не было. Поэтому весь пейзаж вдруг рассыпался, кусочек за кусочком, будто разбитый фарфор, увлекая Минхо за собой в неумолимом головокружительном полёте. И тогда Минхо понял, что здесь находился лишь он один. В нём внезапно пробудился его величайший страх: страх потерять Джисона. Всё это казалось таким реальным, что он позволил себе поддаться чистейшему плоду своего воображения, простой галлюцинации. Но туда, где он находился, не проникало ни единого луча света. Он стоял на коленях посреди пустоты, и внезапно, над землёй как будто поднялась фосфоресцирующая дымка. Складывалось впечатление, что этот бледный туман живой: он полз, пульсировал и протягивал свои конечности к нему, подбираясь всё ближе. Поражённый, Минхо вытянул руку и коснулся его, и как только первые струйки дыма обвились вокруг его пальцев, последнее воспоминание парня вырвалось из него в форме мерцающего шара. За первым последовали более ранние воспоминания, а туман скрутился вокруг его руки, будто змея. Минхо удивлённо вскрикнул: ощущения были хоть и не болезненными, но странными, — и пока он кричал, ещё несколько светящихся сфер покинули его тело сквозь грудную клетку, исчезая в поглотившем их тумане. В ужасе, Минхо как можно скорее отдёрнул руку и поднялся на ноги. Отступил назад, не отводя взгляда от тумана у своих ступней, который продолжал ползти в его направлении, а потом сорвался и побежал так быстро, как только мог. Впереди не было видно ничего, кроме темноты. Он бежал вслепую, понятия не имея, куда направляется, спасаясь от единственного здесь источника света — мерцающего тумана позади себя. Минхо не знает, как долго бежал, когда прямо перед ним, купаясь в лучах света и окружённая таким же туманом, вдруг появилась маленькая девочка, отчего он не удержался и упал на колени. Она с улыбкой опустила на него глаза и протянула руку, но Минхо, в страхе, вскочил на ноги самостоятельно и неуклюже обошёл её, решив продолжать свой путь, куда бы тот его ни привёл. А потом размеренный голос эхом раздался повсюду вокруг и одновременно внутри него, заставляя Минхо повернуться к девочке. — Ты можешь продолжать убегать и остаться здесь, в темноте… Или можешь последовать за мной и уйти. — Я не хочу забывать, — пробормотал Минхо, качая головой. — Ну, раз ты так желаешь… Девочка повернулась на каблучках и начала медленно удаляться, оставляя его позади. — Подожди, — воскликнул Минхо. Девочка остановилась и оглянулась через плечо. Рука Минхо повисла, направленная к ней, будто желая поймать, в его глазах стояли умоляющие слёзы. — Джисон… Я когда-нибудь снова увижу Джисона? — спросил он дрожащим голосом. — Если пойдёшь со мной, конечно. Если останешься здесь? Кто знает, Минхо. — Откуда ты знаешь моё имя? — Потому что я часть тебя. Я — это ты. Маленькая девочка медленно превратилась в его точную копию, Минхо будто смотрел в зеркало. Его собственное изображение снова вытянуло руку, улыбаясь. Несколько секунд Минхо смотрел на протянутую руку. Его протянутую руку. Он понимал наконец представший перед ним выбор: цепляться за воспоминания, рискуя потерять свою жизнь, или последовать за этой частью себя, найти любовь всей своей жизни и крепко прижаться к нему. И он не колебался больше ни секунды: принял протянутую руку и мирно прошёл сквозь туман. И по мере того, как они продвигались, переливавшиеся радужным светом огоньки взмывали в воздух, подобно небесным фонарям. Они шли вдвоём, рука об руку, прежде чем стать одним, чтобы возвратиться к Джисону как можно скорее. А потом снова его потерять.

──────────────────────────

Happy Tragedy — Saint Asonia

──────────────────────────

Джисон должен был праздновать свой двадцать четвёртый день рождения вместе со своим женихом. Минхо отвёл бы его в нашумевший ресторан, посетить который Джисон очень хотел уже несколько месяцев, а потом они провели бы прекрасную ночь в заранее забронированном номере отеля. Они бы открыли бутылку шампанского и насладились им в ванной с пеной, сидя вплотную друг к другу c покрасневшими и ноющими от бесконечных улыбок щеками… Но ничего этого не было. Только больница, снова и снова. И не было Минхо. Когда в тот вторник будильник Джисона прозвонил, часы показывали десять утра. Впервые со дня катастрофы, он ушёл домой, чтобы поспать. Хотя теперь он не мог заставить себя называть его «домом». Его дом был рядом с Минхо. Он пришёл сюда в третьем часу утра и прямиком отправился в постель, чтобы проснуться как можно скорее. Единственная причина, по которой он вернулся в квартиру, — это чтобы принарядиться по максимуму. Ради своего дня рождения, и ради Минхо, — пускай этого он никогда и не признает — чтобы отпраздновать жизнь несмотря ни на что. Или, скорее, бросить ей вызов, будто у него было достаточно дерзости, чтобы вынудить её возобновиться. К обеду приехав в больницу, Джисон спешно стянул своё длинное шерстяное пальто угольного цвета и вошёл в палату жениха. Повесил верхнюю одежду на вешалку около раздвижной двери и откинул с лица непослушную прядь волос. Он остановился у кровати: руки небрежно засунуты в карманы чёрных брюк, рукава заправленной белой рубашки закатаны до локтя. — Ну, как тебе? — спросил он лежащего без сознания парня, неторопливо покрутившись перед ним. — Да, ты прав! Я ужасно стильный, я знаю, — подтвердил он, как будто получил ответ. — Я должен выглядеть хорошо для моего мужчины! Он наклонился и поцеловал Минхо в лоб, а затем уселся с ним рядом. — Док сказала, что сегодня тебе скорее всего вынут трубку, так что хорошие новости: теперь ты сможешь дышать как положено. Джисон продолжал вести свой монолог большую часть дня. Пару суток назад доктор с помощью электроэнцефалограммы разъяснил ему, что мозговые функции Минхо активировались активнее, если их стимулировать. Мозг танцора всё больше и больше отвечал на сенсорные стимулы. Эта новость была самой обнадёживающей за долгие недели. Тот факт, что Минхо реагировал, пускай и непроизвольно, на внешние раздражители, являлся признаком его постепенного прихода в сознание. Он реагировал на касания, на слова, на жару и холод… И узнав об этом, все те, кто подходил к Минхо, не прекращали при этом своих простых действий, заново зарядившись оптимизмом. Пускай даже это не уберегало Джисона от срывов и слёз иногда, когда он слишком долго оставался один. С того самого дня, когда медицинская команда заявила о реакции Минхо, его жизнь будто возобновила свой ход в стенах больничной палаты. Словно тёплые дни, вернувшиеся после зимы, или как дождь после долгой засухи. Сынмин приходил, чтобы спеть и сыграть недавно вышедшие песни; Чан — чтобы донести последние сплетни, услышанные в кафе, которое любил Минхо, а Чанбин — чтобы рассказать шутки и самому же над ними посмеяться. Феликс приносил с собой брауни, которые испёк, чтобы поделиться с остальными парнями; он даже подносил пирог к носу Минхо и дразнил того просыпаться скорее, если тоже хочет кусочек. Хёнджин однажды заявился в одиночестве и пересказывал у постели Минхо всю свою жизнь, попутно набрасывая в блокноте эскизы украшений для своей новой коллекции. Ближе к вечеру подошёл Чонин, и Минхо пришлось стать невольным свидетелем вспышки ревности со стороны Хёнджина, который в конечном итоге торопливо ушёл. Джисон с удовольствием позволял друзьям быть шумными и заполнять собой это место, и иногда просто блаженно улыбался, видя, что рядом с Минхо они ведут себя как обычно. Каждый день парни хотя бы на несколько часов уничтожали мрак и грусть, которые царили в этих четырёх стенах уже слишком давно. Они становились открытым окном, которое впускало ветер жизни в палату и в сердце самого Джисона. Остальное время, оставаясь с Минхо наедине, Джисон с нежностью гладил его лицо и волосы, как не делал больше никто. Ещё Джисон читал. Читал бесконечно. Он дошёл даже до того, что стал покупать новые романы, когда все те, что скопились у Минхо, были прочитаны. Он, как обычно, взял с прикроватного столика книгу, которую начал на прошлой неделе и быстро нашёл отмеченную страницу, чтобы продолжить чтение вслух. Для человека, который ненавидел читать, за последние три месяца Джисон прочёл больше книг, чем за всю свою жизнь. Он даже выработал способ, как держать книгу и переворачивать страницы правой рукой, и при этом левой держать за руку Минхо, ласково вырисовывая маленькие кружки на тыльной стороне чужой ладони. Внезапно Джисон удивлённо остановился прямо посреди предложения. Задержав дыхание, нахмурился и опустил книгу на колени, напряжённо ожидая, что это случится снова. А затем испугался, когда оно всё же произошло. Пальцы Минхо у него в руке слегка пошевелились. Он резко вскочил — книга упала на пол с характерным шелестом загнутых страниц, но Джисона это волновало меньше всего. Он повернулся к лицу Минхо и не смог сдержать всхлип, когда заметил, что глаза парня были широко распахнуты и направлены в потолок. В палату вбежала медсестра, до этого совершавшая обход на коридоре и всполошённая криком Джисона. — Он очнулся! Его глаза открыты! Молодая девушка спешно шлёпнула рукой по выключателю, погружая комнату во тьму, чтобы защитить глаза Минхо, — как намного позже понял Джисон, и прокричала, высунувшись в коридор что-то, что Джисон даже не уловил. Он был слишком занят тем, что гладил чужую руку и изо всех сил пытался словами успокоить Минхо, который начинал паниковать, взволнованный дыхательным аппаратом у себя в горле. Вскоре прибыла врач отделения, доктор Со, в сопровождении нескольких практикантов и членов медицинской команды. Когда она приблизилась к пациенту, Джисон нехотя отступил назад, предоставляя медикам полную свободу действий. И стоило ему до конца осознать, что происходит, как он тут же почувствовал головокружение. Один из интернов подхватил его, не дав упасть на пол. — Выведи отсюда Джисона и введи ему В10 — заодно потренируешься ставить капельницы, — даже не взглянув на практиканта, велела тому доктор, занятая проверкой жизненных показателей и уровня сознания Минхо. — Я в порядке, госпожа. Я… — Хан Джисон! Я клянусь, если ты ещё хоть сколько-нибудь пробудешь голодным и в состоянии обезвоживания, дела у тебя будут очень плохо, поэтому иди и сделай чёртову капельницу с глюкозой, — отчитала парня она. — Да, мам, — вздохнул он, смирившись. Мама Чанбина всегда обладала какой-то мощной аурой, которая не позволяла перечить ей, и, когда Джисон отступил и, шаркая ногами, поплёлся вслед за интерном, она выразила своё удовлетворение лёгким щелчком языка и кривой улыбкой, а затем обратила своё внимание обратно к пациенту. — Минхо, мы очень рады, что ты вернулся к нам! Успокойся, мы избавим тебя от этой штуки — ещё десять минут, и всё будет хорошо. Не пытайся говорить. Можешь моргнуть, если понимаешь? Минхо медленно повиновался, опустив и подняв веки. Он просто сделал, что говорили, так как в этот момент больше ни на что способен не был, а, когда трубку отключили, его охватил отрывистый кашель. Спинку его кровати осторожно подняли до полусидячего состояния, а ему поднесли пластиковую чашку с соломинкой. Минхо машинально сделал пару глотков; взгляд его блуждал вокруг. — Как себя чувствуешь? — спросила доктор. — Нормально, — чуть погодя прохрипел он, голос не поднимался громче шёпота. Он слегка вздрогнул от звука своего измученного, невыразительного голоса, не ожидав услышать его таким. — Не переживай, понадобится пару дней, чтобы он пришёл в норму, так что не перенапрягай его слишком сильно, — с лёгкой улыбкой произнесла доктор, заметившая его замешательство. — Почему… я здесь? — спросил Минхо. Его вопрос никого не удивил. После получения тяжёлых травм люди редко оставались в сознании достаточно долго, чтобы те остались в памяти. Минхо кивнул, когда врач объяснила, что с ним произошёл несчастный случай почти три месяца назад. Затем доктор Со велела ему отдохнуть, так как завтра они возьмут у него полный набор анализов, чтобы проверить его общее состояние. Минхо просидел пару часов, уставившись на растущую у окна зелень в лучах заходящего солнца. В мире и покое — ни одной посторонней мысли не отвлекало его. Спроси кто-нибудь, о чём он думал в тот момент, он бы точно не нашёлся, что ответить. А если бы кто-то спросил его, как он чувствует себя, Минхо несомненно ответил бы «спокойно». В таком состоянии его и нашёл вернувшийся с капельницы Джисон. Осторожно приоткрыв раздвижную дверь, Джисон моментально заметил элегантный профиль своего жениха. Минхо был повёрнут лицом к окну: глаза закрыты, а кончик аккуратного носа немного приподнят вверх. Его изящные руки были сложены вместе, лёжа поверх одеяла на бёдрах, а лицо, озарённое лёгкой улыбкой, ласкали и согревали несколько проникавших сквозь оконное стекло солнечных лучей. Джисон не мог ничего поделать со слезами, которые молча струились по его лицу, пока он, не издавая ни звука, приближался к Минхо. Ноги дрожали, ослабшие, будто ватные. Когда Минхо повернул голову к нему и их глаза наконец встретились, Джисон бросился к своему жениху. Сквозь собственные слёзы Джисон осторожно обхватил обеими руками его лицо, будто обращаясь с разбитым фарфором, и ласково провёл пальцами по щекам и линии челюсти Минхо, тут же запуская их в волосы парня. Старший смотрел на него в недоумении. — О, Минхо! Мой Минхо… Я так счастлив, — в перерывах между всхлипами бормотал Джисон, а затем бросился на Минхо, смыкая руки вокруг его шеи. Почувствовав, как старший в его объятьях напрягается, он отпустил его и, положив руки ему на щёки, со взволнованным блеском в глазах отстранился. — Я сделал тебе больно? — проскрипел Джисон, всхлипывая и осматривая Минхо со всех сторон. — Нет, я в порядке. Джисон нежно погладил парня по щекам с лёгкой улыбкой на лице, счастливый, что снова слышит этот голос, пускай пока и повреждённый. — Но кто ты такой? — произнёс Минхо с написанным на лице любопытством. Улыбка Джисона внезапно испарилась, глаза расширились, руки бессильно упали по швам, и он поражённо отшатнулся назад.

──────────────────────────

Falling Inside the Black — Skillet

──────────────────────────

Минхо рассматривал парней, собравшихся в его палате. Ни один из них не выглядел знакомым. Не было ни малейшего впечатления, что раньше он их уже встречал. — Минхо, ты и правда никого здесь не помнишь? — спросила доктор Со. В день пробуждения Минхо ей пришлось срочно вернуться на зов Джисона, заявившего, что с Минхо что-то не так. Быстро оценив ситуацию, она попросила Джисона дать им время. На следующие несколько дней Джисона отослали домой с медицинским рецептом в руке и советом — данном практически в форме угрозы — отдохнуть и поесть по-человечески. Он был вынужден оставаться в своей квартире четыре долгих, нескончаемых дня, пока доктор Со не позволила ему вернуться обратно в больницу. Она также предложила привести с собой всю группу друзей, чтобы кое-что проверить, — так они и оказались в этой ситуации. — Ну, пока вы не провели мне осмотр на той неделе, я не знал даже собственного имени, — проворчал Минхо. — О, это точно он! Только посмотрите, какая заноза! — ухмыльнулся высокий брюнет с волосами по плечи. — Хёнджин! — отозвался парень, сильно походивший на доктора, нахмурившись и пиная первого парня локтем в бок. Минхо посмотрел на них с глубоким осуждением в тёмных глазах, а затем повернулся к худощавому темноволосому парню, сидевшему подле него и на какое-то время уставившегося в никуда. Минхо провёл рукой у того перед глазами, пытаясь привлечь внимание. — Хей! — Шепнул он. — Джи… сун? Последний слог он произнёс неуверенно. Худощавый парень уже называл ему своё имя, но Минхо не уверен, что запомнил. — Джисон, — произнёс парень бесцветным голосом, всё ещё будто отключённый от реальности. — Что? — Меня зовут Джисон. Он наконец медленно поднял глаза на Минхо, хотя тому всё ещё казалось, что мыслями Джисон витал где-то не здесь. — Кто они такие? — спросил Минхо. — Наши друзья… — Да-да! Может давайте дадим им возможность представиться? — весёлым голосом вмешалась доктор Со. — Джисон, можешь выйти со мной на пять минут? — тихо добавила она, и парень, кивнув, незаметно проследовал за ней в коридор. Ретроградная амнезия. Вот что сообщила Джисону доктор. Минхо больше не имел доступа ко всему, что существовало до его пробуждения: ни к памяти, ни даже к смутным впечатлениям — вообще. И особенность амнезии такого типа состояла в том, что она могла пройти за ночь, за пару дней, несколько месяцев, или же продлиться целую жизнь. По крайней мере, насколько Джисон понял то, что ему объяснили. Он слушал невролога рассеянно, не до конца осознавая, о чём идёт речь. — Но что мне теперь делать? — вымученно перебил женщину Джисон. — На данный момент Минхо должен будет ещё на пару недель остаться здесь, пока мы проводим дополнительное физикальное обследование и начинаем физиотерапию… — начала она. — После этого, если никаких улучшений в памяти не произойдёт, ему нужно будет всё равно вернуться к тебе домой, в «знакомую» среду, что может вернуть воспоминания… — Ладно, — ответил Джисон, всё ещё слишком шокированный, чтобы отреагировать иначе. Мама Чанбина ободряюще улыбнулась и коротко погладила его по голове, а затем ушла, возвращаясь к Минхо. Джисон ещё какое-то время стоял на месте, совершенно сбитый с толку, а после вернулся в палату и остановился в дверях, наблюдая. Минхо ловил каждое слово Чонина, который со смехом пересказывал смешные случаи о каждом из своих старших, а остальные время от времени кивали. На секунду, стоило ему только увидеть, какой нормальной выглядела эта сцена, Джисон был готов поверить, что всё это — лишь дурной сон. Но, когда взгляд Минхо обратился к нему, то, что увидел там Джисон, смогло бы повергнуть его в бездонную пропасть. Или, скорее, то, чего он там не увидел: пламя, которым всегда горели глаза Минхо при взгляде на Джисона, блеск, который он видел в них годами… исчезли. Просто свелись к нулю. — Хэй, Джисун! — Я Джисон. — Да, да… почему ты так на меня смотришь? Ты что, влюбился в меня, или как? Парни резко прекратили говорить, незаметно напрягшись от этого вопроса. Джисон не ответил. Просто опустил глаза и вернулся на свой стул рядом с Минхо, который в свою очередь широко раскрыл глаза от осознания. — Вынужден тебя остановить, я явно обручён, — заявил он, указывая на свою левую руку. — Да, я знаю. Вообще-то ты обручён со мной. — выпалил Джисон, демонстрируя своё кольцо, полностью идентичное кольцу Минхо. А лицо того вдруг дрогнуло, бледнея. — Что? — спросил он слегка трясущимся голосом. Минхо посмотрел в ответ на остальных парней, выискивая намёк на шутку, потому что все они в принципе создавали впечатление комичного явления. Но вместо этого единственным, что он увидел, были смущённые, уклончивые взгляды. — Ахах. Это невозможно, — произнёс он с нервным смешком. — Меня очень, очень сильно не привлекают парни, — он пожал плечами. — Я не гей, ладно? Скажи что-нибудь! — добавил он, поворачиваясь к Джисону. — Что ты хочешь от меня услышать? — спросил тот. — Мы с тобой встречались как минимум восемь лет, из них четыре жили вместе… Я не знаю, что сказать тебе, Минхо. — Думаю, на сегодня достаточно! — вмешалась доктор. — Это большой объём информации для Минхо. Сейчас нам лучше дать ему отдохнуть! Давайте, отправляйтесь по домам! Она вытолкнула за дверь их всех, включая Джисона, и пока остальные болтали, идя по коридору, тот остановился у двери, руки его безвольно болтались по бокам. Чан рефлекторно оглянулся назад, и увидев, что Джисон не двинулся с места, махнул остальной компании, а сам вернулся откуда пришёл. Зажал подбородок друга между пальцев и поднял его голову. — Давай соберёмся с силами, Джисон! Минхо очнулся и здоров, разве это не чудесно? — Как я теперь должен вернуться к своей жизни? — спрашивал младший. — Всё идёт не так, он не знает даже кто он такой, и… и… Взгляд Джисона опустел, а он сам вдруг умолк. Вцепился себе в волосы в попытке расставить по местам одичавшие мысли, которые перепутывались между собой в его голове без всякой логической последовательности. Паническая атака была не за горами, и Джисону хотелось, чтобы земля под его ногами разверзлась и поглотила его, хотелось услышать, что всё будет в порядке, что он просто преувеличивает… и Чан скоро понял это. Он осторожно разжал руки Джисона и привлёк того к своей груди, поглаживая волосы, чтобы успокоить, — как сделал бы с собственным младшим братом. — Всё не вечно, Джисон, скоро это пройдёт. Всё хорошо… Но сам Чан вовсе не был уверен в том, что сейчас произнёс. Прошло ещё несколько дней, а память Минхо так и не вернулась. Джисон продолжал приходить каждый день, в надежде, что в дверях палаты его встретит полная любви улыбка Минхо, но такой радости ему не перепадало. Старший всегда бросал ему неловкое приветствие, ни разу не поднимавшее настроения, но Джисон изо всех сил старался не показать, как это сказывалось на нём, твердя себе, что Минхо здоров — и это главное. С момента, как он пришёл в себя, Минхо категорически отказывался позволить Джисону помогать ему с физической реабилитацией, заявляя, что не хочет, чтобы незнакомец и не доктор касался его. Минхо был в уязвимом положении, так как ему приходилось заново учиться восстанавливать мышцы, ослабевшие за время долгой комы, и он не доверял Джисону достаточно. Поэтому каждый день, на протяжении двух часов Джисон терпеливо ждал Минхо в его палате, занимаясь учёбой, так как планировал вернуться в университет. На пятнадцатый день после своего пробуждения Минхо вздохнул, когда после ежедневной встречи с физиотерапевтом в очередной раз обнаружил Джисона в своей палате. Услышав его шаги, Джисон поднял голову от своих записей и заметил, как старший смотрит на него с презрением, стоя в дверях и опираясь на костыли. Минхо закатил глаза и зашагал к своей кровати. Джисон поспешно вскочил, чтобы помочь и поддержать парня, но тот резко оттолкнул его назад, в процессе падая. Приземлившись на пол — костыли разлетелись в стороны — он цыкнул языком и вперился взглядом в младшего, который наклонился, чтобы поднять его. — Не трогай меня! — выплюнул Минхо. — Но… Я просто… — Оставь меня в покое! Как долго ты собираешься продолжать приходить сюда? Неужели мы должны видеться каждый день? Глаза Джисона расширились от ярости в словах его жениха. Он всего лишь старался поступать правильно и не мог понять, почему Минхо реагировал на него вот так. — Если только ты не хочешь через пару дней оказаться на улице, да, должны. — просто произнёс Джисон. — Но я, знаешь ли, собираюсь домой! — Твой дом — это и мой дом тоже! Неужели тебе так сложно, блять, это понять? Минхо моргнул. Джисон, очевидно на грани слёз, повысил на него голос. Старший презрительно фыркнул, а потом осторожно выпрямился и сам уселся на кровать. — Надеюсь, у тебя есть отдельная комната, я не сплю на диване. И я определённо не собираюсь спать с тобой, — добавил он, заметно пытаясь сделать голос максимально нейтральным, несмотря на проскальзывавшие в нём нотки отвращения. Джисон, который наконец понял настоящую причину устроенного скандала, залился смехом, идущим вразрез с его слезами. Старший посмотрел на него, приподняв бровь, как будто повстречал полоумного. Джисон фыркнул и, взяв себя в руки, остановил взгляд на Минхо. — Конечно ты получишь гостевую комнату, — саркастично произнёс он. — Конечно, ты не будешь спать со мной, но у меня тоже есть достоинство, и оно не позволяет мне спать с придурками! Минхо икнул, возмущённый, что его назвали придурком, но не успел произнести и одной язвительной реплики до того, как Джисон повернулся на каблуках и, не оглядываясь, покинул палату. Ближайшие несколько дней он не возвращался. Не заходил даже ненадолго. Не справлялся, как там Минхо. Джисон воспользовался возможностью, чтобы перенести все вещи старшего в до этого никем не занятую комнату их квартиры, — не без укола сожаления, — и дал указания Чанбину, у которого была своя машина, в роковой день забрать Минхо из больницы. Когда в дверь постучали, Джисон пригласил Чанбина войти и предложил ему чашку кофе. Минхо он не удостоил и взглядом, до сих пор предпочитая игнорировать парня, и устраивал ему бойкот, пока наливал две чашки кофе. Однако Минхо тоже выразил желание заполучить свою дозу кофеина. — Слушай, у тебя есть руки, и ты в состоянии сделать себе сам. Такой гей… прошу прощения, такой гомосексуал, как я не хочет случайно тебя осквернить, — прошипел младший, указывая на кофемашину. Чайная ложка Чанбина выпала у него из рук прямо в чашку, а рот раскрылся от такой реакции. Взгляд его несколько раз в непонимании перебегал с Джисона на Минхо, а как только он собрался было отчитать младшего, Минхо тихо пробормотал «нет». — Нет, это правда, я переборщил. Прости, но, ты понимаешь, меня не привлекают парни, и… — Да, ты подумал, что я наверняка наброшусь на тебя, пока ты спишь! — с саркастичным смехом перебил Джисон. — Нет, всё не так! — вздохнул Минхо, закатывая глаза. — Ладно, может немного поначалу… Да, признаюсь, я перепугался. Но потом я понял, что это не в твоём стиле, так что мне жаль. Теперь ты доволен? Извинения дались Минхо нелегко, но он был вынужден признать, что Джисон никогда не вёл себя по отношению к нему неподобающе, несмотря на всё время, что провёл возле него, — и это успокаивало. В его глазах Джисон не казался плохим человеком, и Минхо подумал, что возможно, они могли бы стать хорошими друзьями, если бы узнали друг друга получше. Или, скорее, если он узнает Джисона. — Не говори «теперь ты доволен?», когда извиняешься перед людьми, — пробормотал Джисон. Минхо послал ему смущённую улыбку, будто спрашивая «у нас всё нормально?», и младший вздохнул в знак капитуляции, а затем отошёл, чтобы налить и принести ему дымящуюся чашку. Минхо, улыбаясь, взял её и поднёс к губам, чтобы сделать глоток, который тут же выплюнул обратно с гримасой отвращения, а затем посмотрел на младшего, возмущённо выгнув бровь. — Какая гадость, что это такое? — Декаф. — Я что, мелкий пиздюк? Где мой кофеин? — воскликнул он. — Ли, мать его, Минхо! Следи за языком! — прорычал сквозь сжатые зубы Джисон. — И мама Чанбина запретила тебе употреблять кофеин ближайшие две недели. — И? — он поднял бровь. Джисон фыркнул, прикрыл глаза и на секунду защипнул кончик своего носа, пытаясь сохранять спокойствие. Чанбин, который на протяжении всей перепалки сидел, пытаясь слиться с диваном, торопливо встал, заикаясь, выдавил «пока» и спешно ушёл под вопросительным взглядом Минхо. В отличие от последнего, Чанбин знал слишком хорошо, что, если Джисону приходится зажать нос, чтобы успокоиться, очень скоро он может стать ужасающим. — Можешь отправляться к себе в комнату. Последняя дверь справа, — произнёс младший, указывая рукой в сторону коридора. — Потом пойду! — Это был не вопрос и не предложение! — добавил Джисон с пугающей улыбкой, от которой по спине Минхо побежали мурашки. — Поверь, ты не хочешь вернуться обратно в кому. Не теряя больше ни секунды, Минхо схватил небольшую сумку и ретировался в свою новую комнату. Джисон словами немного перегнул палку, и уже о них жалел, но стресс, накопленный за последние несколько месяцев только и ждал возможности вылиться, а дерзость Минхо — на короткий миг – выпустила наружу все разочарования в форме раздражения, которое удивило даже его самого. Новый Минхо как никогда приводил его в растерянность, тысячи противоречивых, несовместимых эмоций и мыслей боролись в нём в одно и то же время. Джисон разрывался между желанием оплакать человека, которого любил, и накричать на этого слишком родного незнакомца. Терялся между ноющим сердцем и разумом, который, казалось, приходил в ярость при малейшем раздражении. И пока Джисон, опустив руки в мыльные пузырьки и горячую воду, мыл чашки, которые забрал с кофейного столика в гостиной, он молился, чтобы эта форма совместного проживания оказалась положительным опытом, до тех пор пока Минхо не вернётся. Желательно как можно скорее.

──────────────────────────

Save Yourself — My Darkest Days

──────────────────────────

Уже трижды по утрам, сразу после пробуждения, Джисон практически бросался в объятья Минхо, который в это время уже смотрел телевизор на диване в гостиной. И каждый раз сдерживался в последнюю секунду под подозрительным взглядом старшего и неловко приземлялся на диван рядом с ним. — Что смотришь? — спросил Джисон однажды. — Ничего особенного, похоже, показывают по второму кругу «Танцы со звёздами». Интересно. Джисон кивнул, просто промычав. В это время он листал социальные сети и не особо вслушивался, стараясь не досаждать Минхо слишком сильно. — Думаю, мне нравится танцевать, — добавил Минхо, чем заставил Джисона приподнять бровь. — Посмотри на него: у него страдает центровка, и он не попадает в ритм. И сама хореография очень банальная. И с чего они берут, что антраша это вовсе не старомодно и не нелепо? Джисон уставился на Минхо, открыв рот, телефон выпал у него из рук. Тот, не поняв такой реакции, повернулся к нему и некоторое время наблюдал за младшим, который сидел и быстро моргал. — Т-ты помнишь? — спросил Джисон голосом, полным эмоций. — О чём ты? — произнёс, хмурясь Минхо. — Я просто говорю, что уверен, что могу лучше, — самодовольно заключил он. — Но откуда ты знаешь? — Я не знаю откуда, просто знаю! Минхо пожал плечами и вернулся к просмотру, фыркая и пыхтя носом всякий раз, как движение выходило не совсем правильным. Джисон с изумлением наблюдал за тем, как Минхо оценивал выступления и оставлял комментарии, которые очень походили на отзывы жюри. — Вот оно! Мы согласны! — воскликнул Минхо, указывая на одного из судей на экране. — Тебе стоит опять заняться танцами, — будничным тоном произнёс Джисон, заставляя Минхо повернуться к нему. — В смысле, ты любил их настолько сильно, что даже когда потерял память, они остались с тобой… Вероятно, ты любил их больше, чем меня, раз я в твоей памяти не сохранился. Мысль, которую Джисон сдерживал до этого, разбила ему сердце, и он, почувствовав, что сейчас расплачется, внезапно встал на ноги. — Чёрт! Я забыл, что должен был увидеться с Чаном сегодня утром! — дрожащим голосом придумывал отговорку Джисон, в то же время поспешно надевая пальто. — Увидимся, Минхо. Пожалуйста, постарайся не поджечь дом! — он всунул ноги в кроссовки и, не тратя время на то, чтобы их завязать, быстро покинул комнату. Минхо остался сидеть на диване в полном недоумении. Оказавшись на улице, он позволил себе расплакаться, выпуская чувства, которые подавлял с тех пор, как начал делить свою жизнь с новым Минхо. Неделя. Прошла уже неделя с тех пор, как Минхо вернулся в квартиру, а Джисон до сих пор не мог свыкнуться с мыслью, что они живут вместе в качестве простых соседей. Или, скорее, в качестве лакея и его принца. Минхо выглядел как тот, кто ждёт, чтобы его обслуживали, а Джисон, ослеплённый своими чувствами, только и делал, что реагировал на его просьбы, будто верный слуга. Его не благодарили, с ним не считались. Джисон взвалил всё на себя, а потому Минхо не мог даже представить, как он страдал. Джисон дал себе обещание, что не позволит Минхо испытать его боль и мучения. Он просто хотел, чтобы старший чувствовал себя непринуждённо, как дома, чтобы тот мог восстановиться как можно скорее. Джисон довольствовался тем, что спрашивал, всё ли у него в порядке, и всё время был рядом, надеясь, что не ведёт себя слишком навязчиво… Он пытался измениться, сделать шаг назад ради благополучия самого Минхо. Джисон так и поступил, пока в один момент ему не начало казаться, что он исчезнет окончательно, если продолжит так сильно подавлять свои чувства лишь для того, чтобы вписаться в жизнь, которая даже не принадлежала ему — и это причиняло страдания. Джисон волочил ноги, пока не очутился напротив двери Криса. Без особой цели, он отбил секретный ритм, о котором они договорились компанией, чтобы сообщать о своём приходе. Через пару секунд в дверях появился Чан и, видя слёзы, которые уже начали высыхать на щеках его друга, тут же пригласил Джисона внутрь. Джисон сделал несколько шагов вглубь коридора, а владелец дома убежал в ванную за салфетками. За углом прихожей, между входом и гостиной, появился Феликс, и Джисон заплакал снова. — Не хотел вам помешать, я приду попозже, — произнёс он, разворачиваясь. Не успел он даже опустить пальцы на дверную ручку, как Феликс заключил его в объятья, и Джисон продолжил плакать у него на плече. — Джисон, ты совсем нам не мешаешь! Я только что пришёл навестить Криса. — Джисон, присоединяйся к нам! — позвал его с гостиной голос Сынмина, поначалу пугая. — Они неожиданно заявились друг за другом, — произнёс у него за спиной вернувшийся Чан. Широко улыбаясь, Крис протянул ему маленькую упаковку салфеток, украшенную изображениями милых выдр, и Джисон хихикнул сквозь слёзы, забирая пачку. — Я знал, что выдры — беспроигрышный вариант! — похвалил самого себя Чан. — Я думал по поводу миньонов, но решил, что они не совсем подходят под твой характер. — Хён дурачок! Старший взъерошил ему волосы, заставляя Джисона ахнуть, а Феликса рассмеяться, а после положил руку другу на плечо и провёл его в гостиную. Там поднявшийся Сынмин коротко обнял его и потрепал по спине. Феликс начал докапываться до самого младшего среди них, ткнув его в плечо и заявив, что тот мог и выйти в коридор, чтобы поздороваться с Джисоном. Сынмин возразил, что прихожая для этого слишком маленькая, и парни начали в шутку бороться, полностью скрывшись за диваном. Чан переглянулся с Джисоном, а затем недовольно приподнял брови. — Каждый раз, проведя день в их компании, я старею на пять лет, — прошептал ему Крис. — На десять, если к ним прибавляется Хёнджин! — добавил он, и Джисон разразился смехом. Но несмотря на шутки Чана и хорошее расположение духа Феликса с Сынмином, которые весело подразнивали друг друга, настроение Джисона быстро упало. И уже второй раз за этот день он почувствовал, что рыдает, а трое других парней внезапно умолкли, не зная, как его подбодрить. — Почему ты плачешь? — спросил Феликс, который и сам уже начинал всхлипывать. — О, нет, нет, нет, да ладно, Ли Ёнбок, только не ты туда же, — запротестовал Чан. — Но я не виноват, Кристофер Бан, я не могу видеть, как кто-то плачет и не расплакаться самому: это эмульгирует меня! — Вообще-то говорится «это меня трогает», — сквозь слёзы вмешался Джисон. — Но это звучит ужасно! Парни лили слёзы в объятьях друг друга, и Чан повернулся к Сынмину, ища помощи, чтобы их успокоить. — Я заварю кофе! — увернулся младший. Сынмин тут же сбежал на кухню, чувствуя себя некомфортно среди этих слёз и оставляя Чана наедине с его малышами. Неторопливо делая четыре напитка, он слышал, как старший успокаивает двоих друзей, и когда он вернулся в комнату, Феликс уже вытирал глаза, а Джисон в это время громко шмыгал носом и, как ребёнок, кусал губу, пока Чан гладил его по спине. — Простите, что сорвался, — пробормотал Джисон, когда успокоился. — Я просто не хотел делать этого перед Минхо и… и я не знал, куда ещё пойти. — Не извиняйся, Джисон, ты сделал всё правильно. Для этого и есть друзья! — заверил его Чан, и Феликс согласно кивнул. — Тебе нужно кому-то выговориться? — спросил Сынмин, глядя на часы. — У меня есть еще около… трёх свободных часов, и они все в твоём распоряжении, если захочешь. Джисон был невероятно тронут. Сынмин редко выступал советчиком и обычно предпочитал оставлять роль слушателей остальным друзьям. И не знай Джисон, что тот не любитель эмоциональных проявлений, он непременно бы бросился на Сынмина с объятьями. Но вместо этого он послал парню тёплую улыбку, пускай и с оттенком грусти. Он рассказал трём своим друзьям, каким потерянным и бесполезным ощущал себя в квартире, которая должна была стать им с Минхо домом. Он разрывался между счастьем, что старший был вне опасности, и огорчением от того, что потерял свою лучшую половину, и от этого его медленно съедала бесконечная вина. Джисон не мог просто радоваться выздоровлению Минхо, и именно поэтому казался себе настоящим монстром, эгоистичным и бессердечным. — Я не смог порадоваться, когда он вспомнил, что любит танцевать! Я мерзок, поскольку всё, о чём смог подумать в тот момент, — это «лучше бы он вспомнил, что любит меня»! Я должен каждый день благодарить богов за то, что вернули его в целости, но я только и делаю, что днями проклинаю того, кто забрал у него воспоминания обо мне! Он говорил быстро, так как всё, что сидело у него внутри жаждало выйти на свободу. И пока он мог говорить, Джисону было всё равно, что подумают его друзья. Его не волновало вообще ничего. Всё, чего хотел Джисон, — это начать презирать себя хоть чуточку меньше. — Прямо сейчас я ненавижу его так же сильно, как люблю. Ненавижу, потому что он всё забыл, и я должен с этим жить. Я виню его, поскольку он, кажется, переносит всё просто отлично. Складывается впечатление, что эта амнезия причиняет боль только мне, потому что всякий раз как я спрашиваю, помнит ли он что-то, ему просто наплевать! Ему комфортно в собственном маленьком мирке, и кто я такой, чтобы приказывать ему вспомнить меня, вспомнить нас? — Но чувствовать себя плохо в твоей ситуации — это нормально, котёнок. Ты человек, и ты любишь его, — произнёс Феликс, вытирая слезу с круглой щеки и оставляя на ней свою ладонь. — Не думаю, что он был счастлив со мной… Может, поэтому он и забыл, из-за того что не был счастлив и проще было просто не помнить… С этим предположением голос Джисона сорвался на всхлип. Казалось, что сейчас, когда он осмелился произнести это вслух, не думать о таком стало невозможно. Минхо забыл всё по его вине: потому что он не смог сделать его счастливым, потому что Минхо заслуживал большего или по любой другой причине… которая обязательно касалась лично его. — Даже не смей говорить такое, Джисон! — выкрикнул Сынмин. Джисон поднял на него широко раскрытые глаза, и сидевшие рядом с ним Феликс и Чан сделали то же, синхронно икая от удивления. Никто из присутствующих никогда не слышал, чтобы младший разозлился настолько. — Это ни в коем случае не твоя вина! Я никогда не видел Минхо таким счастливым, каким он был с тобой. Вы встречались с тех пор, как тебе было, сколько там, пятнадцать? Чёрт побери, Джисон, приди в себя! Минхо сходил с ума по тебе лет с девяти! — Что?! — воскликнул Чан. — Джисону только-только исполнилось семь, когда Минхо впервые влюбился в него, — он рассказал мне на вечеринке пару лет назад. Минхо тогда, должно быть, было восемь или девять, и на момент, когда он пригласил тебя на свидание, он уже любил тебя почти половину своей жизни! А теперь попробуй сказать это снова! Что он не был счастлив с тобой! Давай же, я подожду. — Я… Он никогда не говорил мне, — рыдал Джисон. — Я не виню тебя за то, что грустишь и хочешь, чтобы он снова полюбил тебя, так что и ты не обвиняй себя в том, с чем он сталкивается сегодня. — Сынмин прав, котёнок! Минхо — жертва, но и ты тоже. Потому что, когда любишь кого-то, ты страдаешь с ним и за него, разве не так? Феликс заключил Джисона в объятья, нашёптывая ободряющие слова и говоря, как сильно он его любит и какой он сильный. И Джисон дал обнять себя, а сердце его понемногу исцелялось от заботы друга. Чан тоже присоединился к объятьям, а Сынмин придвинулся ближе, опустил ладонь Джисону на колени и осторожно погладил их, по-своему выражая братскую любовь. И вот так, успокоенный и окружённый друзьями, Джисон оставил позади все стены, скрывавшие его горе, которое он сам считал незаконным. Он тоже имел право страдать: он был всего лишь человеком. Человеком, который отдал кое-кому своё сердце и желал для него самого лучшего. Он понял, что, если придётся, вынесет эту боль ещё тысячу раз, только бы это означало счастье Минхо. А когда Джисон начал засыпать, измотанный пролитыми слезами и убаюканный приятным теплом объятий, на короткий миг он подумал, что готов отказаться от «них». Если остаться должен кто-то один, этим одним станет Минхо, а Джисон готов пожертвовать собой. Если понадобится, он будет готов любить его в тишине, не ожидая такой же любви взамен. До тех пор, пока счастлив Минхо, он тоже будет считать себя счастливым.

──────────────────────────

War Child — Hollywood Undead

──────────────────────────

С момента выписки из больницы прошло уже три недели, когда Минхо наконец впервые самостоятельно вышел на улицу. Он мог спокойно развлекаться на мероприятиях, где они собирались небольшой группой друзей, но до сих пор чувствовал себя некомфортно от того, что приходилось жить в одной квартире с Джисоном. Нахождение наедине с младшим, который постоянно пытался разузнать, в порядке ли Минхо, и вёл себя так, будто в их жизни ничего не поменялось, до бесконечности его раздражало. Поэтому он решил использовать возможность, раз уж сам он отправился на танцевальную практику, а младшему в этот день пришлось уйти на учёбу, и начать свои тайные проделки. Выйдя из танцевальной студии, он направился в салон красоты, надеясь, что скоро разочарует своего вынужденного соседа тем, что вернётся непохожим на самого себя. Он покинул его два часа спустя с неоново-фиолетовыми волосами и макияжем глаз в таком же стиле, который с восхищением предложила ему мастер. Новый клиент оказался полностью в её вкусе, и Минхо прекрасно понимал её план задержать его подольше. Минхо смотрел на своё отражение в витрине магазина и криво улыбался, вспоминая очаровательный розовый цвет на щеках девушки, когда вместе с деньгами он протянул ей свой номер. Держа ладонь на дверной ручке, он обернулся к рыжеволосой милашке с прямым маленьким носом и холодными карими глазами, поднёс руку к лицу, изображая телефон, и, подмигнув, произнёс одними губами беззвучное «позвони». А затем исчез на улице. Долго ждать звонка не пришлось: девушка набрала его, как только закончилось её рабочее время. Узнав её голос, Минхо ехидно ухмыльнулся. Он пригласил девушку выпить, смеялся с её анекдотов, а та краснела при каждом взрыве хохота. Как настоящий джентльмен, он предложил ей второй мохито, и стоило ей отпить глоток, он с самым обворожительным взглядом смахнул с её губ несколько крупинок сахара, служивших украшением. Вдруг его лежавший на столе телефон завибрировал, высвечивая фотографию Джисона и имя «сосед-зануда». Не прекращая улыбаться спутнице, Минхо взял трубку. — Прости, чувак, но я сейчас нахожусь в очень приятной женской компании, — напрямую заявил он, накрывая руку девушки своей. Он сбросил, не дожидаясь ответа, и рыжеволосой девушке это понравилось. Когда с напитками было покончено, Минхо предложил отвезти её домой, заметив лёгкий вызванный алкоголем румянец на её щеках. Подойдя к двери своей квартиры, она обернулась, чтобы попрощаться, но её взгляд застыл на чужих соблазнительных губах, и Минхо не мог этого не заметить. — Хочешь попробовать? — с ухмылкой спросил он. Она не ответила. Просто воспользовалась возможностью. Их губы встретились, поначалу мягко, затем увереннее. Поцелуй стал ещё развязнее, когда Минхо обвил рукой талию девушки и выдохнул, чувствуя, как переплетаются их языки. Она отвела его к себе, даже не утруждаясь придумать предлог вроде «пропустить по стаканчику», и уже скоро они оказались поглощены другими физическими проявлениями симпатии, которые включали в себя ни больше, ни меньше: два тела и желание. После секса девушка быстро уснула, а Минхо натянул на себя одежду, оставив волосы в беспорядке, а пару пуговиц незастёгнутыми, и беззвучно покинул квартиру. Уже в зеркале лифта он разглядел на своей шее засосы и небрежно привалился к стене, с улыбкой проводя ладонью по волосам. Он выудил из кармана мобильник и заблокировал номер рыжеволосой девушки, а затем вышел из здания и, всё ещё улыбаясь, перекинул через плечо свою кожаную куртку. Минхо наконец отвёл взгляд от своего отражения в витрине. Памятный сувенир того дня до сих пор непоколебимо красовался на коже. Парень купался в ощущении, которое текло по его венам с того самого момента, как он понял, что всё ещё привлекателен. Он, человек, который не имел ничего, который и был никем, наконец почувствовал себя значимым, когда, возвращаясь в квартиру, видел искрящееся желание в глазах проходящих мимо женщин. И с того самого вечера Минхо начал выбираться из дома всё чаще. Один раз вкусив это волнующее чувство, он начал жаждать его ещё больше, снова и снова. Минхо стремился доказать своё существование в глазах других людей, потому что только так он мог почувствовать удовлетворение. Ведь, если ты никто, казалось ему, то и терять тебе нечего, в то время как приобретать можно сколько угодно. Минхо был зависим — и наркотиком его стало внимание женщин. С того самого дня Минхо носился по вечеринкам в бешеном ритме, в надежде заполучить свою панацею. Из клуба в клуб, от девушки к девушке. И каждая доза неукоснительно приближала его к следующей — к его фальшивому раю. Минхо был опьянён вниманием, своим личным сортом опиума. Своим легальным, несмертельным наркотиком, передозировка которого была плотской и обжигающе горячей. Первое падение оказалось резким и жестоким: его имя и фотографии прокатились по жёлтой прессе. Но какими бы язвительными ни были бредни журналов, Минхо научился справляться с ними. В конце концов он даже начал вести им подсчёт. Снятые тайком фотографии, на которых к его губам припадает какая-нибудь шикарная женщина, служили в глазах Минхо самым лучшим доказательством его существования. Но только в его глазах. Со своей единственной семьёй он не разговаривал с момента, как появился на первых страницах новостей. Его младшая сестра, которая до сих пор обучалась в Европе, позвонила ему одним ноябрьским утром, прося объяснений. Беседа окончилась криками девушки и смешками Минхо. Ему было всё равно, что она думает, ведь в конце концов она была для него всего лишь незнакомкой. Номером телефона и парочкой селфи из переписки. Единственное, что Минхо запомнил из этого разговора, так это что новости о нём долетели заграницу. И не важно, что думали люди, не важно плохо ли они отзывались о нём, хорошо ли, — важно, что люди говорили о нём. Три раза в неделю, от заката до рассвета. Ровно столько было нужно Минхо, чтобы в полной мере ощутить своё существование без ущерба для его занятий танцами. И сегодняшняя ночь была одной из таких. Минхо праздновал своё первое танцевальное выступление с момента аварии, стремясь продлить момент, когда внимание людей направлено на него. Стоило ему войти в клуб, где он уже стал постоянным посетителем, как несколько девушек дружно ахнули: прибыл главный вызов этого вечера. Потому что Минхо не заигрывал с любой. Эту награду получала только та, кому лучше всех удавалось привлечь его внимание. Парни провожали его злобными взглядами, ведь одного его присутствия в этих стенах хватало, чтобы свести их шансы практически к нулю. Минхо не интересовало происходящее в клубе до тех пор, пока он не становился пьян достаточно, чтобы насладиться по полной. Некоторые девушки прекрасно об этом знали и потому пытались добиться его расположения, покупая ему напитки. Устроившись на своём диванчике, он посылал воздушные поцелуи и обворожительно подмигивал дамам, на которых указывал принёсший напитки парень. Он сидел небрежно, вытянув одну руку вдоль спинки дивана, а второй, тоже опираясь на подлокотник, держал стакан с виски. Приславшая его брюнетка в коротком платье с крупными золотыми пайетками, делавшими её похожей на русалку, не поскупилась и купила ему один из самых дорогих напитков в меню. Удовлетворённый, он встретился с ней взглядом и, протянув к девушке руку, поманил её пальцем. Та, улыбнувшись, грациозно спрыгнула со стула — пайетки на платье блеснули — и двинулась к нему, переставляя длинные ноги, обутые в чёрные туфли на шпильке. Когда она уже почти приблизилась, он указал ей на диван напротив, приглашая сесть. Девушка проигнорировала предложение: обошла небольшой кофейный столик и уселась рядом с Минхо. Тот приветствовал инициативу ухмылкой и по-собственнически опустил руку на её обнажённые плечи. — Спасибо за напиток. Лучший за сегодняшний вечер! — Я выкрала карточку своего парня, прежде чем прийти сюда, — с улыбкой ответила она. Минхо был в восторге. Он любил женское внимание, но внимание уже занятой женщины имело для него ещё более изысканный вкус. Запрещённый. — И разве этот парень не будет ревновать? — прошептал он на ушко изменщице. — Ему необязательно знать. — О, поверь, он узнает. Завтра же утром он увидит тебя на обложке Dispatch, где мои губы будут касаться твоих, а мои руки скользить под подол твоего платья. С этими словами Минхо опустил руку девушке на бедро и начал пальцами медленно подниматься по нежной коже. Коснувшись первой пайетки, он остановился. — Может быть, тогда он пожалеет, что захотел остаться дома и поиграть в League of Legends, — улыбнулась она, переплетая свои пальцы с пальцами Минхо на её бедре. — Но прежде чем позировать для прессы, давай потанцуем, чтобы эти журналюги сгорали от нетерпения. — С огромным удовольствием, моя русалка! Он встал вслед за девушкой, всё ещё держа ту за руку, и позволил ей утянуть себя на танцпол под завистливыми женскими взглядами. Минхо пребывал на седьмом небе от счастья: он только что нашёл ту, что, он надеялся, сможет оправдать его ожидания от этого вечера. Доступная девушка, которая, однако, способна создать иллюзию противоположного, играя на нарастающем напряжении. Да, Минхо больше не чувствовал себя неуверенно. Он ощущал себя всемогущим и знал, что навсегда останется для этой брюнетки самой любимой ошибкой. Треки в клубе сменялись один другим, склоняя тела и мысли ко второсортному состоянию, изменяя сознание, разрушая запреты. Брюнетка танцевала напротив Минхо и жарко заигрывала с ним. Прижавшись спиной к его груди и сжав пальцами пряди его фиолетовых волос, она бесстыдно выгнула спину и стала извиваться в ритм музыке, задевая его бёдра. Руки Минхо сжимали её талию сквозь ткань платья с каждым наэлектризованным прикосновением. Он коснулся губами её шеи, жадно целуя кожу прямо под ухом. Почувствовав тёплое касание, девушка обернулась и с секунду смотрела на Минхо затуманенным взглядом. Потом брюнетка схватила его за запястье и решительно потащила в уголок потише. Минхо улыбался, как Чеширский кот, чувствуя, что момент наконец настал. Девушка опустила ладони ему на грудь, и прижала Минхо к стене, тут же потянувшись к его губам за торопливым поцелуем. Он укусил её за губу и жадно положил руки ей задницу, прижимая ближе к себе. Их языки встретились, создавая еле ощутимый привкус виски и персикового бальзама для губ. Когда девушка стала нетерпеливей, и скользнула рукой Минхо на промежность, тот прервал поцелуй и на пару сантиметров отстранился. — Позвони своему парню! — неожиданно выпалил он. — Что? — удивлённо переспросила задыхающаяся брюнетка. — Предупреди его, что сегодня будешь поздно, — произнёс он с широкой улыбкой на губах. К величайшему удивлению Минхо, девушка хихикнула, а потом достала мобильник из маленькой сумочки, крепившейся к бедру под платьем, и набрала номер своего парня. Спустя пару гудков тот поднял, и она начала придумывать оправдание. И пока брюнетка разговаривала, Минхо пальцем спустил с её плеча одну из золотистых лямок и заменил ту своими губами. Девушка с трудом подавила вздох. Он провёл дорожку поцелуев вверх к её изящным ключицам и шее. Там, он чувственно лизнул нежную кожу, а затем слегка прикусил и засосал её. Он гордо продолжил помечать губами кожу, и в конце концов брюнетка прямо посреди предложения издала стон, который ей будет трудновато объяснять, пытаясь не опозориться, на следующий день. Поэтому Минхо с торжествующей улыбкой выпрямился, выхватил телефон и повесил трубку. А затем снова набросился на губы девушки.

──────────────────────────

King of Nothing — Saint Asonia

──────────────────────────

Часы показывали четыре часа утра, а Джисон, уже в третий раз за эту неделю, до сих пор расхаживал взад-вперед по комнате. Уже в третий раз за эту неделю Минхо ушёл на весь вечер, даже не потрудившись его предупредить, и Джисон не мог перестать паниковать, пока не увидит, что старший вернулся. Надо сказать, что позволить человеку с амнезией, вышедшему из комы всего пару недель назад, потеряться ночью в гигантском городе — в столице — вовсе не казалось ему идеей века. Он не прекращал гадать, всё ли в порядке с Минхо и когда он вернётся домой — если вернется вообще. Первые несколько раз он пытался дозвониться до Минхо, но скоро понял, что старший фильтрует его вызовы, и сразу перестал того беспокоить. Нет, пытаться достучаться до Минхо таким способом было бесполезно — надо было его перехитрить. Джисон дождался подходящего момента и загрузил Минхо на телефон приложение для отслеживания ребёнка, но не воспользовался им ещё ни разу. Пообещал себе, что прибегнет к нему только в крайнем случае, если вдруг Минхо не будет объявляться дольше двадцати четырёх часов, чего пока не происходило, и не произойдёт… ну или он на это надеялся. Услышав, как кто-то настойчиво вводит неверный код от входного замка, Джисон резко поднял голову и замер. Вздохнул, прекрасно понимая, кто именно возится в коридоре, и направился к двери. Открыл её и тут же отошёл в сторону, освобождая проход. — Заходи быстрее, — невозмутимо произнёс он. Минхо, который мучился с кодом всё это время, посмотрел на него как на духа, сошедшего с небес, и широкая, неловкая улыбка появилась на его губах. Губах, где всё ещё виднелись несколько красных следов. Явно остатки томных поцелуев с новой подружкой. Джисон, пускай и не показал этого, испытал огромное облегчение, увидев старшего. — Ты реально самый полезный гей во всём этом доме. — Спасибо, Минхо. Зато ты самый бухой придурок за эту ночь. Браво! — саркастически аплодируя ответил Джисон. Старший рассмеялся в ответ на его комментарий, шагнул внутрь и практически повалился на Джисона, зацепившись о порог. Он бросил обувь в прихожей и, пошатываясь, направился в комнату под осуждающим взглядом Джисона, который аккуратно убрал его ботинки в шкаф. Минхо, хватаясь за стены, пытался дойти до ванной и по пути не разбить голову о пол. Джисон закатил глаза. — Минхо, я тебя предупреждаю! Не зацепись и не разбей о раковину лицо. Я не собираюсь везти тебя в больницу в такое время! Вместо ответа Минхо, до сих пор повёрнутый к нему спиной, поднял не занятую стеной руку, вяло махнул ей, как бы говоря «ты меня бесишь», и устремился в душ. В ванной, пока Минхо с трудом раздевался, стараясь не поскользнуться на плитке, на секунду в его затуманенном мозгу пронеслась мысль, что он переборщил с виски и водкой. Но продлилась она лишь мгновение: Минхо наконец почувствовал, как тёплая вода расслабляет его, и непроизвольно рассмеялся в доказательство своего плачевного состояния. Джисон покачал головой, проходя мимо двери в ванную, а затем отправился в свою комнату и улёгся в постель, успокоенный тем, что Минхо добрался до квартиры целым и невредимым — ну, или, скорее, в хлам пьяным — а не потерялся где-то там посреди Сеула. Стоило только голове парня коснуться подушки, как Джисон, который столько часов изо всех сил старался не уснуть, тут же унёсся в страну грёз. Позже этим же субботним утром Джисон медленно открыл глаза и взглянул на циферблат будильника. Одиннадцать часов — весьма подходящее время для пробуждения. Он потянулся и выкарабкался из-под одеяла, направляясь в зал, чтобы сделать себе чашку кофе и парочку тостов. Проходя мимо гостевой комнаты, он краем уха услышал негромкий храп Минхо — неопровержимое доказательство, что, вернувшись домой, тот был в стельку пьян, потому что храпел Минхо только в таком случае. Съев свой завтрак, Джисон достал две таблетки обезболивающего и налил большой стакан воды, предчувствуя, что скоро Минхо приползёт на кухню и станет ныть, что у него раскалывается голова. Он оставил лекарство на видном месте на стойке, что отделяла кухню от остальной комнаты, и пошёл собираться. Подходя к своей ванной, он ещё из спальни заметил, что там кончились чистые полотенца, и поэтому сделал крюк, чтобы зайти во вторую и взять новый комплект. Открыв дверь, он раздражённо выругался. Пред ним предстал хаос. Чёрные брюки и голубая рубашка, надетые вчера на Минхо, сейчас беспорядочно валялись на полу. Один из носков повис на краю раковины, а другой болтался на ручке шкафчика с полотенцами. Коврик был до сих пор мокрым с прошлой ночи, а на нём, наполовину высунутое из душевого поддона, лежало скомканное полотенце Минхо. Тюбик с пастой открытым валялся на столешнице, крышки от него нигде не наблюдалось… Столкнувшись с этим живым воплощением погрома, Джисон сжал кулаки, чтобы сдержаться и не закричать, а затем покинул ванную. Он ворвался в гостевую комнату, хлопнув за собой дверью, и резко потянул на себя одеяло, раскрывая Минхо, до сих пор крепко спавшего в одних боксерах. — Чёрт побери, Минхо, какая же ты заноза в заднице! — Хмм? Что опять? — хрипло пробурчал тот и сонно потянулся за одеялом. — Минхо, да ты издеваешься надо мной! Я уже говорил тебе подбирать свои вещи, — он бросил всё ещё мокрое полотенце старшему в лицо. — Но нет, ты же меня не слушаешь… — Ты что, устраиваешь сцену, потому что я оставил на полу полотенце? — переспросил Минхо, снимая его с лица. Минхо закатил глаза с фирменной гримасой на лице. Привычка, которую он не утратил даже после потери памяти, будто она была заложена у него на уровне ДНК. И если когда-то она могла заставить Джисона рассмеяться, сегодня в его глазах она казалось высшей степенью нахальства. — Да ты себя вообще слышишь?! Не могу поверить, — младший раздражённо усмехнулся. — Что, чёрт возьми, ты творишь? Ты уже не маленький, но прямо сейчас ведёшь себя как подросток, Минхо. Меня конкретно достало постоянно стоять у тебя над душой, потому что всё, чем ты занимаешься, — это сидишь и ничего не делаешь! — Никто не просил тебя быть моей нянькой! Я уже взрослый и в состоянии позаботиться о себе сам! — Ах, да! — Джисон рассмеялся. — И тусоваться по клубам четыре раза в неделю, заявляться домой непонятно в каком часу и украшать передние страницы всех бульварных газет, потому что за один вечер твоя личная жизнь насчитывает больше завоеваний, чем вся история императорской Японии, это, наверное, доказательство взрослости? — Тебя, кажется, это не устраивает. Ты ревнуешь или что? — О, я тебя умоляю, — воскликнул Джисон, досадливо закатывая глаза, — можешь перетрахать хоть всех цыпочек на свете, дело даже не в этом, но перестань быть таким идиотом, и делай это скрытно! Складывается впечатление, что я твой отец, и ты закатываешь истерику только чтобы подействовать мне на нервы! Тебе так нравится рушить всё, что ты строил годами? Я устал от тебя, Ли Минхо… Я устал от тебя! Я так больше не могу! — Джисон кричал сквозь слёзы, начавшие катиться по его щекам. Джисон плакал от боли и злости, плакал мучительными слезами и ненавидел их, ведь они делали его слабым в глазах Минхо. Тот наблюдал за ним с наполовину саркастичным, а наполовину презрительным выражением лица. — О, теперь ты плачешь? — Минхо ухмыльнулся. — Заткнись! — проревел младший. От тона Джисона Минхо вздрогнул. Голос в одну секунду стал холодным и отстранённым, и Минхо даже подумалось, что, если он будет продолжать вот так давить на младшего, тот ему врежет. В первый раз с тех пор, как они начали спорить, старший осознал, насколько Джисон был разбит. Сейчас он был далеко не тем слабым мальчишкой, каким считал его Минхо, и буйные эмоции, начавшие выходить на поверхность, застали старшего врасплох. Он на мгновение нахмурился, а после поднялся с кровати, встречаясь с Джисоном лицом к лицу. — Может быть тогда ты перестанешь липнуть ко мне, как отчаявшаяся жёнушка… раз уж я такой глупый и омерзительный! — заявил он, наконец повышая голос в ответ. — А меня достало, что ты постоянно стоишь у меня над душой! Как ты не понимаешь? Твой Минхо мёртв, как и его любовь! Я его убил. Ты должен вбить это себе в голову как можно скорее и наконец оставить меня в покое! Он подчеркнул каждое своё слово, вбиваясь указательным пальцем в лоб Джисона и уничтожая его последние надежды с такой же лёгкостью, с какой наступил бы на замок из песка. — Ты прав… Минхо мёртв… — опустив голову, произнёс младший. Джисон смотрел себе в ноги и нервно крутил на пальце обручальное кольцо, которое не снимал уже несколько месяцев. Он всего на секунду яростно закусил губу, чтобы проглотить слёзы, а затем поднял голову и встретился взглядом с Минхо. Старший в замешательстве отступил назад. Шоколадные глаза Джисона потеряли свой огонёк и теперь выглядели ужасно тусклыми, лишёнными блеска обожания, каким всегда светились при взгляде на него. Черты его лица также угасли: на них перешло оцепенение, стоявшее у младшего в сердце. Заметив, что руки Джисона двигаются, Минхо посмотрел вниз. Глаза его на мгновение расширились, стоило ему увидеть, как тот небрежно снимает своё кольцо и зажимает его двумя пальцами. — Минхо мёртв… так что это мне больше не понадобится. Он швырнул кольцо прямо в грудь Минхо, и оно упало на пол между их ног, несколько раз со звоном отскочив от деревянной поверхности. — Я больше не хочу видеть, что ты сделал с человеком, которого я любил. Я ждал его, но раз уж ты не собираешься взять себя в руки… — он глубоко вдохнул, прежде чем продолжить: — Как будет время, посмотри получше в зеркало, и увидишь, как близок ты к тому, чтобы стать никем, когда мог бы сейчас быть человеком. — закончил Джисон и повернулся на каблуках. Минхо несколько секунд стоял неподвижно и просто смотрел на кольцо, брошенное на полу гостевой комнаты, его комнаты. Затем, недовольно бурча, натянул пару спортивок и футболку, валявшиеся неподалёку. Он поднял кольцо и сжал его в кулаке, а проходя по гостиной, оставил на кофейном столике. Джисон, сидевший на диване перед телевизором, не удостоил старшего даже взглядом. Минхо направился к выходу, натянул свои кроссовки и вышел на улицы Сеула.

──────────────────────────

World War Me — Theory of a Deadman

──────────────────────────

Минхо захлопнул за собой дверь, оставляя Джисона сидеть на своём диване. Ему не слишком понравилось быть отчитанным, будто он четырёхлетка. Насколько он помнил, пускай помнил он и немного, он уже достиг совершеннолетия и был достаточно взрослым, чтобы самому принимать решения. Он был на два года старше Джисона, поэтому больше не нуждался в его нравоучениях. Минхо был полностью в состоянии справляться со своей жизнью и поступать как посчитает нужным. Всю дорогу от квартиры он недовольно бормотал себе под нос, давая волю возмущению. На дороге попался камень, и он пнул его так, что тот отлетел по тротуару шагов на тридцать. Будь Минхо достаточно зол и, что важнее, не бойся он, что его арестуют, он бы поднял этот камень и швырнул в окно магазина, чтобы посмотреть, вылетят ли стёкла. Сейчас это принесло бы ему немалое удовольствие. Карьера Ли Минхо окончена? Минхо резко остановился и сделал пару шагов назад, к киоску, мимо которого только что прошёл. Нахмурившись, перечитал надпись на обложке одной из бульварных газетёнок, выставленных на вращающемся стеллаже. Он мельком оглянулся по сторонам, замечая презрительные и жалостливые взгляды людей, читавших заголовок. — Айщ! — он выругался. Швырнул продавцу купюру, схватил газетку и убежал. Карьера Ли Минхо окончена? Закрывшись в кабинке первого попавшегося ему общественного туалета, Минхо стоял спиной к дверце и дрожащими руками держал газету, читая опубликованную этим утром статью. Все мы прекрасно помним Ли Минхо: одни благодаря его великолепным выступлениям, другие — из-за трагедии, произошедшей с ним на сцене Шэньчжэня в июне. Молодой танцор, который на протяжении многих месяцев восстанавливался после несчастного случая, несколько недель назад наконец снова появился в столице. И в то время, как мы предоставили артисту определённый кредит доверия после тревожных событий, с которыми ему пришлось столкнуться, его поведение в последнее время могло шокировать многих обожателей. Минхо был неоднократно замечен во всех ночных клубах Сеула, где с удовольствием развлекался. Он беззастенчиво и совершенно невозмутимо обжимался и целовался напоказ — каждой ночью с новой девушкой, проявляя особо бунтарское поведение. Вчера вечером наконец состоялось его первое выступление с момента трагедии. И Ли Минхо, верный себе, в очередной раз продемонстрировал безукоризненную технику… Безукоризненную технику весьма заурядного выступления. Прекрасно отточенный ряд элементов, полностью лишённый того огня, что придавал артисту его исключительность. Танцор, знаменитый своим пренебрежительным отношением к отполированным движениям, человек, который передавал всю неосязаемость, несовершенность многогранных человеческих чувств, подарил нам представление, достойное машины, холодное и плоское от начала до самого конца. Чётко бросается в глаза, что выдающийся танцор, похоже, сбился с пути. Его самодовольное поведение в сочетании с этим слабым выступлением наводят нас на мысль: что, если все те эмоции и вся та красота, что он отражал в своих выступлениях, были лишь наглой ложью, которую… — Вот же тварь! Если мне когда-нибудь попадётся кретин, который понаписывал эту чушь собачью… Разъярённый, Минхо даже не закончил читать: он разорвал газету на тысячи кусочков и агрессивно подкинул их в воздух, будто конфетти. Половина бумажек в итоге оказалась на полу, а половина попала в унитаз и там всплыла на поверхность. Он открыл задвижку и пинком распахнул дверь — та ударилась о стену, с характерным звуком разбивая один из квадратиков плитки, чем напугала парня, справлявшего нужду у писсуара. Тот в недоумении обернулся на взбешённого танцора. — Что? Хочешь меня сфотографировать?! — выплюнул Минхо, а затем вылетел на улицу. Куда бы он ни шёл, ему, не переставая, казалось, что все вокруг следили за ним, узнавали его и начинали переговариваться, стоило ему пройти мимо. Он натянул капюшон толстовки, чтобы защититься от пытливых глаз. Засунув руки в карманы и опустив голову, он продирался сквозь толпы людей, заполнявших в тот день улицы Итэвона. Минхо хотел остаться один — ему это было нужно. Пока он не взорвался окончательно и не подлил масла в огонь на радость всем, кто только и ждал возможности раскритиковать его у всех на виду. Ноги привели его к «Фонтану радуги», где в это время суток было непривычно пусто. Только на велосипедной дорожке время от времени появлялись велосипедисты, но ни один из них не обращал на Минхо совершенно никакого внимания. Он опустился на корточки за одной из колонн, обвил руками колени, положил на них подбородок и вперил взгляд в землю, слегка покачиваясь взад-вперёд. Минхо, да ты издеваешься надо мной! На ум пришли недавние слова Джисона, и Минхо начал тихо плакать, нервно теребя рукава толстовки. Что, чёрт возьми, ты творишь? Верно. Что он творит? Тебе так нравится рушить всё, что ты строил годами? Так, значит, тогда Джисон хотел поговорить об этом? Тогда он имел в виду вовсе не их отношения? Можешь перетрахать хоть всех цыпочек на свете, дело даже не в этом, но перестань быть таким идиотом, и делай это скрытно! Складывается впечатление, что я твой отец, и ты закатываешь истерику только чтобы подействовать мне на нервы! Минхо раскачивался всё сильнее и сильнее, тщетно пытаясь обуздать неприятное покалывающее чувство, что нарастало внутри него. Ему казалось, что он может взорваться, если не найдёт способ излить кислоту, разъедавшую его изнутри. Я устал от тебя, Ли Минхо… Он раз за разом ударял ладонями по голове и мычал — всё, чтобы голос Джисона, произносивший эти ужасы, наконец утих. Я устал от тебя. Под весом своих поступков Минхо начал задыхаться. Он откинул голову назад, прислонившись к колонне, и попытался вдохнуть через рот, рука его сжала ткань толстовки на уровне груди. От слишком крепкой хватки костяшки побелели, а воздух по-прежнему застревал в горле. Джисон, всегда такой мягкий и терпеливый с ним, только что поставил его на место. И именно тогда Минхо понял, что по-настоящему облажался. Каким же чудовищем надо быть, чтобы так сильно задеть Джисона… Чудовище. В этот раз говорил уже не Джисон. В голове Минхо звучал его собственный голос. Ты чудовище, Минхо. Ни на что не годное, способное только ранить тех, кому ты не безразличен, и разочаровывать сразу целую страну — не более чем тень прежнего себя. Ты больше не можешь даже танцевать, так что вообще тебе осталось, Минхо? Он приложился головой к твёрдой колонне у себя за спиной. Ему хотелось заткнуть голос в своей голове, подавить чувство вины, даже если для этого придётся вырубить самого себя. Ты правда думаешь, что этого достаточно? Минхо расширил глаза: мысли стали только чётче. Разве ты не собираешься поработать над собой? Признать свои ошибки, и взять за них ответственность? Минхо не отрывал глаз от земли и не представлял, как починить то, что сломано навсегда. Секунды казались растянутыми до бесконечности. Нет?.. Тогда прыгай — это всё, что тебе остаётся. Он сдался и с трудом поднялся на ноги, будто на автопилоте, спотыкаясь, преодолел десять шагов, отделявших его от перил. Опустил на ограду дрожащие руки, а затем встал на ней в полный рост. Балансируя, бросил короткий взгляд на бегущую под мостом воду: река Хан неслась и бурлила из-за недавно прошедших дождей, отчего казалось, что она кипит. Что такое? Теперь тебе страшно? Он перенёс вес на одну ногу, а вторую занёс над пустотой. Точно такой же, как та, что заполняла сердце и все его мысли. Он закрыл глаза. Теперь шагай вперёд. Минхо уже собирался сделать свой последний шаг, когда его талию вдруг обхватила рука и увлекла назад, прямо на бетонный пол, а чьи-то пальцы накрыли затылок, защищая от удара. Сердце в грудной клетке билось так бешено, что его удары пульсировали где-то в области барабанных перепонок. Открыв глаза, Минхо увидел над собой задыхающегося Джисона. — Придурок, ты думаешь, ты в бассейне? — кричал младший. — Я… — Единственный Хан, который имеет право тебя прикончить — это я! Ясно тебе?! Такой ответ застал Минхо врасплох, но он всё же устало хохотнул, растянув губы в лёгкой улыбке. — Да ты и правда влюблён! Вечно ходишь за мной по пятам — нельзя даже спокойно поплавать! — он рассмеялся. — Считай, что тебе повезло. Не будь я влюблён, сам бы столкнул тебя, потому что ты слишком долго раздумывал. — Ты собираешься вставать или хочешь провести всю ночь на мне? Я тебя завожу? Минхо сменил улыбку на соблазнительное выражение и с намёком приподнял брови. В ответ на это ладонь Джисона, лежавшая у него под головой, выскользнула и в воздухе сжалась в кулак, который там и повис. Коснувшись головой твёрдой земли, Минхо поморщился. Джисон вздохнул, и кулак его безвольно опустился вниз. — Слушай, не будь у тебя такого красивого личика, я бы скормил тебе твои же кроличьи зубы! Джисон поднялся на ноги, отряхнул руки от грязи, а затем протянул одну из них Минхо, чтобы помочь встать. Тот пару мгновений колебался, отстранённо замечая, что кольцо вернулось на своё прежнее место, а потом взял протянутую ладонь и уже скоро стоял на своих двух. Джисон сжал его руку железной хваткой и быстрыми шагами потащил бог знает куда. — Куда ты меня ведёшь? — спросил Минхо, пытаясь освободиться. Джисон резко замер, отчего Минхо с разбегу врезался ему в спину, и с улыбкой обернулся к нему. — Заткнись и иди за мной. Тогда увидишь! — Но… Договорить он не успел: младший уже возобновил свой бешеный темп. Они бежали мимо случайных прохожих, и Джисон время от времени поворачивался к Минхо с улыбкой на губах. Тот, в свою очередь, принял излюбленный недовольный вид, хотя сердце билось как сумасшедшее, в тайне ликуя, что сейчас Джисон, по-видимому, не злился на него. Приблизившись к современному зданию с сияющими окнами всевозможных цветов, они сбавили темп. Джисон завёл их внутрь. Там он переговорил с пареньком на ресепшене, — казалось, они были уже знакомы — и тот протянул ему ключ, а затем показал четыре пальца. Джисон кивнул и повёл Минхо за собой к лифту, где выбрал четвёртый этаж. — Стой, стой, стой! Пауза, тайм-аут! — Минхо высвободил руку и сформировал перед собой букву «Т». — Просто предупреждаю, что, если ты хочешь меня трахнуть, даже не надейся, потому что… Джисон резко повернулся к нему, и он вдруг поднял голову. А затем младший разразился хохотом под слегка перепуганным взглядом Минхо. — Во-первых, давай проясним, что в таком случае это ты бы трахнул меня. — произнёс Джисон, и Минхо оторопело икнул. — И ты правда думаешь, что я веду тебя в отель? Какой же ты придурок, — рассмеялся он. — Нет, я просто хотел прояснить! — заявил Минхо. Его лицо приобрело розоватый румянец, а сам он скрестил руки на груди и надулся. Джисон буквально сложился пополам. Он держался за живот и смеялся так сильно, что ему пришлось смахнуть с уголка глаза слезу. — Я тебя умоляю, выглядишь так, будто почти огорчился. Пошли и хватит думать, сегодня это у тебя не очень получается! — подтолкнул его Джисон, а дверцы лифта тем временем открылись на четвёртом этаже. Подойдя к одной из дверей, Джисон вставил в замок ключ и отпер её, а затем пригласил Минхо войти с шутливым «дамы вперёд». Тот немедленно расслабился, поняв, что они оказались в частной танцевальной студии. Джисон закрыл за ними дверь и уже снимал обувь и куртку. Минхо сделал то же, а потом проследил глазами, как младший направляется к колонкам на другом конце комнаты, подключает их и что-то ищет в телефоне. По-видимому, отыскав нужное, он слегка улыбнулся, вернулся в центр зала и взглянул на Минхо, который всё ещё стоял у зеркал. — Смотри внимательно, у меня есть кое-что для тебя! — произнёс Джисон, после чего нажал на экран, заблокировал его и пустил телефон по полу к ближайшей стене.

──────────────────────────

The Real You — Three Days Grace

──────────────────────────

В воздухе расцвели первые ноты электрогитары. Джисон закрыл глаза, на лице его появилась улыбка. «You taste like cigarettes». К гитаре присоединились бас и барабаны. Джисон постукивал ногой в такт битам. «I hit it every chance I get». Музыка овладела всем его телом. Он посылал свой танец к небесам. Ради себя, ради своих чувств, ради Минхо… Джисон начал танцевать нежно, не прекращая улыбаться, он покачивался с ноги на ногу в томном ритме мелодии, голова следовала за телом. Сейчас его единственным зрителем был Минхо, и потому спонтанное выступление постепенно начало становиться на свои места. «I'm addicted to it, yeah I'm addicted to it». Когда ритм ускорился, к танцу присоединились руки. Всё его тело — от пят до макушки — изгибалось волной под мощные звуки баса, заполнившие собой студию. «Don't stop now, you got me ready to… Blow!». Это походило на взрыв. Джисон широко распахнул глаза, откинул руки назад и поднял голову вверх, слегка приоткрыв рот, как будто первый раз в жизни прозрел. Всего на секунду. А затем он подпрыгнул, оборачиваясь вокруг своей оси. Минхо никогда не видел, чтобы кто-то проживал музыку так, как это сейчас делал Джисон. Он был заворожён историей, которую рассказывал младший, покорён тем, как тот полностью обнажался. Выставлял на обозрение Минхо ничем не прикрытые чувства. «You taste like cigarettes». Боль, сожаление, любовь, радость, горечь — Джисон передавал их сердцем и телом. Он обхватил себя руками, будто сдерживаясь, а потом выбросил их вперёд, словно к кому-то стремясь. Его пальцы один за одним изящно сомкнулись вокруг пустоты, а затем Джисон поднёс их обратно к сердцу и откинул голову назад. Веки опущены, рот приоткрыт в молчаливом крике. Волосы Джисона ритмично закружились, придавая картине акцент, стоило ему сначала поднести руки к лицу, а потом раскинуть их в стороны, начиная вращаться в воздухе так, будто он не желал больше никогда ступать на землю. «Don't stop now, you got me ready to… Blow!». Минхо был околдован, пойман в эти сети. Он оказался в полной власти эмоций Джисона, которые обрушивались на него с каждым ударом бас-барабана. Он чувствовал, как сердце сжимается при виде того, как младший пересказывал всё, кричал, обращаясь к нему, без единого слова, а с его лица не сходила сияющая улыбка. «Blow!». Ритм изменился, приостанавливая эмоциональное цунами, вот-вот готовое обрушиться на Минхо и затопить его, как затопляет вода лёгкие утопающего. Передышка. Всего на мгновение. А затем волны вновь захватили тело Джисона, и тот продолжил с новой силой. «Tell me what to do». Джисон разбежался и взлетел как можно выше. В этот момент он представил, что совершенно невесом, и гравитация не имеет над ним никакой власти. Его чувства больше не могли дотянуться до него: он был слишком далеко, и от этого Джисон почувствовал себя ещё легче, пускай и всего на мгновение. И когда он упал на спину, раскинув руки в стороны и с трудом переводя дыхание, музыка остановилась. С того момента, как прозвучали первые ноты, Минхо не двинулся ни на сантиметр. Последние несколько минут показались ему бесконечными и в то же время безумно короткими. Он не отрывал взгляда от Джисона, который всё ещё лежал на полу. Грудь его вздымалась и опускалась в сумасшедшем ритме. Жестокая правда обрушилась на Минхо со всей силы. Только что рассказанный ему сюжет откликался глубоко внутри, и он сам не знал почему. Минхо упал на колени, опустив голову, и уже второй раз за этот день почувствовал, как по щекам бегут слёзы, а он не в силах их остановить. Всё его тело оплакивало историю, которая больше не принадлежала ему, память, которая оказалась стёрта, возможно, утеряна навсегда. Охватившие его эмоции казались чужими, будто его раздробили, разломали на две части, одной из которых сейчас не доставало. Он в каком-то смысле оказался оторван от своего прошлого и своего «я». Слова его сестры, сказанные пару дней назад по телефону, сейчас накрыли его с жестокостью тайфуна. “ Ты просто скваттер в теле моего брата». Слёзы полились сильнее, пускай он и не знал, что это вообще возможно. Услышав, как Минхо рухнул на пол, Джисон выпрямился, на коленях приблизился к старшему и, не сказав ни слова, заключил того в объятья. И в этих объятьях не было ничего, кроме уюта. Минхо вцепился в рубашку Джисона как котёнок, только что спасённый из воды, — в чём была своя доля правды — и поднял залитое слезами лицо, встречаясь взглядом с Джисоном. Тот немного отстранился и провёл ладонью Минхо по волосам, чувствуя, как пальцы старшего на его одежде слегка сжимаются. Кончиками пальцев он вытер слёзы, покрывавшие щёки Минхо, а тот в ответ на нежное касание прикрыл глаза. — Ну и чего ты плачешь, идиот? — спросил Джисон дрожащим голосом. Минхо открыл глаза и увидел, что в зрачках Джисона тоже сверкают сдерживаемые эмоции. И Минхо не выдержал: внезапно привлёк младшего к себе и сомкнул руки вокруг шеи слегка напрягшегося Джисона. — Я не знаю, придурок, — шмыгнул он в шею младшего. Джисон негромко рассмеялся. — Мы до сих пор с тобой обзываемся? — Ты первый начал… Минхо сжал Джисона крепче — тот наконец ответил на объятья — и ещё недолго сопел ему в шею. — Но я бы предпочёл, чтобы твой голос звал меня «любовь моя» и «мой». От произнесённых шёпотом слов Джисона Минхо покрылся мурашками. В отличие от всех прошлых недель, сейчас эта попытка не вызвала у него отвращение. Да, ему всё ещё не было комфортно, но распустившееся внутри незнакомое, неуёмное чувство, чем бы оно ни было, вовсе не казалось неприятным. Минхо ослабил хватку и взглянул на Джисона. — Я плачу, потому что это меня тронуло. — Ты пропускаешь мимо ушей то, что я тебе сказал? — подразнил Джисон, отчего Минхо слегка покраснел. — Не знал, что ты умеешь танцевать, — сказал он, снова уклоняясь от вопроса. Джисон рассмеялся, поднялся на ноги и подал руку Минхо. — Ты, конечно, не помнишь, но это ты научил меня всему. Глаза Минхо удивлённо расширились. — Я могу танцевать вот так? — спросил он. — Не просто можешь, а… если б ты только знал… Ты танцуешь в тысячу раз лучше! — Ты хочешь сказать, со всеми этими эмоциями и… и… всем остальным? Минхо заинтригованно склонил голову на бок. Он ждал подтверждения, а глаза сияли надеждой. — Не говори, что тебе ни разу не приходило в голову посмотреть свои старые выступления! — в шоке воскликнул Джисон. — Чёрт, Минхо! — он хлопнул по лбу ладонью, стоило только старшему отрицательно покачать головой. — Идём сюда, у нас появилась работа! Он забрал телефон, всё ещё лежавший у стены, и отыскал видео выступлений Минхо, которые получилось снять за эти годы. Затем протянул мобильник старшему, который уселся на стул около двери, и они провели несколько часов за неотрывным просмотром танцев Минхо. С губ Джисона не сходила широкая улыбка. Не важно, в который раз он пересматривал эти видео, они никогда не надоедали ему. А когда он медленно поднял голову, чтобы незаметно посмотреть на Минхо, ненадолго залип на две маленькие родинки на шее старшего, прямо под правым ухом, однако огромным усилием воли в конце концов смог перевести взгляд на лицо. Глаза Минхо были прикованы к экрану, в них стояли уже готовые выкатиться слёзы. Джисон заблокировал телефон, обращая внимание старшего на себя. — Ты плачешь, пока смотришь собственные выступления? Это верх нарциссизма, не находишь? — пошутил он. — Я… Я не представляю, что это я… В плане, я не помню, этот человек для меня незнакомец… Я… — предложение повисло в воздухе. — Ты только что испытал то же, что испытывали твои зрители. Ты впервые в жизни смог посмотреть на себя со стороны. Минхо кивнул, благодарный за то, что Джисон смог выразить его чувства словами. — И как это было? — добавил Джисон. — Очень красиво, невероятно… Я так многое почувствовал… — Вот он, эффект Ли Минхо! — весело рассмеялся Джисон. — А теперь посмотри это… Младший поставил последнее выступление Минхо. Тот смотрел его сморщившись, не зная куда деваться. — Мне стыдно… оно безупречно, но такое… пресное? — попытался объяснить он. — Вот твой первый урок, Ли Минхо, его ты преподал мне ещё до того, как научить основам: совершенство — понятие сложное, так как неотъемлемой частью его достижения является несовершенство. — Совершенство… несовершенно? — переформулировал Минхо. Джисон согласно расхохотался. — И что это должно значить? Чёрт! Я, несомненно, обладаю выдающимся умом, но сейчас не могу понять даже самого себя, и это бесит! — Ты должен раскрыть свои несовершенства, которые и делают тебя полноценным человеком, — ответил Джисон. — Забудь о технике. — Очень забавно советовать забыть человеку с амнезией, Джисон. И правда прекрасный в… Джисон коснулся губ Минхо рукой, останавливая, и посмотрел старшему в глаза неописуемо глубоким взглядом. На секунду Минхо даже забыл, как дышать, и ему показалось, что кончики маленьких пальцев горят на его коже. Не разрывая зрительного контакта, младший заговорил снова: — Не танцуй этим, — Джисон коснулся его лба. — Вместо этого танцуй им! — заключил он, осторожно прижимая ладонь к груди Минхо, прямо над сердцем. Их обоих окутала вновь воцарившаяся тишина. Взгляды казались прикованы друг к другу. Начавшее согреваться сердце в груди Минхо билось как сумасшедшее под рукой Джисона. Очень медленно, совсем неуловимо, они оба начали склоняться друг другу, неизбежно оказываясь всё ближе. Телефон Джисона у них в руках неожиданно завибрировал, возвращая их к реальности. Джисон быстро поднёс мобильный к глазам, чтобы проверить уведомления. «Грёбаный спам», подумал он, расстроенный, что момент оказался разбит так грубо. Минхо, в свою очередь, несколько раз моргнул и незаметно перевёл дыхание. Его мысли спутались ещё больше. «Какого чёрта это было?» — Что там? — спросил он Джисона. — Грёбаный спам! — А, так сейчас ты никому срочно не нужен? — Нет, а что? — Джисон заинтересовался. — Кое-что ты до сих пор мне не показал… Джисон напрягся, прекрасно понимая, куда ведёт Минхо. Выступление того дня. И когда плечи младшего поникли, а сам он отвернулся, Минхо тут же пожалел о своих словах. При виде того, как дрожит нижняя губа Джисона, у него заныло сердце. — Что угодно, только не это, Минхо. Не проси меня смотреть выступление, которое отняло у меня всё, я умоляю тебя, пожалуйста, не проси… И Минхо впервые послушал совета прошлого себя. Прильнул к Джисону и сжал его фигурку в объятьях. Запустил одну руку в мягкие каштановые волосы младшего, пряча его лицо в своей шее, а другой обвил миниатюрную талию. — Что ты делаешь? — пробормотал Джисон. — Я танцую сердцем, а не головой. А теперь закройся, букашка. Плачь, сколько понадобится, если от этого тебе станет легче.

──────────────────────────

Fallen Angel — Three Days Grace

──────────────────────────

С того дня, как Минхо разрыдался в объятьях Джисона, а младший нашёл время успокоить его, их отношения постепенно начали меняться. Для начала, они перестали обзывать друг друга при малейшем разногласии, что уже было немалым шагом. А если принимать в расчёт новообретённый характер Минхо, то очень значительным достижением. Минхо являлся полной противоположностью прежнего себя. Большую часть времени он был мелочным, изворотливым, дерзким и саркастичным. Но друзья научились мириться с этим хотя бы потому, что в их присутствии Минхо правда старался. Минхо был неугомонным, и кроме того, полным бунтарём, и именно с этой его непокорностью уживаться было сложнее всего. Джисон мог только наблюдать за выходками старшего со стороны, так как заставить танцора прислушаться к здравому смыслу было просто невозможно. Минхо делал всё, что мог, чтобы смягчить свою репутацию распутника: понимал, что его своенравное поведение причиняло боль людям вокруг, — но это было выше его сил. Минхо терялся в суматохе незнакомой жизни, изо всех сил старался собрать факты воедино, и всё это под давлением чужих людей, тысячами пристально следивших за каждым его шагом. Все вокруг не стеснялись высказывать собственные комментарии и мнения, утверждая, что знают всё о нём и о ситуации в целом. Но правда была в том, что Минхо с головой погряз в бесконечных сомнениях, и хохорился лишь чтобы поддерживать впечатление. В сплетнях и на листах газет Минхо стал самонадеянным, заносчивым и гордым. Но за этим фальшивым образом он чувствовал себя всего лишь подростком, нуждающимся в любви и внимании. Люди ждали, что он, спокойно и безоговорочно, продолжит с того же места, где остановился. В конце концов, у Минхо было всё, о чём только можно мечтать. Талант, увлечение, замечательные друзья, прекрасный жених, звание лучшего танцора континента и своего поколения… Всё, что нужно, это просто принять облик Минхо и зажить себе жизнь, поданную на серебряном блюдечке. Что вообще тут может не нравиться? Ничего. У него не осталось ничего. Наша личность создаётся на основе опыта и воспоминаний — это научный факт, психологическая реальность. Но кем же становится человек, когда у него не остаётся ничего? Фотоплёнка с жизнью Минхо слишком долго была на свету, и теперь всё, что ему осталось, — катушка абсолютно пустых кадров: ни детства, ни подросткового периода, ни простых моментов грусти и радости, никаких «в первый раз». Его первое падение с велосипеда? Утеряно. Его первая медаль за танцы — утеряна. Его первый побег из дома обманом, первый выпавший зуб, первая школьная поездка? Всё утеряно. Его первая стычка с мальчишками, первая любовь, первый поцелуй… — всего этого больше не существовало, и Минхо должен был жить с этим фактом. Это казалось невыносимым. Джисон же, в свою очередь, начал постепенно принимать все изменения, тронутый стараниями Минхо. Со временем он перестал воспринимать действия старшего как попытку провокации. Минхо в ответ смягчился, и хотя о их прежних близких отношениях речи не шло, старший, казалось, оставил в сторону своё недоверие и неловкость, которые испытывал, живя с бывшим женихом. Минхо даже обнаружил в себе особое расположение к младшему, который обычно много говорил, тогда как сам Минхо предпочитал больше слушать. Однако в то время, как Джисон молча боролся со своими чувствами, пытаясь обуздать и даже подавить их, старания Минхо только распаляли тлеющие угли и подавали ему мучительную надежду, не оставлявшую его, казалось, ни на миг. Кто-то мог подумать, что Минхо всегда был раздражённым в присутствии Джисона, но, ко всеобщему удивлению, благодаря их зарождающейся дружбе, тот нашёл в своей хаотичной жизни некоторую константу. Джисон стал контрольной переменной в эксперименте под названием «Жизнь Минхо»: младший оставался неизменным, гарантированным элементом, за который можно было зацепиться. Но едва ли Минхо догадывался, что каждый его шаг, сделанный навстречу Джисону, наносил удар по баррикадам, которые воздвиг младший, чтобы оградить своё сердце. Вместо того, чтобы отсиживаться у себя в комнате, Минхо начал чаще болтаться в гостиной одновременно с Джисоном. Он слушал младшего и его сбитые монологи, которые постоянно перескакивали с одного предмета на другой, движимые логикой, понятной, казалось, одному Джисону, однако в какой-то момент обнаружил, что у него получается предугадать, какая тема всплывёт следующей. Он наслаждался моментами, когда тирадам младшего удавалось усыпить его собственные мысли, так как взгляды Джисона на жизнь были очень уникальными. Минхо был готов часами слушать, как тот рассказывает об университете и занятиях или в мельчайших деталях описывает свой последний поход по магазинам. И едва ли догадывался Минхо в такие моменты, что он был единственной слабостью Джисона. Однажды вечером, когда они оба рассеянно играли в приставку и болтали, Минхо впервые проговорился о том, что беспокоило его в последнее время. Он получил приглашение на интервью от студентов факультета журналистики, и хотя самому Минхо это казалось по меньшей мере худшей идеей десятилетия, Джисон попытался аккуратно убедить его. — Тебе стоит сходить, — сказал Джисон, всё ещё сосредоточенный на игре. — А что дальше? Преподнести им всё, что нужно, чтобы написать обо мне свежие сплетни, на блюдечке с голубой каёмочкой? — съязвил Минхо. — Я уже вижу этот пикантный заголовок: «Ли Минхо: крах идеальной жизни». — Не делай этого для них, сделай для себя. Покажи, что слухи ошибаются. Ты имел право оступиться, и может кому-то было бы неплохо узнать, что такое случается даже с лучшими? — попытался Джисон. Минхо ненадолго замер, уставившись в никуда, и этого хватило, чтобы он проиграл в Mario Kart, где сражался против Джисона. Младший аккуратно отложил джойстик на диван рядом с собой и повернулся к Минхо. — Но в конце концов, если ты очень не хочешь, ты не об… — Ты пойдёшь со мной? — неуверенным тоном перебил его Минхо. — А? Эм, я не знаю… — Думаю мне было бы легче, если бы ты пошёл со мной, — добавил Минхо практически смущённо и поднял глаза на Джисона. И снова, Джисон должен был извиниться и вежливо отказать, но Минхо по-прежнему оставался его единственной слабостью. И именно потому в назначенный вечер младший вышел с занятий и обнаружил перед зданием факультета музыки Минхо, который в полной панике расхаживал взад-вперёд. Вздохнув, Джисон помедлил всего мгновение, а потом уверенно зашагал в направлении старшего. Завидев его, Минхо спешно преодолел разделявшее их расстояние и вырос прямо перед Джисоном, не говоря ни слова. Младший уже собирался прервать молчание, когда Минхо вдруг ссутулил плечи и робко вцепился в ткань его рукава, чтобы оставаться рядом. Удивлённый этим неожиданным сближением, Джисон недоуменно заморгал, а затем, поняв, что Минхо буквально разваливался на части от напряжения, послал ему лёгкую улыбку, которая должна была получиться обнадёживающей и тёплой. На самом деле, его выражение походило скорее на гримасу, но Минхо разглядел попытку и в тайне был благодарен. По дороге к факультету журналистики ему удалось принять, пускай и относительно, уверенную позу, но только потому, что сейчас его спину прикрывал Джисон. В фойе парням пришлось разделиться, когда ответственный за организацию студент вышел встретить и сопроводить Минхо в комнату для интервью. Но заметив, что старший опять начал паниковать, узнав, что на интервью будет съёмка, Джисон незаметно проследовал в видеостудию вслед за ними. Минхо обернулся, выискивая что-то глазами, и снова расслабился, увидев, что Джисон не бросил его на произвол судьбы. Минхо сидел на высоком обитом стуле лицом к большой камере, под отражаемым рефлекторами светом, и как мог старался отвечать на разнообразные вопросы бодро и с улыбкой. — Что было для вас самым трудным после аварии? — Думаю, это учиться всему заново. Я попросту не знал, кто я такой, — начал он. — До сих пор не уверен, что знаю, — добавил он после короткой паузы. — Кстати об этом, в последнее время все мы заметили изменения в вашем поведении. Как можете это объяснить? — задала вопрос студентка, проводившая интервью. — Я… Я, наверное… Не знаю, я просто пытаюсь найти своё место?.. Из голоса Минхо пропала уверенность, и Джисон с другого конца комнаты мгновенно это ощутил. В груди защемило: он принимал ситуацию гораздо ближе к сердцу, чем должен бы. Трудности Минхо больше не входили в рамки его ответственности, были вне его компетенции, как уже несколько раз дал ему понять сам старший. — В чём причина ваших экстраординарных клубных авантюр? — Мне просто нравится танцевать и веселиться. — Под «веселиться» вы понимаете «когда много женщин»? — Что? Нет, я… Нет, я просто… — В последний ваш выход вы были замечены и сфотографированы с четырьмя разными девушками, вы это отрицаете? — Да, то есть, нет, я не отрицаю, я… Я… — Так, значит, этому вас учат на ваших занятиях? — проревел из угла комнаты голос Джисона. Он резко вскочил с места, стул его опрокинулся и упал с металлическим лязгом. Младший сжимал кулаки, он, казалось, сдерживался, чтобы не взорваться от злости. Минхо сразу заметил его сжатую челюсть, слегка нахмуренные брови и покрасневшие уши. — Вы учитесь на журналистов или на профессиональных сплетников? — Все хотят узнать, — надменно ответила девушка, которая брала интервью. — Ах, да! Как я не догадался! Вот почему у вас ни капли манер! — Я не разрешаю тебе разговаривать со мной в таком тоне, хубэ. — Сонбэ! — воскликнул он, вложив в уважительное обращение всю свою язвительность. — Ты ведь встречаешься с оператором, разве нет? — напрямую спросил Джисон, и студентка замялась. — Да? Но я не понимаю, каким боком это должно тебя беспокоить, — произнесла она, подняв подбородок. — Но ведь все хотят узнать, — начал он с хищной ухмылкой. — Все хотят узнать, что же, в таком случае, блеск от твоей помады делает на ширинке ассистента звукорежиссёра? — произнёс он и вопросительно указал на парня, из рук которого выпал микрофон. Минхо ахнул и в шоке закрыл рот рукой, уставившись на Джисона широко раскрытыми глазами. Он соврёт, если скажет, что вмешательство младшего не показалось ему ужасно впечатляющим. За воцарившейся в комнате тишиной наступил момент осознания, и вокруг тех трёх, что очутились в центре скандала, тут же появилось оживление. Все вокруг начали перешёптываться, время от времени хихикать, а Джисон в это время обхватил пальцами запястье Минхо, чтобы тот поднялся, и проскользнул с ним вместе к выходу. Младший только что безрассудно пересёк черту, которую установил для себя, однако решил, что пожалеет об этом позже. Прямо сейчас он должен был исправить то, что заварил: вывести Минхо из западни, в которую ненамеренно сам же его и привёл. Джисон разрывался между виной за то, что подтолкнул старшего дать это интервью, и злостью на себя, от того, что не смог сдержаться и вступился за Минхо. Так и не отпустив чужое запястье, он шагал вперёд с поникшей головой, а старший молча следовал за ним. Он не замечал войны, которая беззвучно велась у Джисона в голове: все его мысли были заняты тем, что младший в очередной раз помог ему сохранить лицо и не сломаться под злобными и бестактными вопросами псевдо-журналистов. Когда они приблизились к двери квартиры, Джисон начал вводить код, и тепло его руки с запястья исчезло. Минхо у него за спиной шмыгнул носом, и стоило Джисону обернуться, он заметил на лице старшего выражение, которого не видел уже давно. Выражение ребёнка, который только-что натворил какую-то глупость: надутые губы придают угрюмый вид, ресницы трепещут часто и невинно. — Что ты… — Спасибо! — перебил его Минхо, а затем вдруг сжал плечи младшего в неожиданном объятии. На мгновение Джисон замер. Напряжённо стоял, расставив руки, пока сердце в грудной клетке колотилось, словно бешеное. Он ненадолго перестал дышать, как будто чужая хватка сковала ему лёгкие, хотя на самом деле вовсе не задыхался. Нарочито медленно, Джисон поднял руку и погладил Минхо по спине, хотя на деле никто в этот момент не нуждался в утешении больше, чем он сам. Его сердце питало слабость к человеку, который сейчас обнимал его, не имея ни малейшего намерения причинить вред, и очень скоро Джисон почувствовал слишком знакомое пощипывание в глазах, а потому поспешно оторвался от Минхо. Он послал старшему весёлую улыбку, на деле вышедшую такой фальшивой, что Минхо это заметил. Но стоило ему открыть рот, чтобы спросить, что случилось, как Джисон перебил его, не дав заговорить. — Я не очень хорошо себя чувствую, пойду в кровать. Без всяких дальнейших объяснений он открыл дверь и поспешно направился прямиком в свою комнату, пока Минхо остался стоять в коридоре в полной растерянности. Оказавшись за дверью, Джисон сразу же упал на матрац лицом вниз, пряча слёзы в ткани простыней. О своей любви, которую он никак не мог пересилить; о своём чересчур сентиментальном отношении к старшему; о боли от того, что приходилось отрицать и прятать свои чувства к Минхо; о злости, которую он испытывал, когда не мог ни думать, ни говорить об этом без того, чтобы разрыдаться, как ребёнок. Обо всём этом, и не только, Джисон проплакал целую ночь. И следующие ночи тоже. Один, в комнате, которую он делил с Минхо, по ощущениям, целую вечность назад, Джисон позволил себе быть слабым. Кто-то однажды сказал Джисону, что слёзы — это лепестки сердца, однако в то же время парень читал, что слишком долго предаваться им опасно, так как слёзы забирают с собой смелость и желание излечиться. И на самом деле, каждая пролитая им слеза была просто солью на открытые раны: она жгла и откладывала исцеление. Джисон уступал своим чувствам до того момента, пока после пятой ночи, наполненной рыданиями, не обнаружил, что не находит в себе сил даже на то, чтобы встать и в очередной раз притвориться, что всё нормально. Джисону хотелось позволить себе быть слабым. Но люди плачут не оттого, что они слабы, а оттого, что были сильными слишком долго. И если сам Джисон пока не мог этого понять, это не мешало кое-кому восхищаться силой, которую младший проявлял всё это время. Минхо не мог уснуть допоздна, вслушиваясь в рыдания, долетавшие до него из спальни на другом конце коридора. Первые пару раз, заслышав плач Джисона, он недоумевал, как мог не заметить, что младший расстроен, но очень скоро понял, что всё это время Джисон до последнего скрывал свою боль ото всех, лишь бы не дать никому разделить с ним его ношу.

──────────────────────────

No Tomorrow — Saint Asonia

──────────────────────────

Минхо размышлял несколько дней: повисшие в воздухе страдания Джисона причиняли ему боль, но и чётко определить их контур он не мог. Младший не выходил из комнаты уже три дня, несмотря на постоянные обеспокоенные предложения Минхо принести ему что-нибудь поесть. Тогда Минхо позвал всех друзей Джисона, к слову, и его друзей тоже, чтобы воплотить, по его мнению, идеальный план по поднятию Джисону настроения: вечер в Le Faust. Если клуб назван в честь человека, который когда-то продал свою душу дьяволу, значит это место удовольствий и неуёмного веселья, где басы музыки вперемешку с алкоголем способны заставить человека забыть о его несчастной жизни до самого рассвета. С наибольшим энтузиазмом к этой вылазке отнеслись Хёнджин, Феликс, Чонин и он сам. Чан, Чанбин и Сынмин тоже не были против, однако отнеслись к плану Минхо гораздо более сдержанно и подозрительно. Именно они первыми попытались заинтересовать Джисона и вытащить его из кровати, но того не смогли переубедить даже вразумительные слова самого старшего. Тогда Хёнджин на пару Феликсом взял это дело на себя, под громкий смех Чонина. В дверь Джисона раздался стук. — Бро? Предупреждаю сразу: если ты с голым задом, пришло время надеть шорты, потому что я собираюсь выкорчевать тебя из кровати — и глазом не успеешь моргнуть! Никакой реакции не последовало. Хёнджин прождал ещё пару секунд, а затем открыл дверь и вошёл в тёмную спальню. Феликс с Чонином следовали за ним по пятам. Остальные сидели в гостиной сложа руки, когда из спальни до них вдруг донеслись крики и звуки борьбы. Раскрыв рот, они уставились друг на друга, не понимая, что происходит, но в дверном проёме выросла улыбающаяся голова Чонина и показала знак «окей», дав понять что всё под контролем. Пока они ждали, Минхо предложил остальным пива, и парни вчетвером расположились на диване. Они не знали, что говорить, поэтому пили в тишине, но никого из них это не беспокоило. — А, Хёнджин, нет! Только не глиттер!!! — донёсся с другого конца квартиры крик Джисона. — Послушай, принцесса, ты либо по-хорошему принимаешь свою судьбу, либо я заставлю тебя с помощью грубой силы и щекотки… — Только попробуй! — Феликс? — продолжил голос Хёнджина. — На счёт три мы его обездвиживаем. Чонин, щекочи, не стесняйся — он весь твой! — Можешь на меня рассчитывать, дружище! — ответил самый младший в их компании с явно слышимой в голосе улыбкой. Стоило крикам Джисона начать наполнять квартиру, Минхо облегчённо усмехнулся. Те очень скоро перешли в неконтролируемый смех и мольбы о пощаде. Атмосфера наконец стала пригодной для дыхания. Если из Джисона уже удалось выжать хотя бы пару смешков, значит вечер начинался так, как надо. Спустя сорок минут адская троица наконец снова появилась в гостиной, за их спинами прятался Джисон. Новоприбывшие пришли в негодование, узнав, что веселье началось без них, и компании с дивана пришлось объявить, что первый раунд напитков за их счёт. — Отлично! — вмешался своим низким голосом Феликс. — В таком случае, позвольте представить вам человека, который однозначно станет сегодня самым горячим парнем в клубе. — Даже лучше меня? — поддразнил Минхо. — Да ты бреди… Минхо не успел окончить предложение, и вдруг умолк, стоило трём парням разойтись и открыть взгляду Джисона, который неловко стоял, опустив взгляд вниз, а носки сведя вместе, и нервно теребил пальцы. — Ох, блять… — пробормотал себе под нос Минхо. Феликс шлёпнул Джисона по заднице, чтобы тот подошёл ближе. — Давай. Встань прямо! Не волнуйся, даже Минхо уже пустил слюни. — Не правда! — воскликнул тот. — А по-моему, правда… — приняв задумчивую позу, изрёк Чонин. От абсурдности всей ситуации Джисон расхохотался. Его заразительный смех подхватили остальные, радуясь, что Джисон, по крайней мере, воспринял их план. — Я даже не знал, что у него есть одежда вроде такой, — сбивчиво произнёс Минхо, указывая на чёрные виниловые брюки и широкий свитер в чёрно-белую полоску, который слегка обнажал одну из ключиц. — Да у него её два полных шкафа! — с горящими глазами вскричал Феликс. Надо признать, когда Минхо увидел Джисона одетым вот так, это стало для него немалым потрясением. На его памяти, он ни разу не видел младшего в чём-то, кроме бесформенных джинсов, спортивок, и оверсайз худи или футболок. В довершении ко всему, каштановые волосы Джисона были уложены так, что открывали лоб и создавали нарочито растрёпанный эффект, а на глазах красовался лёгкий смоки, переходящий в бордово-пурпурный оттенок. На скуле гордо сияли две крохотные звезды, нарисованных светлым и розовым глиттерами. — Давайте тогда выдвигаться, да? — неожиданно спросил Минхо, чтобы скрыть своё смущение. — Уже?! Но ещё только девять? — Скоро ты узнаешь, малыш Джисони, что ночь начинается рано и кончается поздно! — ответил Минхо с загадочной улыбкой. Они доехали до Итэвона на метро и отправились по освещённым неоновым светом улочкам мимо баров и ресторанов вслед за Минхо, который расхаживал здесь так непринуждённо, будто бы весь этот район принадлежал ему. Он успел несколько раз поздороваться с какими-то людьми на глазах у удивлённых парней и наконец остановился на углу. — Джентльмены… Le Faust! — театрально объявил он, с улыбкой повернувшись к остальным. Он указал на тёмное новое здание со светящейся красной вывеской у себя за спиной, и парни тут же заметили очередь, тянувшуюся так далеко по улице, что конца её не было видно. — Да мы до завтра туда не попадём! — пробурчал Чанбин, который уже начинал жалеть о том, что позволил втянуть себя в такую безрассудную затею. — Мы сегодня ВИП-персоны! Я знаю кое-кого на входе! — Минхо подмигнул. И он не соврал. Минхо хватило десяти минут, чтобы переговорить с охранником, — и вот они ввосьмером уже внутри. Джисон был поражён тем, какое влияние смог приобрести старший за такое короткое время. Он вошёл в клуб последним, и за секунду до того, как дверь за ним закрылась, успел услышать то, от чего сердце сжалось до тошноты. Спустившись по ступенькам, ведшим в главный зал, Джисон сразу же бросился к бару, пользуясь тем, что клуб был ещё относительно пуст, и заказал два шота с водкой. Первый проглотил сразу же, стоило только стопке оказаться у него в руках, и со вторым в руках вернулся к друзьям. — О, как мило с твоей стороны, не стоило, — начал было Минхо, видя, что младший подходит к нему, и потянул к стопке руки. Джисон только пожал плечами и опрокинул в себя второй шот, а затем прошёл мимо Минхо и уселся в отдалённом углу. Старший ошеломлённо моргнул и проследил траекторию Джисона под издевательский хохот Чанбина и Сынмина, которые, конечно, ничего не упустили. — А он не теряет время зря, — пробормотал Чан, в глазах его стоял обеспокоенный блеск. Никто не расслышал его слов из-за музыки, которая постепенно охватывала это всё больше заполнявшееся людьми место, и Чан пообещал себе, что весь вечер будет приглядывать за Джисоном. Тот не был большим любителем выпить, и уж точно не относился к «весёлым пьяницам». Поэтому, если он уже начинал в таком темпе, ничего хорошего, по мнению Чана, это не сулило. — Дай ему повеселиться! — прокричал Минхо, подойдя к Чану и облокотившись ему на плечо. — Он имеет право немного выпустить пар! Как и ты, Крис! — Только если ты обещаешь приглядеть за ним! — Так точно, Капитан! А теперь иди и развлекись! И без всякого предупреждения Минхо толкнул его за плечи прямо в плотную толпу, которая покачивалась под чувственные биты электроники. Краем глаза Чан успел уловить, как Минхо улыбается и машет ему рукой, прежде чем его окончательно снесло массой людей. Минхо обвёл клуб взглядом и уже через пару минуту обнаружил виновника сегодняшнего торжества уткнувшимся в телефон около стены. Он вздохнул и направился к бару, где к нему сразу же подплыла барменша, очаровательно хлопая ресницами под недовольный ропот тех, кто ждал уже давно. — Что будешь, красавчик? — спросила она и облокотилась о стойку — скорее чтобы гордо продемонстрировать грудь, чем с целью лучше расслышать его. — Водка с лаймом! Десять шотов. В одном стакане! — Простите? — переспросила она, расширив глаза. — Форс-мажор! — заявил он, указывая через весь зал на Джисона, который до сих пор не вылезал из телефона. — Хорошо! Поняла! — улыбнулась она и взялась готовить напиток, проявляя чуть больше щедрости, чем было необходимо. — Добавить немного фантазии? — невозмутимо прибавила она. Минхо распознал зашифрованное название жидкого экстази и нахмурился. — Нет, этой хрени не надо! — отрезал он, протягивая девушке свою кредитку. Получив стакан, он быстро отошёл от стойки и осмотрел напиток, боясь, что наркотик всё равно добавили туда без его ведома. В конце концов, он решил отпить и немного подождать, просто чтобы лишний раз не подвергать Джисона опасности. Когда спустя пятнадцать минут никаких побочных эффектов не проявилось, он, успокоенный, понёс напиток Джисону, который так и не сошёл со своего места. — Сделай мне одолжение, убери свой чёртов телефон и выпей это! — Зачем? — Джисон выгнул бровь, однако телефон всё же убрал, засунув в карман штанов. — Ты добавил туда что-то подозрительное? — Ну, вообще, мне предлагали… — начал Минхо, и глаза Джисона расширились. — Но я сказал «нет» и даже попробовал, чтобы убедиться, что никакого обмана. Всё чисто! Сердце Джисона пропустило удар, пока он брал стакан обеими руками, слегка задевая пальцы Минхо. Он видел его. Он видел, как Минхо пробовал напиток, и теперь понял, почему. И именно из-за таких мелких, непредумышленных поступков старшего забыть о своих чувствах к нему становилось невозможным. Поэтому, глядя на стакан в своих руках и его слегка мутное содержимое, Джисон сказал себе, что сейчас как нельзя подходящее время, чтобы выпить и забыться, пускай даже ещё только вечер. Он сделал глубокий вдох, а затем одним глотком осушил стакан под шокированным взглядом Минхо. — Что это, блять, за жгучая херня?! — Джисон закашлялся, схватился рукой за горло и глубоко вдохнул через рот в попытке унять острое жжение алкоголя. — Водка с лаймом… Ты, что, идиот?! Ты не должен был пить его залпом! — Да кто подаёт практически чистую водку в стакане из-под коктейля? Ты больной ублюдок! — кричал Джисон, яро размахивая руками. — Я хотел, чтобы ты немного расслабился и… — Поздравляю, у тебя это получилось! — перебил его младший. — Меньше, чем через полчаса, я не назову тебе даже собственное имя! — Ты ведь шутишь, правда? — Не шучу. Я не умею пить. В любом случае, я ухожу танцевать. Увидимся! Он прошёл мимо Минхо и направился к танцполу. Старший, слегка напуганный словами Джисона, резко обернулся к нему. — Что, что?! Нет, ты остаёшься здесь! Эй, Джисон! Вернись сейчас же! — Расслабься, Минхо! — прокричал тот в ответ, а затем чмокнул свои пальцы и подул на них, посылая старшему поцелуй. Секунда — и он уже исчез в толпе. — Ну какого чёрта, — выругался Минхо, но тут же пожал плечами и скользнул обратно в гущу танцующих. Джисон был взрослым человеком, да и остальные парни приглядывали за ним, поэтому имел право нажраться так сильно, как хотел, и творить всё, что вздумается. С этой мыслью Минхо позволил басам завладеть своим телом и растворился на танцполе.

──────────────────────────

Fuck Away the Pain — Devide the Day

──────────────────────────

Минхо танцевал так, будто от этого зависела его жизнь. Сердце его было спокойно, разум чист, а тело разогрето. В мигающем свете страбоскопов он выглядел нереальным, похожим на череду недоэкспонированных кадров, проносящихся в замедленной съёмке. Он находился в состоянии, близком к трансу: был полностью отрезан от мира, и лишь его тело сливалось в одно с пьянящей голову музыкой. По крайней мере, так было до тех пор, пока опустившаяся ему на плечо рука внезапно не окунула его обратно, в толпу на клубной танцплощадке. Обернувшись, он встретился взглядом с обеспокоенными Сынмином и Чанбином. — Где Джисон? — прокричал последний. — Разве он не с вами? — спросил Минхо, и парни покачали головами. — Может, с Чаном? — предположил он. — Крис в режиме полной паники, он ищет его повсюду уже почти час! — вклинился Сынмин. С лица Минхо резко сошла улыбка. Проталкиваясь между телами, он начал выбираться с танцпола; парни шагали за ним по пятам. Наконец приблизившись к столикам, где воздух был свежее и легче, Минхо взобрался на один из них, как на помост, и стал высматривать в беснующейся толпе Джисона. Его внимание привлекла очень тесная группка, участники которой, казалось, находились в ещё большем экстазе, чем все остальные здесь. С лёгкой улыбкой он распознал в самом её центре уже «готового» Джисона, а затем указал на него стоявшим рядом парням, и те, жестом поблагодарив Минхо, направились прямиком туда. Он слез со стола, на ходу печатая Чану, что Джисон нашёлся, а после попытался сам подобраться к нему поближе. Пройдя метров с десять, Минхо заметил, что остальные ребята тоже переместились в эту часть клуба. Но что поразило его больше всего, так это поведение Джисона. Младший выглядел донельзя пьяным, щёки и нос его уже успели приобрести характерный розоватый оттенок. Он запрокинул голову, — глиттер на его щеках сиял, встречаясь с лучами света, — и ужасно сексуально раскачивался из стороны в сторону вместе с повисшей у него на шее молодой брюнеткой. Минхо стало интересно: делает ли она это потому, что хочет затащить его в постель — чего бы никогда не произошло — или, наоборот, понимает, что никакой двусмысленности в их действиях быть не может. Но долго гадать ему не пришлось: очень скоро брюнетка оторвалась от Джисона и впилась в губы такой же красивой, как и она сама, девушки с сиреневыми волосами. Минхо расхохотался и снова окунулся в атмосферу клуба. Симпатичная блондинка с коротко остриженными волосами и светлыми глазами приблизилась к нему и начала танцевать рядом, опустив изящные руки ему на плечи. Минхо притянул девушку ближе и опустил ладони ей на бёдра, поверх ремня плиссированной мини-юбки. Протанцевав так несколько минут, Минхо вдруг наткнулся на взгляд Джисона, горевший странным блеском. Младший быстро отвернулся и снова начал двигаться в такт музыке. Внутри у Минхо поселилось странное чувство, но танцевать он не прекратил. Джисон отошёл от только что развернувшейся перед ним сцены и прислонился к колонне, стоявшей чуть в стороне. Все приложенные им сегодня усилия свелись к нулю. Он провёл рукой по волосам с грустным смешком. А чего он ожидал? Новый Минхо такой, какой он есть — конечно, Джисон столкнулся бы с подобным зрелищем. Он знал это задолго то того, как прийти сюда, — и всё же тешил себя надеждами, что этого не произойдёт. И да, несмотря на его жалкое состояние, подгибавшиеся ноги, полностью вышедший из строя благодаря алкоголю мозг и туман перед глазами, его сердце всё равно болело. Джисон уже был готов позорно расплакаться, но тут высокий парень с тёмными слегка вьющимися волосами, обрамлявшими его лицо, с улыбкой подошёл к нему и протянул стакан с напитком. — Спасибо, но я уже в хлам! — отказался он, стараясь говорить как можно громче. Улыбка темноволосого парня, однако, никуда не делась, и Джисон наконец обратил внимание на его пухлые губы ярко-розового цвета. Парень отвёл стакан немного в сторону и приблизился к нему сильнее, оставляя между ними всего метр расстояния, из-за чего Джисону пришлось слегка приподнять голову. Незнакомец наклонился к нему ещё ближе, чтобы говорить, не повышая голоса. — Поэтому я и принёс безалкогольный! — заявил он, а затем выпрямился. Он отпил немного через соломинку, показывая, что туда ничего не подмешано, а после вынул её и протянул стакан обратно Джисону. Тот с благодарностью принял его и сделал несколько глотков. — Я видел, что произошло с тем парнем, с фиолетовыми волосами… Безответная любовь? — поинтересовался брюнет. — Хуже. — Парень твоей сестры? — выдвинул неуверенное предположение незнакомец, и Джисон рассмеялся. — Жених… точнее, уже бывший жених. Потерял память и стал гетеро. — Жёстко. — Он был всей моей жизнью, так что да, жёстко. По щеке скользнула слеза, но новый знакомый стёр её раньше, чем это успел сделать сам Джисон, отчего последний залился лёгким румянцем. — О, нет, стой! У тебя останутся блёстки на пальцах! — только потом осознал он и отставил стакан на выступ у себя за спиной. Он схватил руку парня и попытался по возможности стереть с неё мелкие блёстки, которые теперь перенеслись уже на его пальцы, а брюнет усмехнулся, ласково взъерошил ему волосы свободной рукой и снова наклонился поближе к уху. — Не волнуйся! Можешь перемазать меня в блёстки с головы до ног… — произнёс он, и его тон показался Джисону соблазняющим. Он прикусил губу, встречаясь с чужим взглядом, и коротко вдохнул. — Я Джисон, — произнёс он в ответ на завуалированное предложение. — Ёнджун, — представился темноволосый парень. — Хочу, чтобы ты знал, Джисон: я весь вечер не могу отвести от тебя взгляда — настолько ты светишься, — добавил он, а затем поцеловал нежную кожу чуть ниже уха и отступил назад. По коже Джисона пробежала дрожь возбуждения, а взгляд Ёнджуна в это время поглощал его с ног до головы, заставляя сердце и дыхание учащаться. На секунду Джисон почувствовал вину за происходящее, но тут же напомнил себе, что их с Минхо больше не связывали никакие обязательства. А благодаря алкоголю и чужому взгляду на себе ему наконец удалось обратить в пепел это бесполезное чувство. Джисон был свободен. Он желал и хотел чувствовать себя желанным рядом с этим встреченным в клубе незнакомцем. — Ты и сам ничуть не хуже, — произнёс он Ёнджуну в глаза, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Можешь использовать меня сколько душе угодно, если это поможет тебе забыть его, — заявил Ёнджун, слегка задыхаясь от сдерживаемого влечения. И Джисон не колебался. С готовностью обвил шею Ёнджуна руками и, встав на цыпочки, захватил его губы. Тот, в свою очередь, обнял Джисона за тонкую талию, чтобы поддержать, и прижал его тело ближе к себе. Их тёплые губы переплетались друг с другом практически отчаянно, и Ёнджун углубил поцелуй. Он мягко провёл языком по пухлой губе Джисона, и тот удовлетворённо выдохнул, наконец почувствовав его у себя во рту. Они томно целовались ещё некоторое время, а, когда прервались, чтобы перевести дыхание, губы Ёнджуна тут же опустились на гладкую ароматную кожу шеи Джисона. Все органы чувств обострились до предела, и Джисон мгновенно склонил голову набок, чтобы упростить доступ, а рукой сжал тёмные волосы на затылке парня. Окунувшись в свои ощущения и наполовину прикрыв глаза, Джисон даже не заметил, что все его друзья удивлённо наблюдали за этой сценой. Стоявший с раскрытым ртом Чан, выставил руку перед глазами Чонина, чтобы тот не смотрел, однако попытка не увенчалась успехом: младший просто привстал на цыпочки и стал наблюдать поверх его ладони. Излишне отцовское поведение ужасно насмешило Чанбина, а Сынмин в добавок к тому заявил, что они уже не дети. Хёнджин с Феликсом многозначительно переглянулись, а после схватились за руки и начали подпрыгивать и крутиться на месте, пытаясь не закричать от радости, что Джисон наконец двинулся дальше и начал думать о себе. — Ну и кто мне скажет, что тут происходит? — спросил подошедший к ним со свежим напитком в руках Минхо. Хёнджин выхватил у него стакан, а Феликс сжал Минхо за плечи и повернул в сторону Джисона и его ухажёра, которые снова жадно пожирали губы друг друга. Узнав в парне, которого прижимал к стене какой-то незнакомец, Джисона, Минхо застыл. — О, круто, — просто ответил он, а потом забрал обратно свой стакан и сделал долгий глоток. Его внезапно замутило. Проглотить алкоголь было тяжело и хотелось домой. Но стоило ему направиться к лестнице, ведшей на выход, как его догнал Хёнджин. — Куда ты уходишь? — спросил тот. — Думаю, я пойду домой, я устал, и музыка какая-то тухлая, — ответил он. — Ещё нет даже часа, и ты любишь эту песню, так что прекращай нести чепуху. В чём дело? Минхо не ответил сразу, и какое-то время размышлял над причинами такого своего состояния, однако ни одного удовлетворительного объяснения так и не нашёл. — Я не знаю, — признался он. — Тебя подташнивает? Жжение в глазах? Холодные руки и головная боль? — Да! Всё и сразу, и я… — Ты ревнуешь, дружище. Минхо выпучил глаза, поражённый таким абсурдным предположением. Ревность? Какого чёрта? — Я беспокоюсь за Джисона, — сказал он, и Хёнджин поднял бровь. — То есть, он пьян, представь, если бы тот парень воспользовался им, или представь… — Ха-ха, замени слово «волнуюсь» на «влюблён», Минхо… и перестань обманывать себя. — со смехом оборвал его Хёнджин. — Вот же говнюк! Я просто беспокоюсь за Джисона, точно так же как ты — за Чонина. Хёнджин растянул губы в улыбке и спрятал её рукой, чтобы не расхохотаться. Он не отводил взгляда от Минхо, который сердито надулся, приоткрыв губы и хмуря брови. — Вот о чём я и говорю, ты влюблён, Минхо. Этого не видите только вы с Джисоном. — Ты влюблён в Чонина? — шокированно вскричал Минхо. — Не переводи тему! — рявкнул Хёнджин, щёлкая его по лбу. — И можешь уже перестать дуться: Джисон оттолкнул того красавчика, не прошло и трёх секунд, как ты ушёл! С этими словами Хёнджин развернулся и, пританцовывая, направился обратно. А окончательно растерянный Минхо, у которого внезапно и необъяснимо полегчало на сердце, остался стоять, неподвижно глядя себе под ноги.

──────────────────────────

Rise — Blockheads

──────────────────────────

Джисон расхаживал взад-вперёд в самом углу клуба, обращая на себя всё больше и больше любопытных взглядов. Он чувствовал, как внутри поднимается паника, а тело начинает трястись, и крепко вцепился в волосы обеими руками, не прекращая вышагивать. Когда ему на плечо опустилась рука, он, охнув, обернулся и принял оборонительную позицию, но узнав Хёнджина снова затрясся и скривил лицо. Его нижняя губа дрожала, а в глазах стояли слёзы. — Пошли, давай успокоимся где-нибудь в тихом уголке. Ты выглядишь как ребёнок, который уже целый час не может найти свою маму в супермаркете, — заметил его друг. — Хёнджин… — Надень ещё это. Хёнджин вложил ему в ладонь маленькую коробочку и указал на уши. Внутри небольшого пластикового контейнера лежала пара берушей — лучшего проявления заботы в глазах Джисона, который просто не выносил сенсорную перегрузку во время панических атак. Он вставил в уши силиконовые затычки, и, когда музыка стала тише, а звук — мягким, умиротворяющим, будто из-под воды, наконец смог облегчённо вздохнуть. Хёнджин сжал его ладонь и повёл за собой в сторону мест для сидения, о которых давно позабыли все любители танцевать. Там они наткнулись на Чанбина, который отдыхал на одном из обтянутых фиолетовым кожзамом диванчиков. — Йоу, как вы, развлекаетесь? — спросил тот. — У Джисона случилась паническая атака, поэтому я его… вывел? — Хёнджин обернулся к Джисону, и тот быстро кивнул в подтверждение его слов. — О, чёрт, так вы не закрыли дело с тем парнем? Мне пойти и выбить из него всё дерьмо? — Хён! Я… это… в общем, дело во мне, я не смог… — опустив голову, произнёс Джисон. — Будь здесь, я принесу чего-нибудь выпить, а потом поговорим, сколько тебе понадобится! — улыбнулся Чанбин. Хёнджин опустил руку ему на плечо, чтобы задержать, и предложил сходить вместо него. Чанбин кивнул и протянул свою карту, заявляя, что готов на что угодно, лишь бы подбодрить своего любимого донсэна. Джисон так растрогался, что практически заплакал. Очаровательно надув губы, он обвил руками мускулистое предплечье друга. — А-а-а! Как же чертовски мило! — проворковал Чанбин, ущипнув Джисона за щёку. Вскоре вернулся Хёнджин с тремя бутылками крепкого алкоголя и стопками. И пока он разливал по первой, Джисон начал рассказывать о ссоре, что произошла десять дней назад, о том, как нашёл Минхо готовым сброситься с моста, как танцевал для него, как в конце концов они несколько раз оказывались в объятьях друг друга. Он рассказал им, что его маленькое фарфоровое сердце было безвозвратно разбито, что осколки, которые он начал было склеивать воедино, молча и с неохотой, не выдержали при мысли о том, что он сорвался в очередной раз. Что, как сильно бы он ни старался, ему никогда не стереть со своего разбитого фарфора узоров, начертанных рукой Минхо. Он принялся объяснять, как хотел использовать первого парня, который снова проявил к нему интерес, чтобы избавиться от разбитых черепков, однако Джисон всегда был человеком, который ценил сломанные и потрёпанные вещи. Он присматривал себе несуразные Рождественские ёлки, которые никто не брал, просто потому что не хотел, чтобы они провели праздники в одночестве, вырванные с корнем и никем не любимые, — конечно, он не смог выбросить прочь осколки собственных чувств. — И понимаете, он был о-о-очень сексуальным и всё такое… — Джисон поставил обратно на стол локоть, который соскользнул, пока он пытался почеркнуть свои слова, махая в воздухе указательным пальцем. – Эй ты, стой там! — велел он локтю, а после щёлкнул языком и нахмурился. — О чём я говорил? Ах да, сексуальным! О-о-очень сексуальным… но я простонал имя этого сукиного сына, ну, не сукиного, но в общем да! Архгх, не буквально… Джисон продолжал путаться в собственных словах. Чанбин рассмеялся, и Хёнджин пнул его локтем в рёбра. — Чёрт, его унесло ещё сильнее. Не надо было давать ему ещё выпить. Чан нас расчленит, а потом подожжёт, я слишком молод, чтобы умирать! — А как ты собираешься толкнуть его в объятья Минхо трезвым? — с коварной улыбкой спросил Чанбин. — О… — понимающе кивнул Хёнджин. — Погоди-ка! — Это всё его чрезмерное уважение. Он любит его слишком сильно, чтобы попробовать что-то предпринять. — А учитывая, что Минхо, кажется, начинает узнавать о себе кое-что новое… Хёнджин тут же перешёл к рассказу о последних событиях, и в частности, о замешательстве Минхо, когда встал вопрос о ревности и чувствах. Взглянув на Джисона и заметив, что тот всё ещё поглощён собственным монологом, Хёнджин выложил Чанбину все свои проанализированные наблюдения за несколько недель. Друг внимательно слушал его, и время от времени кивал, когда в рассказе проскальзывал особенно интересный кусок информации. Поведение Минхо, который стал охотнее сближаться с Джисоном, его идея похода в клуб, чтобы приободрить младшего — что доказывало его беспокойство о состоянии Джисона, — его порыв уйти после того, как он застал Джисона посреди жаркого поцелуя с красавчиком. И кроме того, переломный момент за пару дней до этого, о котором рассказал сам младший, — тогда Минхо цеплялся за Джисона, как утопающий, и позволял себе искать у него утешения. Когда Чанбин понял, что, собранные воедино, эти факты формируют так называемые обоснованные подозрения, его глаза расширились. — Я думаю, но это, конечно, только моё мнение, что небольшая рука помощи нашему дорогому Минхо пришлась бы довольно кстати… — начал Хёнджин. — Что думаешь? — Я скажу только, что люблю признания в любви, особенно, когда эти признания пьяные… — с многозначительным взглядом ответил Чанбин, и Хёнджин дьявольски улыбнулся. Он перевёл взгляд на Джисона, который, уже в полукоматозном состоянии, разлёгся на столе между ними. Прижавшись круглой щекой к твёрдой поверхности, он бормотал что-то невразумительное и кончиком пальца вяло вырисовывал на столешнице какие-то узоры. Хёнджин провел рукой по волосам Джисона, взъерошивая, и слегка потряс своего младшего, отчего тот поднял голову и обратил на него мутный взгляд. — Давай, моя ути-пусечка, мой лапочка сладенький! Сейчас мы с тобой соберёмся, поднимем выше наши носики, выпьем ещё один шот и пойдём совершать великие дела! — произнёс Хёнджин, придвигая к Джисону ещё стопку. — Великие дела? — тусклым голосом переспросил тот и принял сидячее положение. — Будем заново соблазнять твоего жениха! — Но… — Ты пойдешь подкатывать к Минхо, — прервал его Чанбин. — Никаких завтра и на следующей неделе. Сегодня! А в худшем случае, если он не поведётся, просто расскажи ему всё, что только что рассказал нам — всё равно, он этого даже не вспомнит из-за алкоголя. В смысле, он уже не помнит, считай, ничего — кому, как не тебе, знать… Но тебе станет легче! Джисон одном глотком опрокинул в себя стопку и жестом велел Чанбину налить вторую, которую выдул ровно с такой же скоростью, а после звучно опустил её на стол и без лишних раздумий ушёл. — Я думал, его будет сложнее убедить, — признался Чанбин, глядя ему в спину. — В этом вся магия алкоголя! — радостно объявил Хёнджин. — Теперь нам нужно сторониться Чана, если не хотим умереть, — произнёс он и тут же поспешно ретировался, завидев, что тот как раз идёт по направлению к ним. Джисон почти бегом перемещался по клубу в поисках Минхо, и наконец, взгляд его выцепил в толпе фиолетовую вспышку. Он бросился туда и оказался лицом к лицу со старшим, который тут же послал ему неловкую улыбку. Джисон нахмурился. Минхо, казалось, не наслаждался вечером на полную и не получал такого удовольствия, как на тех фотографиях из журналов о знаменитостях. Поэтому Джисон, движимый порывом, вдруг начал танцевать так нелепо, как только мог, что, учитывая уровень алкоголя у него в крови, далось ему без особых усилий. Он извивался абсолютно несуразно, и Минхо сначала хихикнул, а после разразился полноценным смехом, вызывая на лице Джисона ослепительно-самодовольную улыбку. Он дотанцевал свой забавный танец до конца песни, а когда мелодия сменилась на более мягкую и сексуальную, немного напрягся. К Минхо вернулось его хорошее настроение, и тот теперь танцевал без тени смущения, чем убедил Джисона, что ему тоже нечего стыдиться, — особенно после того, как последние три минуты он прикидывался дурачком. Итак, откинув в сторону последние колебания, Джисон начал плавно двигаться в ритм музыке, и в этот раз ему уже пришлось приложить больше усилий. Но музыка завораживала, и очень скоро он просто отпустил и поплыл за ней, покачивая бёдрами и то взмахивая руками, то сексуально обводя ими своё тело. А стоило какому-то парню подойти к нему, чтобы танцевать рядом, самоуверенность Джисона взлетела до небес — и он воспользовался этим, выкладываясь на полную: повернулся к незнакомцу спиной и обратил всё свое внимание на Минхо. Старший смотрел на него с удивлением. На тот момент он уже знал, что Джисон очень неплохо танцует, но обольстительная сторона его танцев сейчас застала Минхо врасплох. Сердце билось само по себе, и даже складывалось впечатление, что оно петляет у него в груди. А младший тем временем подошёл ближе, глядя прямо ему в глаза, и чувственно провёл двумя пальцами по своим губам. По спине Минхо пробежала дрожь, и он резко сглотнул, не отрывая взгляда от нижней губы Джисона. Пухлой и розовой. Рука Джисона спустилась на шею, затем на живот, и младший не смог сдержать улыбки, когда заметил, что полностью захватил внимание бывшего жениха своими движениями. Он взялся за край своего свитера и начал приподнимать его. Медленно. Может даже слишком. Но ему нравилось наблюдать растерянное лицо и пылающие щёки Минхо. И ровно в тот момент, когда перед взглядом старшего вот-вот должна была предстать тонкая полоска кожи, кто-то в толпе случайно толкнул Джисона, и тот от неожиданности потерял равновесие. Минхо шагнул вперёд, чтобы поймать его, и Джисон приземлился в его объятья, цепляясь за рубашку. Их глаза встретились. Минхо почувствовал, что держит в ладонях чужую талию и осторожно поставил младшего прямо. Они еще мгновение смотрели друг на друга. Талию Джисона Минхо так и не отпустил. — Что ты делаешь? — спросил старший. — Я упал! — беззастенчиво хихикнул Джисон. — Да, это я понял. Я имел в виду до этого! — Ну, я танцевал для тебя! Минхо сам не понял, почему его щёки вдруг начали краснеть. Он нахмурился и вопросительно наклонил голову. — Ты танцевал… для меня? — Чтобы тебя соблазнить! Джисон обиженно надул губы, заставляя внутренний голос в голове Минхо кричать. Но то был вовсе не вой ужаса, как можно было подумать, — и это выбивало из колеи. На ум не приходило ни одного ответа, слова застревали в горле. Тогда Джисон перевёл дыхание и заговорил снова. — Потому что я правда люблю тебя. Не за то, что ты красивый, хотя ты красивый и даже более чем, но, чёрт, я люблю тебя всего, — выпалил он. — Даже когда ты ведёшь себя как мудак, даже когда болеешь и ноешь, так как думаешь, что умираешь из-за простуды. Я люблю тебя в моменты твоей слабости, когда ты хреново себя чувствуешь и когда жалуешься на свой милый маленький животик. Когда ты смотришь на меня, мне кажется, что я с каждой секундой всё сильнее сгораю в огне, а сердце превращается в пылающий ад. А когда ты не рядом, я… я как будто умираю от удушья, — заявил он, почти безжалостно ударяя себя в грудь. — Я люблю тебя, когда ты танцуешь босиком в гостиной и думаешь, что я не вижу; и я люблю тебя, когда ты поёшь в душе, держишь лейку как микрофон и думаешь, что я не слышу. Я люблю каждую букву твоего имени на Хангыле, латинице и даже в китайских иероглифах. Я люблю тебя, когда ты одет не пойми во что и растрёпан, когда ты морщишься, если слишком поздно обнаружил в еде кориандр. Я люблю тебя, когда на сцене ты выглядишь величественным и свирепым, как лев, но люблю даже больше, когда наедине ты становишься мягким и пушистым, как котёнок. Даже когда ты зовёшь меня придурком, я всё равно люблю тебя… за то, что здесь, — Джисон указал на сердце Минхо. — И за твою душу, прекраснее которой я не встречал, пускай даже сейчас ты и болван. И я не выношу, когда люди любят тебя из чистого любопытства — напоследок добавил он, начиная уродливо плакать. — Мне хочется разбить лицо человеку, который впускал нас сюда, потому что он сказал, что ты шлюха и пришёл залезть кому-нибудь в трусы. Они все так глупы, а ты делаешь всё, лишь бы они полюбили тебя, хотя я умираю от желания подарить тебе то, чего ты по-настоящему заслуживаешь. Почему ты не позволишь мне любить тебя, Минхо? — его голос сорвался из-за икоты. Сердце Минхо билось сильно, слишком сильно. И слишком быстро. Его только что словили в полёте, а затем припечатали к земле без возможности сбежать. Как будто он хотя бы рассматривал такую возможность. Слова Джисона проносились сквозь него и вводили в состояние, похожее на алкогольное опьянение. И оно вызывало зависимость — слишком сильную для такого наркомана, как он. Минхо сжал в ладонях талию Джисона, пытаясь вернуться к настоящему и понять, что нужно говорить. — Почему ты плачешь? — спросил он, мысленно обзывая себя идиотом. — Потому что я очень сильно люблю тебя, — ответил Джисон, и сердце Минхо мучительно сжалось. — И моя любовь к тебе… она слишком большая, чтобы помещаться в моём сердце, поэтому и вытекает, — добавил он, а потом уронил голову Минхо на грудь. Старший почувствовал, что ноги подводят Джисона, и не дал ему упасть. Поняв, что тот упал от переутомления и количества выпитого алкоголя, Минхо одной рукой обнял младшего за плечи, а другой подхватил под коленками и, как принцессу, отнёс его на скамейку. Там он достал телефон и написал в групповой чат, что едет домой уложить Джисона.

──────────────────────────

Do I Wanna Know? — Arctic Monkeys

──────────────────────────

На следующее утро Джисон проснулся свежим, как огурчик, неторопливо потянулся и вышел из комнаты. Заметил Минхо за кухонным островком и радостно его поприветствовал. Старший, разинув рот, наблюдал за тем, как Джисон спокойно проходит мимо него, достаёт кружку и наливает себе кофе без тени смущения. Затем тот подошёл и как ни в чём не бывало уселся рядом, а Минхо, который не переставал таращиться на него, выпучив глаза, вдруг выронил ложку, и та со звоном приземлилась на дно чашки, создавая брызги. — Минхо! Ты всё заплескал кофе! — ахнул Джисон. Младший схватил рулон бумажных полотенец и принялся вытирать стол и бока чашки, но Минхо даже не отреагировал. Когда Джисон попытался промокнуть пятно на его футболке, Минхо приподнял брови и слегка отклонился назад. — Снимай, — приказал Джисон и несильно потянул за край футболки. Минхо поперхнулся. — Что?! — практически пропищал он. Услышав его тон, Джисон перевёл взгляд на шокированное лицо Минхо и недоуменно нахмурился. — Ты отвратителен! Снимай, чтобы я мог закинуть её в стирку, иначе останется кофейное пятно. — А-а-а! Я всё равно собирался её выбросить. — Ты сегодня странный… Ты вчера вытворил в клубе что-то глупое, или что? — спросил Джисон и отпил своего кофе. — А ты не помнишь? — тихим голосом осведомился Минхо, и Джисон — чьи воспоминания были довольно отрывистыми — напрягся. — Сейчас посмотрим. Что я помню… — он осторожно поставил чашку обратно на стол и уставился в потолок, как будто там были написаны ответы. — Тот противный напиток, что ты мне подсунул, потом я танцевал с очень классной лесбиянкой и её девушкой… Кажется, ещё были пару шотов с Хёни и Чанбином, — вспоминал он. — Да, и на этом всё. Мне пришлось отвезти тебя домой, потому что ты уснул как убитый. Прошло уже три дня с момента, как Минхо решился игнорировать признание Джисона, рассудив, что так ему будет проще просто забыть обо всём. Но вопреки тому, что заявлял в клубе Чанбин, именно Джисон не мог ничего вспомнить, тогда как у Минхо никак не выходил из головы этот эпизод. И ему это вовсе не нравилось. Минхо путался в собственных мыслях, которые иногда принимали такие обороты, что дыхание перехватывало, а сам он впадал в полное замешательство и не мог ничего делать. За эти три дня ему не удалось поставить ни одного танцевального эпизода, и это раздражало его до бесконечности. Однако он должен был продолжать практиковаться, и Феликс, заскочив в студию после занятий, предложил ему попробовать импровизацию. Когда в тот день он вернулся в квартиру и, лёжа на кровати пересматривал запись с последней тренировки, она напугала его, как ничто и никогда. Он выглядел отчаявшимся и потерянным. Тогда Минхо решил, что лишние размышления только сильнее собьют его с толку. Плевать на обжигающее ощущение в груди, когда он остаётся с Джисоном наедине, плевать на его сердце, которое искрится, как шампанское, при каждом звуке голоса Джисона. Чем бы это ни было, он больше не хотел об этом думать, не хотел смотреть в зеркало и спрашивать себя, почему его щёки принимают такой оттенок, стоит ему только вспомнить слова Джисона, сказанные той ночью в клубе. Минхо не желал даже попытаться понять, почему то признание оставило на нём настолько неизгладимый след — ведь ответ, который он уже отрицал, ужасно пугал и угрожал перевернуть с ног на голову отстроенный им для себя мир — единственное, в чём он был уверен и чем мог управлять по своему усмотрению. Минхо заблокировал телефон, быстро оделся и покинул комнату, держа под мышкой пальто, а в руке – пару новых кроссовок. Проходя мимо гостиной, он отвёл взгляд, чтобы не смотреть на Джисона, который играл на диване в приставку. Но, когда он уселся на небольшой приступок у двери, чтобы обуться, у него за спиной, между двумя очередями игрового пулемёта, раздался рассеянный голос Джисона. — Уходишь? — Да, мне нужно проветрить голову, — произнёс он неестественно низким голосом, однако младший, слишком занятый игрой, не заметил этого. — Мг, ладно. Если опять собираешься прийти домой к пяти утра, пожалуйста, не шуми слишком сильно! В желудке сжался неприятный комок: Джисон даже не пытался контролировать его. С момента той самой их ссоры он не сказал ещё ни слова по поводу его регулярных ночных похождений, и, хотя с тех пор Минхо вовсю наслаждался вкусом новообретённой свободы, сегодня явно был не тот день. Джисон просто смирился с тем фактом, что Минхо всё равно не послушает, и решил перестать комментировать его поведение и критиковать выходки — он слишком его любил. Но Минхо расценил это как безразличие. — Ладно, я пошёл… Минхо рассчитывал, что до неприличия громкая музыка и одна-две сексуальные полураздетые девочки помогут ему отвлечься, и всё началось довольно неплохо, когда крашеная блондинка с волнистыми волосами положила на него глаз. Он возложил все свои надежды на её длинные гладкие ножки и пышную грудь как на последний шанс избавиться от мешающих мыслей. Тем вечером он выпил всего стакан, так как чувствовал, что, если начнёт сбивать с толку свои органы чувств парами этанола, это приведёт лишь к большей неразберихе внутри. Наверное, поэтому он слабее поддавался сумасшедшему обаянию подошедшей ближе блондинки. Девушка отлично танцевала и привлекала множество завистливых, полных похоти взглядов, однако она двигалась для одного Минхо и видела только его. Сам же он, однако, никак не мог избавиться от мысли, что все её телодвижения абсолютно бессмысленны. В мыслях промелькнуло, что Джисон танцевал лучше: умело и чувственно, и не лез из кожи вон, как сейчас эта девица, — даже когда он дурачился, чтобы его рассмешить, всё равно казался красивее её. Он быстро тряхнул головой, чтобы выкинуть оттуда образ Джисона в танце: он пришёл сюда, чтобы забыть, а не сравнивать их. Когда девушка обвила руками его шею, она показалась Минхо слишком высокой, а её волосы — слишком светлыми. Когда она целовала его шею, он прикрыл глаза, чтобы насладиться обещанной сладостью, и положил руки ей на талию — но та показалась ему слишком широкой, по сравнению той, что он обнимал три дня назад. Образ Джисона, который цеплялся за его рубашку с пылающими щеками и затуманенным взглядом представился ему так явно, что он не сдержал удовлетворённый стон. Осознав это, он резко распахнул испуганные глаза и грубо оторвался от непонимающе уставившейся на него блондинки. Он почувствовал, будто обжёг ладони о её тело, и потому, запинаясь, начал отступать, чтобы создать между ней и собой как можно больше дистанции. Мысли Минхо пустились под откос, и он сначала замедлился, а после и вовсе остановился посреди танцпола, замерев в самой гуще танцующих, которые не обращали на него совсем никакого внимания. И именно в тот момент, когда в клубе эхом раздались слова песни Arctic Monkeys, Минхо понял, что пытался сбежать вовсе не от блондинки. «И теперь я понял: возможно, я слишком занят тобой, чтобы влюбиться в кого-то другого». Минхо пытался сбежать от своих чувств, которые с момента признания Джисона пробуждались в нём всё сильнее и сильнее. Пухлые, надутые губы младшего притягивали его взгляд, будто магнит, пока тот танцевал, а миниатюрная талия Джисона ложилась в ладонях Минхо так правильно, будто созданная по его меркам. Он избегал глаз Джисона, так как чувствовал, что начинает зависеть от постоянно мерцающего там при взгляде на него блеска восхищения. А ещё потому, что Минхо понимал: если однажды ему доведётся увидеть, как этот блеск, потухнув, исчезает, — эту боль он может не пережить. И стоя там, посреди грёбаного клуба, Минхо осознал кое-что. Осознал, что наркоман внутри него, соблазнившись, подсел на новый стимулятор. Привыкнув к эффекту, который оказывало на него внимание, он не сразу понял, что пристрастился к очередному веществу, в тысячу раз крепче всех остальных: чистая, безоговорочная любовь. Нескончаемая, реальная и полностью осознанная любовь Джисона. Минхо бросился в гардероб и потребовал у женщины за стойкой свою одежду. Та, пыхтя и фыркая, вернула ему его пальто, и Минхо, даже не поблагодарив, быстро оделся и начал проталкиваться сквозь толпу к выходу. Голова кружилась, как если бы мозгу не хватало кислорода, сердце билось так странно, будто он вот-вот потеряет сознание посреди дороги, как последний идиот, — на мгновение у него проскользнула мысль, что это было бы заслуженно. Минхо попытался словить такси, но ни одна машина не останавливалась, и он, выругавшись, пнул ногой бордюр, чтобы выпустить раздражение, а затем помчался к метро. Поезд, нужный ему, чтобы доехать до квартиры, должен был прийти через двадцать минут, и ему ничего не оставалось, кроме как усесться ждать на скамейку. Обхватив голову руками, вцепившись пальцами в волосы и бесконтрольно болтая ногами, он обдумывал свои варианты, сейчас, когда оказалось, что забыть об этих чувствах с помощью первой попавшейся девушки не выйдет. Нужно было встретиться с Джисоном, в конце концов, во всём этом виноват он. Да, возможно, так он сможет с этим завязать. Услышав, как подходит поезд, Минхо поднял голову, вскочил с поразительной быстротой и влетел в вагон, запихивая билетик в глубь кармана. Расстояние от станции до квартиры он пробежал с такой скоростью, с какой не бегал никогда. Как будто Джисон тоже мог выйти погулять, и Минхо боялся разминуться с ним. Приблизившись к двери, он на мгновение замер, чтобы перевести дыхание и попытаться — безуспешно — подобрать слова. В голове стояла пустота, или, если говорить точнее, из неё не выходил образ Джисона после той самой вечеринки: тогда Минхо только уложил его в кровать, и во сне младший настолько походил на ребёнка, что хотелось лечь рядом и прижать к себе. Глаза Минхо расширились, и он медленно протянул дрожащую руку, чтобы ввести на двери код. Оказавшись в прихожей, он на автомате разулся и сбросил пальто на пол, к своим ногам, а после шагнул в гостиную, не отрывая взгляда от Джисона — тот до сих пор играл, развалившись на диване. Казалось, что прошло несколько часов, прежде чем Джисон наконец остановил игру и удивлённо поднял голову. — Ты уже дома?! — спросил он, глядя на часы. — Забыл что-нибудь? — Что ты наделал… — пробормотал Минхо. — Прости, что? Я ни слова не расслышал. — Я спросил: что ты наделал?! — повторил Минхо, начиная плакать. Джисон в шоке открыл рот. Он не мог понять, что должно было произойти, чтобы привести Минхо в такое состояние. — Что случилось, Минхо? — внезапно обеспокоенно спросил он, садясь на диване прямо. Минхо в ответ только тряс головой, его голос тонул в рыданиях. Он перенёс вес с ноги на ногу, как ребёнок, а затем сделал ещё несколько нерешительных шагов в сторону Джисона. — Минхо, что с тобой? Пожалуйста, Минхо, ответь м… Окончить предложение Джисон не успел: Минхо подлетел к нему, оседлал его колени и сквозь слёзы поцеловал, удерживая лицо младшего в своих ладонях. Это было внезапно и неожиданно. А ещё отчаянно и мокро. И когда губы Минхо без всякого предупреждения впились в его, Джисон замер, широко распахнув глаза и расставив руки в стороны. Немного придя в себя, он опустил ладони на плечи старшего и мягко отстранил его, но Минхо припал к его губам снова, начиная целовать активнее. Тогда Джисон отдёрнул голову за пределы его досягаемости, чтобы попытаться добиться объяснений. — Мин, Минхо! По… Подожди, — произнёс он и зажал лицо Минхо меж ладоней, чтобы удержать на месте. — Что… Ты пьян?! Что ты делаешь? Джисон ждал ответа, и в глазах его блестели слёзы. Он поглаживал щёки Минхо большими пальцами, чтобы успокоить и подтолкнуть открыться. Джисон ждал, не сводя с него глаз, в которых не было ни капли неприязни или осуждения. И это разбивало Минхо сердце. Слёзы хлынули с новой силой. — Пожалуйста, не отталкивай меня, Джисон. Ты нужен мне. Я абсолютно трезв, но в то же время опьянён, и я не понимаю, какого чёрта ты сделал со мной! — безудержно рыдал он. — Мне больно здесь, когда я думаю о тебе, — заявил он, указывая на сердце. — Но только этим я и занимаюсь, Джисон. Я думаю о тебе с тех пор, как той ночью ты заговорил со мной, и я не понимаю, что происходит. Я хотел потанцевать и найти себе кого-нибудь на вечер, но мог думать только о тебе. Постоянно. Блять! Джисон, когда я касался её, я видел только тебя. После твоего танца, твоего признания… Я уже так низко пал, так что просто… Пожалуйста, поцелуй меня, люби меня, потому что, хотя я всё ещё ничего не понимаю, без этого я не могу.

──────────────────────────

Fire Up The Night — New Medicine

──────────────────────────

Долгие минуты Джисон не произносил ни слова, всё также держа лицо Минхо в ладонях. Он несколько раз ошеломлённо моргнул, чтобы прийти в себя, как если бы находился посреди сна, который пытался отогнать взмахом ресниц. Сквозь слёзы, которые всё не иссякали, Минхо заметил, что блеск в глазах Джисона едва заметно мерцает, как пламя побеспокоенной сквозняком свечи, а отблеск его мыслей дрожит на ветру чувств. Не в силах больше выносить тишину, Минхо обхватил руками запястья Джисона, отнял их от своего лица и с ещё большей нежностью последний раз невинно прижался к его губам. А затем спрятал слёзы в изгибе шеи младшего, цепляясь пальцами за его широкую футболку. Зарывшись лицом в кожу Джисона между шеей и плечом, Минхо глубоко вдохнул, и его тут же окутал непередаваемый аромат. Для него это было одновременно и запахом дома, безопасности и уюта, и привкусом пока неизвестного. Он никогда не думал, что найдёт свое место здесь, в месте, таком далеком от определённости, но и таком близком. Стоило ему прикоснуться к губам Джисона, Минхо почувствовал себя так, будто его тёмный путь осветила стайка светлячков. Это походило на распустившиеся весной цветы и на осенний листопад. Минхо, которого не должны были привлекать парни, ужасно тянуло к Джисону. И нет, это вовсе не казалось открытием века — скорее, следующей логической ступенькой. Губы касались губ — и это служило таким простым, но неопровержимым доказательством. — Почему ты ничего не говоришь? — тихо шмыгнул Минхо, не осмеливаясь поднять взгляд на Джисона. Джисон не мог ответить отчасти из-за шока после такого откровения Минхо, а частично из-за недоумения. Он не понимал, что старший имеет ввиду, говоря о его признании в клубе. Его эмоции тоже были на пределе: его чувства к Минхо не угасали ни на минуту, и тот даже не подозревал, какую власть имеет над Джисоном прижавшееся к нему сейчас тело. — Я бы хотел… У меня есть пару вопросов… — заговорил Джисон. — Во-первых, что ты имеешь в виду? Что я сказал тогда, на вечеринке? — На вечеринке… — кожу опалило дыхание Минхо. Тот глубже зарылся носом в шею, и Джисон напрягся. — Ты высказал мне всё, что было у тебя на уме… и на сердце. — О. Так это было правда… — пробормотал Джисон себе под нос. Минхо нежно поцеловал его за ухом, и, когда Джисон с шумом выдохнул, принял это за одобрение. Он прижался к младшему ещё ближе, и тому пришлось зажать рот рукой, чтобы подавить удивлённый стон. — Стой, стой, стой! Минхо, посмотри на меня! Он сконцентрировался, пытаясь не реагировать на попытки Минхо, но мысленно ругал себя на чём свет стоит, чувствуя, как от действий старшего, который не слушал и продолжал свои ласки, внутри пробуждается желание. Джисон хмыкнул и скользнул рукой вверх по позвоночнику Минхо, двигаясь мягко, но уверенно. Он чувствовал, как по телу старшего пробегает дрожь, а, когда ладонь коснулась затылка, Джисон решительно запустил руку в фиолетовые пряди и потянул, заставляя Минхо отклониться назад. — Я сказал, посмотри на меня! — повторил он уже более властным голосом, встречаясь взглядом с полуприкрытыми глазами Минхо. Этот тон и применённая сила стоили ему нечеловеческих усилий. Больше всего на свете Джисону сейчас хотелось сдаться переполнявшей его нежности. Во взгляде Минхо сквозило отчаяние, и младшему пришлось, сжав зубы, сглотнуть, чтобы постараться держать себя в руках. Минхо у него на коленях заёрзал, и Джисон закрыл глаза, пытаясь не подчиниться ему в ту же секунду. — Джисон… — простонал Минхо, который держался с таким же трудом. — Только о-один вопрос… Чего ты хочешь? — спросил Джисон, открывая глаза. — Тебя, — заявил Минхо, заслужив недовольный взгляд младшего. — Джисон, я хочу тебя! Всего. Сейчас. — Т-ты вообще понимаешь, что делаешь? Джисон хотел убедиться, что Минхо чётко отдавал себе отчёт в своих действиях: вероятность того, что он может воспользоваться моментом чужой слабости была ему невыносима. Поняв ход его мыслей, Минхо вздохнул и драматично закатил глаза, а после снова обратил их на Джисона. — Я, Ли Минхо, — торжественно начал он, — пребывая в здравом уме и теле, выпив в клубе Le Faust один-единственный стакан пива, вернулся в квартиру и набросился на Хан Джисона по собственной воле, потому что я три грёбаных дня не мог думать ни о чём другом, кроме него. Поэтому сейчас, если Г-н Хан Джисон тоже этого хочет, я бы предпочёл прекратить разговоры и предаться плотским утехам, потому что, блять, я так больше не могу, но если Господин желает письменного подтверждения, то я… — О, закрой уже свой рот! — прервал его Джисон, а после припал к его губам. Ощутив долгожданное прикосновение, Минхо выдохнул. Он почувствовал, как язык Джисона находит его собственный и начинает играть с ним, легко, будто это разумеется само собой. От радости, что ему не отказали, сердце билось в экстазе, а все чувства обострились настолько, что он в любой момент мог потерять сознание. Это был парадокс: страсть и нежность сошлись в одно и то же время. Цвет желания и цвет чего-то ещё смешались и произвели на свет новую краску, мягче, и вместе с тем более яркую. Джисон наконец поддался тому, чего уже очень долго жаждало его сердце, и, когда руки Минхо забрались ему под футболку, чтобы стянуть её, он поднял белый флаг. Парень разорвал поцелуй и со вздохом откинулся на спинку дивана, поднимая руки, чтобы предоставить Минхо полную свободу делать всё, что тот захочет. Дрожащими от предвкушения пальцами Минхо провёл по обнажённой груди и животу Джисона — осторожно, будто обращаясь с хрупким произведением искусства. Ему хотелось навечно запечатлеть в своей памяти каждый вздох и стон, звучавшие для него, и вдруг, вызванные неожиданным чувством, к его глазам подступили слёзы. Заметив на лице Минхо проблеск грусти, Джисон сел прямо и снова прикоснулся к его губам своими. — Почему ты грустишь, Мин? — ласково спросил он, обвивая талию старшего руками. — Джисон, мне так жаль. Я бы так хотел помнить такие моменты, как этот… И понимать, что все их я потерял… Он не договорил: голос сошёл на болезненные нотки и утих. Джисон губами стёр слезинку с его щеки. — Я подарю тебе столько новых воспоминаний, сколько захочешь, пока старые не найдутся, Минхо, я обещаю. Ты ведь позволишь мне любить тебя? Минхо мягко кивнул, и Джисон коснулся его шеи, целуя кожу, по которой так скучал. Натыкаясь на остатки засосов, он проходился по ним ещё раз и перекрывал своими отметинами чужие. Минхо в это время пытался трясущимися руками расстегнуть собственную рубашку и уже начинал раздражаться, поэтому Джисон отбросил его руки и решительным движением рванул ткань за обе стороны, разбрасывая пуговицы по всем четырём углам. С озорной улыбкой он поднял взгляд на Минхо. Тот смотрел на него, удивлённо раскрыв рот. — Всегда мечтал так сделать! — хихикнув, признался Джисон и провёл ладонью Минхо по животу. — Обычно это ты разрываешь мою, — прибавил он, чувственно закусив губу. — Пожалуйста, делай так сколько угодно, кажется, меня это заводит. — Можешь на меня положиться, но сейчас пора переходить к делу! — предупредил он и снова увлёк Минхо в поцелуй. Их языки жадно сплетались, и Минхо наконец почувствовал в полной мере, как сильно, должно быть, скучал по нему Джисон. Тот царапал гладкую кожу у Минхо на животе, а затем вдруг опустился и сжал сквозь одежду его член, вырывая из старшего хриплый стон. Умелым движением Джисон поменял их позиции: Минхо оказался на другой стороне дивана, а младший уселся на него сверху, расстегнул чужие штаны и обхватил пальцами его длину, начиная почти нестерпимо медленно поглаживать. Он мазнул языком по губам Минхо и коротко втянул в себя его нижнюю губу, а затем полностью отстранился. — Презерватив! — задыхаясь, велел он. Минхо сунул руку в задний карман брюк и выудил оттуда три квадратика, до сих пор скреплённых между собой. Он оторвал один и протянул Джисону, а остальные отбросил куда-то в сторону. — Вот она, моя любимая шлюшка! — ухмыльнулся Джисон. Минхо издал возбуждённый стон, его член запульсировал в руке Джисона, и улыбка того поползла ещё шире. — О-оу? Ли Минхо нравится, когда его унижают? — Заткнись! — рявкнул тот. — С большим удовольствием! — Джисон подмигнул и, соскользнув с Минхо, встал на колени меж его ног, попутно разрывая упаковку презерватива. Он схватил Минхо за бёдра и притянул ближе к краю дивана, а после попросил приподняться, чтобы снять с него штаны и бельё. Затем, поцеловав маленький шрам около пупка старшего, быстро раскатал латекс по напряжённому члену Минхо и несколько раз провёл языком по головке. Джисон поднял свой обворожительный взгляд, посмотрел чуть вправо от Минхо и взял его орган в рот. Наблюдая за тем, как Джисон заглатывает его, Минхо сжал в кулаке несколько каштановых прядей и откинул голову назад в неприкрытом стоне. Тепло рта вокруг его члена казалось восхитительным, а язык, который жадно всасывал и облизывал длину, заставлял ресницы трепетать от бесконечных стонов. Минхо приходилось держаться изо всех сил, чтобы не начать толкаться бёдрами и трахать рот Джисона. Потому что именно в этот момент Минхо понял, что младший отличается от всех, с кем он спал до этого. Почувствовал, что это даже звучит неправильно, что секс с Джисоном не должен быть таким и что он несёт в себе что-то большее — что-то, чему пока он не мог дать названия. Находясь в этой ужасно эротической позиции: Джисон на коленях между его ног, отсасывает и дарит самые восхитительные ощущения из всех возможных — Минхо неожиданно почувствовал укол вины, когда до кульминации оставалось совсем немного. Ему показалось, что он унижает, оскверняет Джисона, и скоро это чувство стало для него невыносимым. — Я... мх… Джисон, — взмолился он, почёсывая младшего под подбородком, чтобы показать своё смятение. — Пожалуйста, ст… а-ах! Джисон ещё раз полностью заглотил его длину до основания, — Минхо не сдержал приглушённый вскрик, — а затем отстранился и стал слушать, что хотел сказать старший. — Поцелуй меня, — проскулил Минхо, притягивая Джисона к себе. — Будь со мной наравне, пускай сегодня тебе достанется всё удовольствие, я… — Тогда пойдём, — выдохнул Джисон ему в губы. Минхо бойко кивнул, а младший поднялся на ноги и протянул ему руку. Старший проследовал за ним в комнату Джисона — их комнату, — чувствуя себя слегка некомфортно от того, что из них двоих полностью обнажён был только он. Джисон заметил смущение Минхо и толкнул его на кровать, а сам остался стоять и неторопливо снял оставшуюся одежду. — Никогда не стесняйся находиться передо мной без одежды! — произнёс Джисон, оседлав его бёдра. — В моих глазах ты самый красивый человек на планете, — прибавил он и провёл рукой по торсу старшего. — Хочешь увидеть, что ты делаешь со мной? — наконец спросил он и прижался к губам Минхо. Тот утвердительно простонал в поцелуй, а почувствовав, как Джисон переводит их в сидячее положение, ухватился за его шею. Младший разорвал поцелуй и под изумлённым взглядом Минхо улёгся на спину рядом с ним. — Посмотри на меня, Минхо, посмотри, что ты со мной творишь, — довольно промурлыкал Джисон, прикрыв глаза и проводя руками по своему телу. — А когда больше не сможешь сдерживаться, знай, что можешь делать со мной всё, что захочешь, — простонал он. Минхо почувствовал, как член его неконтролируемо пульсирует, а жжение внизу живота становится всё сильнее. Не сводя с него глаз, Джисон слегка раздвинул ноги, открыв взгляду свою эрекцию, и, на выдохе произнося имя Минхо, опустил руку ещё ниже. От развернувшейся перед ним сцены Минхо покраснел, как напуганный девственник, а после до боли стиснул простынь в кулаках, стоило Джисону со стоном обвести пальцем своё колечко мышц, а затем протолкнуть эти же пальцы внутрь себя. Один за одним. Минхо больше не мог выносить этого, и потому робко обхватил ладонью напряжённый член Джисона и осторожно погладил, вырывая из младшего высокий вскрик. Пальцами Минхо ощущал, как бешено бьётся его сердце, и его переполняла гордость за то, что именно он вызывал у Джисона такую реакцию. — А-ах… Мин-хо, хм-м, — стонал младший, а движения Минхо становились всё быстрее и увереннее. — Ах! Да… Джисон только что задел простату кончиками пальцев, вызывая до боли приятное ощущение, но угол не позволял ему касаться той точки так часто, как хотелось, и он разочарованно простонал. Находясь на грани слёз, не в силах сейчас довести до грани себя сам, он обратил затуманенный взгляд к Минхо, который не дыша следил за ним. — Мин, я… Не хочу один, не могу, а-ах, — простонал он, стоило старшему крепче сжать пальцами его головку. — Мин, войди, я… пожалуйста, заполни меня. Минхо позволил желанию овладеть собой и тут же очутился сверху. Он двигался с непривычной для него пылкостью: быстро, немного неуклюже, а порой нерешительно. Джисон умолял снова, отчаянно цепляясь руками за мускулистые бёдра старшего, призывал его к действию. И Минхо наконец удовлетворил его просьбу, и вместе с тем из его головы испарились все мысли. Джисон сжимается вокруг его члена, такой тёплый и узкий. Воздух наполняют эротичные стоны Джисона, и сердце Минхо в груди обрушивается куда-то вниз. Ногти Джисона впиваются ему в кожу, рот и язык Минхо на солоноватой коже… Минхо толкался бёдрами в том ритме, какого требовало их обоюдное желание, и видел, как перед глазами пляшет свет и рассыпается яркими пятнами, будто в калейдоскопе. Когда он впервые коснулся чувствительного места Джисона, крик младшего практически свёл его с ума. Он делал это снова и снова, гордясь, что ему выпала честь стать орудием, которое помогает младшему утонуть в наслаждении. А когда они одновременно кончили, наполняя комнату какофонией звуков, Минхо подумал, что только что испытал лучший оргазм за свою недолгую, оставшуюся в памяти жизнь. Он вышел, как можно осторожнее, снял презерватив и швырнул его в мусорку около кровати, а после вернулся ко всё ещё лежавшему в оцепенении Джисону. Пользуясь случаем, Минхо вытер следы его удовольствия салфеткой, взятой с прикроватного столика, а затем тоже лёг, и вскоре они оба мирно задремали, прижавшись друг к другу. Минхо только что испытал озарение, самый мощный кайф в своей наркоманской жизни, и понимал, что после такой дозы у него навсегда отпало желание слезать с вещества по имени Джисон.

──────────────────────────

On My Own — Ashes Remain

──────────────────────────

Когда на рассвете Минхо начал постепенно просыпаться, он не сразу понял, почему лежит здесь. Он плавно повернул на подушке голову, тут же замечая в полумраке комнаты человека, лежавшего рядом, и едва заметно покраснел. Минхо, скорей, догадался, чем разглядел, что Джисон крепко спал, дыша ровно и спокойно, и не смог сдержать улыбки. Младший лежал на животе, обхватив руками подушку, сползшее одеяло открывало его спину. Он был повёрнут лицом к Минхо, прижатая к наволочке щека казалась ещё более округлой, а приоткрытые губы вынужденно скривились, несколько в беспорядке разбросанных каштановых прядей ласкали его открытый лоб и скулу. Минхо неподвижно любовался им, будто находясь в художественном музее. Декабрьское утро выдалось зябким, прохладно было даже дома, но, тихо вставая с кровати, Минхо совсем не мёрз — не давало поселившееся в сердце тепло. Он натянул на Джисона одеяло, и тот довольно вздохнул, крепче обнимая свою подушку. Затем, всё так же обнажённый и с ощущением лёгкого головокружения, Минхо на цыпочках вышел из комнаты, чтобы принять душ и одеться. В тот день он покинул квартиру рано, сразу после завтрака. Он планировал со многим разобраться, так как сейчас, на этом жизненном этапе, после всего дерьма, что он натворил, думая, что поступает правильно, уверенно смотреть в их будущее казалось ему невозможным. Из-за того, скольких он заставил страдать, из-за того, как безответственно и бесчестно он поступал, Минхо пока не был готов встретиться со своими чувствами лицом к лицу. И ещё меньше он был готов встретиться с Джисоном, так как рассудил, что, если решит сейчас побыть эгоистом, то лишь привнесёт хаос и боль в его и так неспокойную жизнь. Два дня. Ровно столько отвёл себе Минхо. Два коротких дня, чтобы всё расставить по местам, чтобы вернуть свою жизнь в нормальное русло. Два бесконечно долгих дня, чтобы искупить вину, начать с чистого листа, простить самого себя и вернуться на круги своя, чтобы наконец по-настоящему заслужить всё, что готов был дать ему Джисон и на что Минхо смел робко надеяться. Тогда Минхо, однако, не знал, что с этой последней задачей он уже справился. Минхо вступил на путь, который должен был привести его к началу совершенно новой, достойной жизни, а солнце тем временем продолжало медленно всходить над горизонтом. И когда его первые лучи проникли в окно и растормошили не подозревавшего обо всём этом Джисона, тот тоже очнулся ото сна. Не отрываясь от подушки, он зевнул и ощупал кровать рядом с собой, но, когда его пальцы встретили только холод и пустоту, резко поднял голову. Держа один глаз закрытым, чтобы не ослепнуть, Джисон осмотрелся, убедился, что Минхо здесь не было, и обиженно надулся. Минхо в это время выходил из парикмахерской со своим родным каштановым цветом волос. Он принял решение остепениться, и начать нужно было с причёски. Он должен был уничтожить следы этого нелепого и по-детски смешного акта неповиновения, который тогда казался ему ужасно весёлым, хотя на деле напоминал, скорее, запоздалый кризис переходного возраста. Пока он сидел в салоне и возвращал себе серьёзный внешний вид, его телефон звонил несколько раз. Минхо сбрасывал трубку. Пока нет, не сейчас, ещё слишком рано. Он долгие минуты теребил телефон в руках, не решаясь сделать то, что был должен. Парикмахер заметил странное поведение клиента и, очевидно, приняв его за неверного партнёра, которого теперь мучает совесть, простодушно вставил: «Иногда единственный выход — это быть честным и извиниться. Да, тяжело, но это к лучшему.» — и это прозвучало как призыв. Минхо словил в зеркале его взгляд, смущённо пробормотал искреннее «спасибо» и наконец отправил это грёбаное сообщение своей сестре.

Я знаю, что ты вернулась.

Я бы хотел извиниться.

Можем мы встретиться?

Пошло-поехало! Ты обнаружил, что у тебя всё-таки есть совесть? Или кто-то просто выбил из тебя всю дурь? Давно пора.

Ничего такого, просто…

пожалуйста, давай встретимся!

Сегодня!

Ладно, я сброшу тебе свой адрес. К дому Миён Минхо приблизился с ощущением тревоги в животе. Его младшая сестра прилетела домой, чтобы провести сезон праздников со своими друзьями, которые всё ещё учились в Южной Корее. Он узнал об этом пару недель назад от Чанбина, чья сестра была близкой подругой Миён и с нетерпением ждала их встречи. Как только он нажал на кнопку дверного звонка, ему пришлось приложить все усилия, чтобы не развернуться и не удрать прочь, но он всё же сдержался и наконец встретился с девушкой лицом к лицу. Он уже видел её на фотографии, однако узнал бы и без этого: сестра, с её пронзительным взглядом и таким же аккуратным носом, невероятно походила на него. — Ты наконец-то понял, что превратился в мудака? — в качестве приветствия спросила она, сощурив глаза. — Эй! Я всё ещё старше тебя, проявляй уважение! — парировал он, и девушка щёлкнула языком. — Вся твоя память не насчитывает даже трёх месяцев. Теперь это, скорее, ты вчера родился! Минхо пробормотал что-то неразборчивое. Он держался, чтобы со злости не осыпать сестру оскорблениями, в голове уже крутились всевозможные ругательства, хотя на самом деле он так не считал. — Шевели своей плоской задницей и заходи, Минхо, — вздохнула она, не получив ожидаемых грубых возражений. Девушка отошла в сторону, пропуская Минхо, затем закрыла за ним дверь, забрала пальто и усадила его на диван. Потом ненадолго исчезла на кухне и вернулась уже с двумя дымящимися чашками горячего шоколада. — У меня аллергия на лактозу, — заявил Минхо. — Во-первых, ты называешь это «непереносимостью», и потом, ты думаешь я тупая? Конечно, у моего брата непереносимость лактозы — это овсяное молоко. Ты та ещё заноза в заднице, но я не преследую цель убить тебя и выставить это как несчастный случай. — Ты не была бы первой… Миён вздрогнула от этой отсылки Минхо на произошедшую аварию, но ничего не сказала — ждала, когда брат продолжит. — Знаешь, в тот день я, как и все вы, тоже потерял всё. Даже если не знаю, что, всё равно потерял. Я чувствовал себя пришельцем, который приземлился сюда по ошибке и был вынужден проживать чужую жизнь, — он втянул носом воздух, глядя на чашку с шоколадным напитком в своих ладонях. — Я облажался, Миён, прости. Не то, чтобы это оправдывало моё поведение, но я хотел по крайней мере сказать тебе, что мне жаль… и что ты наверняка замечательная сестра, пускай я этого и не помню… — Самая красивая, — подсказала она. — Да, ты права… Стоп, что? — воскликнул Минхо, возмущённо глядя на сестру. — Я тут вообще-то пытаюсь быть серьёзным! — Я знаю, я даже больше на тебя не злюсь! — сказала она, притягивая его к себе. И Минхо ответил на объятья, искренне радуясь, что смог перед ней извиниться. Теперь, когда он мог обнимать её, на душе стало чуточку лучше, будто первый шаг на пути воссоединения со своим прошлым уже был сделан. Будто Минхо копался в забытой на чердаке коробке, полной старых безделушек, вызывавших ностальгию. — Но ты должен признать, что я самая красивая! — Только потому, что ты похожа на меня. В тебе изначально ни капли индивидуальности! — подразнил он в ответ. Они разом хихикнули и ещё какое-то время сидели обнявшись, но в конце концов отстранились, чтобы допить свой шоколад. Когда сестра спросила, почему он изменил свои взгляды, Минхо рассказал ей, о том, как заставлял Джисона страдать, о своих распутных вечерах, о связях на одну ночь, о их ссоре, о критике в прессе, о том, как пытался покончить со всем этим… как тогда Джисон спас ему жизнь, однако он всё ещё продолжал творить херню, несмотря на их перемирие, хотя что-то в нём поменялось уже тогда. Он вспомнил поход в клуб, признание Джисона и что почувствовал в тот момент… Он описал всё за исключением прошлой ночи — этот момент он хотел сохранить для себя одного. — Боже мой, Минхо! Джисон всегда говорил, что между вами всё хорошо, когда бы я ему ни позвонила! Ты… ты?.. — спросила она, жестикулируя руками. — Ты… что? — Минхо вздохнул. — А теперь, ты… — Люблю его? Да, кажется, да. Если любить значит бояться потерять человека и невозможность его забыть, то да, дело обстоит именно так. И вот почему я хочу сначала расставить всё по местам, потому что на данный момент я его не заслуживаю. Как только он произнёс эти слова, телефон в его кармане снова завибрировал, а на экране высветилось фото Джисона. Минхо смотрел на изображение до тех пор, пока дисплей снова не потух. Вибрация пошла ещё раз, снова и снова отображая всё ту же улыбающуюся фотографию, и Минхо уже был готов расплакаться от боли в сердце. В центре уведомлений всплыли пропущенный звонок и голосовое сообщение, присоединяясь к нескольким более ранним. Двадцать шесть непринятых звонков. Ровно столько, сколько лет своей жизни он забыл. — Почему не поднимешь? — мягко спросила его сестра. — Не сейчас, Миён. Есть ещё последнее дело, которое мне надо решить завтра до того, как… ну, ты поняла. Могу я одолжить на сегодня твой диван? — спросил он, состроив щенячьи глазки. На следующий день в районе обеда Минхо провёл Миён до ближайшей станции, ещё раз обнял её напоследок, и та уехала на встречу с друзьями. А он зашагал по улицам Сеула к месту своего назначения: к больнице. Там он запросил полное медицинское обследование, включая скрининговый тест на всевозможные ИППП. Потому что сейчас его самым большим страхом стало то, что вселенная решила наказать его за легкомысленное, а порой рисковое поведение. Что ему осталось недолго, или же его жизнь стала бессмысленной и невыносимой из-за какой-нибудь неизлечимой и смертельной болезни. Он сменял тусовку за тусовкой, партнёршу за партнёршей и не всегда в самых гигиеничных условиях и обстоятельствах. И пускай Минхо всегда использовал необходимую защиту, он всё же хотел убедиться, что ни в коем случае не подвергнет опасности здоровье Джисона. Потому что в таком случае он ни за что не смог бы себя простить. Потому что такой исход казался ему мучительнее собственной смерти. Медсестра, бравшая у Минхо кровь, похвалила его за инициативность, назвав его поступок очаровательным и достойным похвалы, но он лишь всё сильнее чувствовал себя виноватым и всё сильнее стрессовал, пока ждал результаты. Он не собирался идти домой, пока всё не будет досконально обследовано, а он сам не будет уверен на все сто. Поэтому он прождал несколько часов, сидя на жёлтом деревянном стуле и тряся ногами от мучительной неизвестности. Лаборатория была переполнена из-за ходившего вируса, и потому в первую очередь рассматривались анализы по запросам врачей-ординаторов. — Ли Минхо? — раздался голос медсестры, и Минхо вскочил с места. Она улыбнулась, провела его в кабинку, чтобы обеспечить конфиденциальность разговора, и вручила ему конверт с результатами. — У вас всё в порядке, Г-н Ли, никаких серьёзных заболеваний, никаких ЗППП, нет даже Ковида! Печень тоже в отличном состоянии, — она рассмеялась, так как Минхо настаивал проверить его на рак, — но, раз вы так боитесь, уменьшите потребление алкоголя! — О, Боже… Можете на меня положиться, больше никакой ерунды, — немного смущённо заверил он. — Спасибо, доктор! Выходя их больницы с конвертом под мышкой, Минхо старался держаться как можно спокойнее, но приблизившись к дверям на улицу, бросился бежать со всех ног. Ему хотелось быстрее вернуться к Джисону, наконец открыть свои чувства, которые до этого момента он отрицал. Уже на бегу он нажал на имя Джисона в контактах и поднёс телефон к уху. Минхо не терпелось услышать его голос и сообщить, что он уже в пути. И всего в двух кварталах от квартиры его звонок был переадресован на голосовую почту. — Йоу! Это Джисон, пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала. — Джисон, это я, я скоро буду здесь! — задыхаясь, произнёс он. — Через 5… 4… 3… 2… 1. Он повесил трубку и начал набирать код от двери, затем ворвался в квартиру, поспешно сбросил обувь и бросил свой конверт где-то в прихожей. — Это я, я дома… — заявил он, с трудом переводя дыхание. Он взял короткую передышку, упершись ладонями в колени и выдыхая через рот, но, когда спустя несколько долгих секунд ему никто не ответил, он объявил о своём приходе снова, на этот раз громче. — Джисон! Я дома! В ответ ему раздалась только тишина.

──────────────────────────

The End is Not the Answer — Three Days Grace

──────────────────────────

Минхо? Где ты? Я не нашёл тебя, когда проснулся. Это опять я… Во сколько ты планируешь вернуться? Минхо, пожалуйста, ответь, я волнуюсь. Перезвони мне… Скажи, что всё нормально. Хорошо, я понял… пока. Минхо слушал его голосовые сообщения, и в желудке постепенно образовывался ком, а тело начинало трястись. Последнее сообщение, которое он получил вчера у сестры, беспокоило его больше всего. На нём голос Джисона звучал атональным, будто лишённым эмоций. С очень плохим предчувствием внутри Минхо убрал телефон и влетел в квартиру. Поскользнувшись и едва не упав в коридоре из-за носков, он приблизился к комнате Джисона, не зная, чего ожидать. Минхо постучал в дверь, но изнутри никто не ответил, поэтому он просто вошёл — и тут же содрогнулся при виде незаправленной кровати и голых стен, на которых раньше красовались постеры и снимки. Заглянув в примыкающую к комнате ванную, он обнаружил, что в стаканчике на краю раковины больше не было зубной щётки. Он вернулся в спальню и протянул дрожащую руку к одной из панелей шкафа, стоявшего у двери. По щекам Минхо заструились слёзы, когда он понял, что тот был пуст. Он выхватил из кармана джинсов мобильник и несколько раз попытался дозвониться до Джисона, но его неизменно перенаправляли на голосовую почту. Он ещё какое-то время бродил по пустой комнате, блуждая вокруг потерянным взглядом, а потом бесцельно побрёл на кухню. Голова отказывалась работать, перед глазами всё плыло. Вялыми движениями, он рефлекторно поднял лежавший на столе голубой конверт, и стоило ему узнать на нём почерк Джисона, как руки затряслись с новой силой. Он вынул и с трудом развернул письмо, едва не порвав бумагу из-за неконтролируемых спазмов, и пробежал послание глазами. Слёзы капали на листок, и чернила расплывались, образуя синие кляксы — крохотные грозовые капли, которые ложились рядом со следами предыдущей грозы. И Минхо рухнул на пол, как сломанная кукла, не выпуская из пальцев письмо. И если до этого он ещё отдавал себе отчёт в том, что происходит, его сознание окончательно отключилось, пока он читал адресованные ему слова. Минхо, я постоянно звонил тебе, но ты не взял трубку. Неужели это было так сложно? Сказать, что я тебе не нужен, что ты сожалеешь о том, что произошло? Минхо, я сбился со счёту, сколько раз набирал тебя, цепляясь за мысль, что, может быть, ты любил меня, может быть, я что-то значил. Я днями, неделями, месяцами пытался починить своё сердце, упорно собирал его по кусочкам, потому что хотел построить всё заново. Ради себя, но в особенности, ради тебя. Я был готов прождать тебя всю эту жизнь и всю последующую, если бы понадобилось. Мне всё это время удавалось поддерживать жизнь в своём страдающем сердце, да, слезами и жертвами, но я держался, я ждал… Я был готов оставить тебя, пускай и против своей воли, если бы ты этого захотел. Если бы ты только знал, как счастлив я был, когда ты умолял любить тебя и говорил, что без меня не можешь, когда я впервые за шесть месяцев целовал твои губы, когда я чувствовал, как сильно и как быстро бьётся твое сердце… И если бы ты только знал, как мучительно было просыпаться одному среди холодных простыней, которые видели, как я любил тебя и отдавал тебе всего себя, без остатка. Всего и без остатка, Минхо! И мою любовь к тебе, и надежду, что мы сможем всё исправить. Поэтому той ночью я вложил в твои ладони обломки своего сердца, ведь ты — единственный, кто мог их починить, единственный, кто мог расплавить золото и скрепить кусочки вместе, сделав их ещё красивее. Но когда я проснулся в постели один, а ты игнорировал все мои звонки, я понял, что стал всего лишь очередной одноразовой интрижкой в списке твоих достижений. Когда я понял, что ты обратил мою любовь к тебе в слабость, что воспользовался моими чувствами ради одной ночи, мне осталась только пыль от собственного сердца, которое ты раздавил, добил своими руками. Я совершил ошибку, когда поверил, что ты сможешь всё восстановить десятком, сотней, возможно, тысячей слов… но ты разрушил всё своим молчанием. Я уезжаю, Минхо. В скором времени, но ты меня больше не увидишь. Я взял билет за границу в один конец. Мне невыносимо находиться здесь, где всё напоминает мне о том, что я навечно потерял. Прощай, Минхо. Д. Боль была тупой. Мелкие трещинки, накопившиеся внутри Минхо, сейчас превратились в пропасти, океанические желоба, глубже самой Марианской впадины. Сознание притупилось, и лишь один вопрос смутно всплывал где-то на его кромке: правда ли он до сих пор существует, или он уже развеян по миру четырьмя ветрами, унесён течениями. Боль была безмолвной и сухой. Слёз больше не осталось, и ничто не мешало ему утонуть в море вины, куда утягивало невысказанное. Не хватало ни слёз, чтобы спастись, ни слов, чтобы описать это чувство. Такая боль считается самой ужасной: она настолько сильна, что перевешивает физические ощущения, и не оставляет никаких точек опоры. Такая боль может свести человека с ума, если испытывать её слишком долго. В ней нет ни криков, ни слёз, ни физических мучений. Минхо почувствовал, как тело начинает двигаться само по себе, и не пытался ни контролировать, ни остановить его. Всё, чего ему хотелось, — потерять сознание, но боль бы не позволила. Ноги привели его в комнату Джисона, и он опустился на кровать, зарывшись головой в подушку. Её запах говорил ему только одно: Джисона здесь больше нет. Следы его пребывания исчезли — все до одного — вместе с его ароматом, которого совсем не осталось в мятых простынях. Титаническим усилием — Минхо уже казалось, что он постепенно обращается в камень — он набрал номер Джисона и поднёс телефон к уху. На этот раз ему ответила только автоматическая голосовая почта: похоже, теперь даже голос Джисона исчез навсегда, будто никогда и не было. Минхо оставил сообщение, сказав, что произошла ошибка, что Джисон должен вернуться, что он ждёт его. Повесив трубку, он улёгся обратно на кровать, вцепился в подушку и, прежде чем отключиться, успел подумать только об одном. Завтра ты заплачешь снова. Но назавтра слёз всё так же не находилось. Только мерный стук раненого сердца разбавлял воцарившуюся в квартире тишину. И именно тогда Минхо осознал, что всё это время его жизнь не стояла на месте только благодаря Джисону. Из-за амнезии он потерял своё прошлое, а без прошлого нет и будущего. Жизнь Минхо застряла в настоящем дне, и единственной стабильностью в этой мимолётности был Джисон. Джисон, который находился с ним изо дня в день и ни разу его не подвёл. Движимый болью, Минхо набирал его снова и снова, часами напролёт, и с каждым звонком неизменно оставлял сообщение. Он был уничтожен, не способен плакать, но всё ещё мог мучить себя, гадая, слушает ли Джисон его сообщения, удаляет ли их одно за другим. На очередном звонке его психологической пытке пришёл конец. «Голосовая почта абонента больше не может получать сообщения, пожалуйста, перезвоните позже.» Ещё одна ночь прошла без сновидений, не принося облегчения. В ней он встречал Гипноса так, будто это был Танатос: вяло, в тайной надежде, что боль утихнет и что смерть сжалится над ним. Но не было пощады одиноким и разбитым сердцам. А проснувшись на рассвете второго, или, пожалуй, уже третьего дня без него, Минхо решил, что это его наказание, ответный удар Вселенной. Это она сначала позволила ему взобраться как можно выше, а затем столкнула с обрыва, дав лишь мельком увидеть, чего он мог бы достичь, будь он хорошим человеком. Когда боль стала слишком невыносимой, Минхо вдруг столкнулся с удивительным феноменом и узнал, каково это, выпадать из времени. Ему казалось, что пустота внутри начинает брать над ним верх и постепенно поглощает его с головой. Боль и опустошение поселились в его сердце настолько прочно, что у Минхо появлялось странное ощущение, что он находится в вакууме, что роли поменялись, а он так и остался в своей временно́й слепоте, не замечая, что время проходит. Со временем боль постепенно отступила, сменяясь неприятным оцепенением, как если бы кровь снова начала циркулировать нормально. И это чувство казалось Минхо невыносимым: он привык к своей пустоте. И потому, когда пылающее солнце зашло и забрало с собой единственный свет, Минхо приполз к кухонному шкафчику в поисках всевозможных бутылок. Он пил всю ночь напролёт, положившись на то, что — только с виду — тёплые объятья спиртного облегчат морскую болезнь сердца и успокоят шторм в душе. А когда подошедшая к концу бутылка водки сломала перламутровую раковину, Минхо наконец заплакал. Сначала негромко, потом сильно, неистово и исступлённо. Он должен был найти, кого винить. И в списке кандидатов он был один. Тогда Минхо, пошатываясь, побрёл в ванную, где оперся о край раковины, чтобы не восстановить равновесие, и поднял глаза. Из зеркала на него смотрело лицо с покрасневшими глазами, бледной кожей и переливающимися дорожками слёз на щеках. Минхо не выдержал: откинул голову назад и громко рассмеялся, а затем, снова встречаясь взглядом со самим собой, сделал неуклюжий шаг назад. — Теперь ты плачешь? — с обречённой ухмылкой спросил он своё отражение, — Не стесняйся, Минхо, плачь! Ты способен только всё портить. И у тебя ещё хватало наглости на что-то надеяться? — спросил он и подождал, как будто отражение могло ему ответить. — Ты не заслуживаешь никаких надежд, твои руки уничтожают всё, к чему прикасаются! Ты уничтожил Джисона! — теперь он кричал. — Ты разрушил всё, чем дорожил, потому что ты сраное ничтожество! Это всё ты виноват! Он схватил стоявший на краю раковины стакан и яростно швырнул его в своё отражение. Зеркало треснуло и изображение Минхо размножилось, разлетаясь по новым фацетам. — Ты виноват, так что плачь, Минхо! — прибавил он и рухнул на плитку около душевой кабины. Руки безвольно упали рядом с ним на холодный пол, а пальцев коснулся твёрдый пластик брошенного стакана. Он оттолкнул его в сторону, но изнутри что-то со звоном выпало. Минхо пошарил по полу рукой, пока предмет не оказался у него в руке, и слёзы хлынули из глаз с новой силой. Он поднёс сжатый кулак к груди, издавая болезненный всхлип, а затем с неожиданной нежностью раскрыл ладонь и ласково очертил пальцами кромку лежащего на ней серебряного кольца. Затем дрожащая рука переместилась к его шее, хватаясь за спрятанную под одежду цепочку, сорвала её и поднесла к лежавшему в ладони кольцу Джисона. Какое-то время он просто смотрел на подвеску, которую снимал только на время походов в клуб. На кольцо, которое всё это время скрыто висело на цепочке рядом с сердцем. Кольцо, от которого он якобы избавился ещё несколько месяцев назад, хотя на самом деле так и не смог с ним попрощаться. И сейчас, видя, как кольцо нашло свою вторую половинку и теперь близнецы лежат в его ладони бок о бок, Минхо выплакал все оставшиеся в теле слёзы. А, когда перед глазами пронеслась вспышка яркого света, он без сознания обрушился на холодный пол ванной. Минхо смотрел на два кольца в своей руке, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. Он осторожно уложил их обратно в чёрную бархатную коробочку, затем убрал её во внутренний карман своего пальто и бросился темноволосому парню на шею. — Спасибо, Хёнджин, они прекрасны! Если он скажет «да», ты будешь просто обязан создать нам свадебные кольца! Брюнет рассмеялся, разомкнул объятья и сжал его за плечи. — Как будто Джисон сможет отказаться выйти за тебя! Минхо нахмурился. Мир вокруг начал рябить, и он непонимающе взглянул на Хёнджина. Губы того шевелились, но никакого звука не шло. — Что? — переспросил он. — Я говорю: время пришло, опускать руки — не выход, — произнёс Хёнджин и толкнул его в разверзшуюся под ногами бездну. Минхо в панике очнулся на полу. В висках пульсировала головная боль.

──────────────────────────

The End is Where We Begin — Thousand Foot Krutch

──────────────────────────

Очнувшись, Минхо сразу же пожалел, что ночью пил. Ему пришлось проглотить две таблетки обезболивающего, найденного в одном из кухонных шкафчиков, и запить большим стаканом воды. Стоило ему начать размышлять о странном сне, разбудившем его, как головная боль усилилась, и он на секунду потерял равновесие. Не выпуская из рук стакан, он ухватился за край столешницы, чтобы не упасть: в глазах помутнело, а в правом ухе раздался пронзительный звон. Минхо поморщился. Стакан воды внезапно выскользнул из пальцев и разбился, разлетаясь по всей кухне брызгами воды и острыми осколками. Комната вокруг него плыла, вызывая тошноту, и Минхо поднёс руки к вискам. Ему показалось что квартира, наполнилась смехом, доносившимся у него прямо из-за спины. Минхо обернулся и изумлённо распахнул глаза. — Да ну, Минхо-о-о! — протянул тот, кто смеялся, мило дуя губы. Минхо не мог понять, почему Джисон стоял здесь в своём кремовом худи слишком большого размера. Он сделал нерешительный шаг вперёд, протянул к нему руку и только собирался заговорить, как вдруг до него донёсся собственный голос. — Нет, мы не будем готовить панкейки на ужин! — Но ты обещал, — нахмурился Джисон. — Тогда завтра на завтрак… Минхо обвил руками талию Джисона и легонько чмокнул его в нос. На губах младшего расцвела самая красивая в жизни Минхо улыбка, и он нежно коснулся его губ своими. — И что тогда на ужин? — спросил Джисон. — Ты, конечно же! — парировал Минхо, а младший расхохотался и уткнулся ему в шею. Минхо задыхался, сердце сжимало тисками. Прижав руку к груди, он наклонился вперёд, пытаясь перевести дыхание. Затем, неровной походкой, направился в гостиную, даже не пытаясь переступать через осколки босыми ногами: ему нужно было сесть, пока он не упал. — Ой, ты поранился! — взволнованно воскликнул голос Джисона. — Не паникуй! Это всего лишь порез от бумаги, дорогой! Сцена, представшая перед глазами Минхо, сначала расплылась, а потом резко сменилась менее приятной. — Перевязывайся сам! Не надо было меня трогать. Я бы не толкнул тебя, а ты не подвернул бы лодыжку, пока падал! Я уже говорил тебе держаться от меня подальше! Минхо швырнул аптечку на пол рядом с Джисоном и бросил его разбираться с ногой самому, хлопнув дверью и запершись в своей комнате. Снова и снова. Они сменялись стремительно. От эпизода к эпизоду. Так быстро, что Минхо с большим трудом удавалось вздохнуть, как если бы он тонул и изо всех сил пытался держать голову над бушующей водой. Джисон притащил бинты и антисептик и обработал маленькую ранку со слезами на глазах, отчего Минхо рассмеялся и легко ущипнул его за щёку. — Почему ты такой милый, когда такой? — спросил он. — Прекрати, порезы бумагой всегда ужасно болят! — плакал Джисон. — Не знаю, что на меня нашло, я сегодня такой эмоциональный, — прибавил он. — Это всё потому, что ты работаешь над своей демкой уже три дня напролёт, — притворно отчитал его Минхо. Воспоминания ударяли по Минхо с полной силой, без предупреждений сменяя друг друга, и каждое последующее оставляло его во всё большей растерянности. Моменты до аварии возрождались и перемешивались с более недавними. Услышав подле себя плач, Минхо вздрогнул. Его глаза в ужасе расширились, потому что этот эпизод он не забыл. Джисон сидел на диване весь в слезах, крепко прижимая к груди гитару. Столик и пол были усыпаны его нотами с сочинениями. — Блять, как же ты достал со своими сраными песнями, почему в этой квартире не может хоть недолго побыть тихо-мирно? — Но… Минхо, я… — Чёрт, я очень поздно вернулся домой, у меня до сих пор похмелье, и ты будишь меня своей музыкой! Как я должен с этим мириться? Разве я не говорил, что мне это мешает? — Тебе это нравилось! — рыдал Джисон. — Что ж, какая жалость, я этого не помню. Минхо осознал, как отвратительно относился к Джисону, и его затрясло. Он поднёс дрожащую руку ко рту, чтобы сдержать крик боли. — Что готовишь? — спросил Джисон, нежно обнимая его со спины. — И мне теперь есть нельзя? — выплюнул Минхо. — Заткнись уже, ради всего святого! — не выдержал Джисон, размахивая перед собой кухонным ножом. Джисон поднёс ко рту дрожащие руки, глаза его наполнились слезами. Минхо стоял на коленях в их гостиной, озарённой свечами и украшенной сотнями бледно-розовых пионов, и выглядел ужасно красивым. — Ты станешь моей же… моим мужем?! Джисон сквозь слёзы рассмеялся над этой оговоркой. Нещадно краснея, Минхо открыл коробочку с двумя серебряными кольцами. Он стыдился того, что потерял хладнокровие в такой важный момент, и Джисон счёл это очаровательным. — Твоим мужем или женой! Кем захочешь, Минхо, да, я согласен! — ответил он и бросился Минхо на шею, чтобы поцеловать. — Твой Минхо мёртв, как и его любовь! Я его убил. Ты должен вбить это себе в голову как можно скорее и наконец оставить меня в покое! — Ты прав… Минхо мёртв, так что это мне больше не понадобится! — произнёс Джисон и резко швырнул ему в грудь своё обручальное кольцо. Минхо кричал от боли и ударял себя кулаком в грудь сквозь хлеставшие слёзы. Хранить такие прекрасные воспоминания вперемешку со всеми ужасами, что он делал и говорил, было невыносимо. Каждый возвращавшийся момент, который хотелось лелеять и оберегать, тут же раскалывался, как кристалл, о сюжет, созданный им с нуля. И, сталкиваясь, эти два вида воспоминаний противостояли друг другу: не было радости, которую не омрачало бы клеймо уродства. Минхо, шатаясь, поплёлся по квартире и один раз чуть не упал, сделав неверный шаг. Тяжесть вины когтями впивалась в лёгкие, не давая дышать. Осознание того, что он собственными руками разрушил всё, что создал; что оставил несмываемое чернильное пятно на белых лепестках их с Джисоном моментов, толкало его к грани безумия. Не видя перед собой ничего, кроме вновь всплывшего в памяти прошлого, Минхо на автомате направился в квартиру Чана. Он понятия не имел, как и каким чудом знал, куда идти, но доверился чутью — и вот он, этим холодным декабрьским утром, уже выбивает дробь на окрашенной в зелёный входной двери, а после падает на колени возле неё. Пойдя открыть в то утро дверь, Чан был готов к чему угодно, но он никак не ожидал найти на коврике у своего порога обессиленного Минхо. Он присел на корточки, чтобы попытаться поднять парня, но безрезультатно: Минхо, по-видимому, находился в состоянии шока и был полностью оторван от окружающего мира. Через пару минут Чан решил, что, вероятно, лучше всего будет позвонить в экстренную службу и достал мобильный телефон. Набрать 911 он не успел. Минхо потрясённо посмотрел на него и, выхватив телефон, начал печатать вызубренный наизусть номер, тут же поднося мобильник к уху. Чан смотрел на него в изумлении. Он узнал номер, до которого тот пытался дозвониться, и сбросил вызов. — Почему ты делаешь это, Крис, я должен найти его! — начал умолять Минхо, из глаз его скатились пару слезинок. — Я должен найти его, — снова прошептал он. — Он уезжает, Минхо. Ты настолько ненавидишь его, что лишишь возможности стать счастливым? Я умоляю тебя, прекрати этот фарс, отпусти его. Так больше не может продолжаться, Минхо, он тоже достаточно настрадался. — Но я люблю его! — выкрикнул он, напугав друга. — Крис, я не могу жить с тем, что ему сделал, я должен попросить у него прощения, даже если больше ему не нужен, я не могу оставить его вот так! — Слишком поздно, он собирается уехать. — Он собирается уехать? — повторил Минхо, и в глазах его зажёгся крохотный огонёк. — Он собирается уехать! Не «он уехал», Чан? — спрашивал он, тряся старшего за плечи. — Когда? Где? Ответь мне! — Скоро — вот всё, что я знаю… и что он купил билет домой. — Чан, ты гений! Воодушевлённый Минхо чмокнул друга в щёку, а затем поспешно поднялся на ноги и бросился бежать. Чан удивлённо наблюдал за ним с порога, подняв бровь и коснувшись рукой щеки. Уже на полпути, Минхо на ходу обернулся. — Не забывай, что ты должен быть моим лучшим другом! — прокричал он. И Чан расплылся в растроганной улыбке, поняв, что Минхо вернулся. Минхо примчался домой и, чуть покопавшись, наконец нашёл то, что искал. От понимания сердце заколотилось как бешеное. Он сделал короткий звонок, запрыгнул в душ и проглотил найденное в холодильнике и ещё не испорченное готовое блюдо. Доев, Минхо оставил посуду на столе и торопливо натянул пальто с ботинками, выходя на улицу. Ровно в то же время у дома притормозила машина, и оттуда поспешно вышел человек. — Чёрт побери, Чанбин, мне почти пришлось тебя ждать! Давай ключи! — приказал Минхо, вытягивая руку. — Что? Минхо, какого… — Жизненная необходимость, не задавай никаких вопросов и дай мне грёбаные ключи от машины! С этими словами он сам схватил ключи и в мгновение ока оказался за рулём, а Чанбину не оставалось ничего, кроме как сдаться. Минхо прибавил скорость, а Чанбин, несчастная жертва дружеского угона, так и остался стоять на тротуаре. Сидя за рулём седана, Минхо наблюдал, как пролетают километры, а встревоженный взгляд то и дело метался к цифровым часам на приборной панели. Время шло, и с каждой минутой он начинал волноваться всё больше. Молясь, чтобы на дороге и дальше не попадалось пробок, он выжал педаль газа чуть сильнее. Сегодня ограничения скорости можно послать к чертям. Прибыв на место, он занял сразу два парковочных места под недовольное бурчание окружающих, выскочил из машины и понёсся со всех ног. Оказавшись в вестибюле, Минхо содрогнулся при виде толпы, двигавшейся во всевозможных направлениях. Он огляделся, ища, на что можно ориентироваться, и снова бросился бежать, регулярно в кого-то врезаясь. Минутная стрелка на его часах двигалась гораздо быстрее, чем ожидалось, и ладони уже начинали покрываться липким потом. Услышав объявление, Минхо проронил ругательство и, развернувшись, бросился туда, откуда пришёл. У него не было времени, не было совсем, и теперь приходилось расплачиваться за своё чувство направления. — Посадка на рейс до Лондона завершается у выхода К. Проходя мимо указателя «J», Минхо ускорился. Возможность умереть от сердечного приступа его не волновала: все мысли были заняты словами, которые он должен сказать. На мгновение его окатило волной паники, стоило подумать, что он, вероятно, уже опоздал, и Минхо начал замедляться, на грани того, чтобы упасть в обморок. Беги, идиот, поздно будет, когда ты умрёшь. Он вынудил ноги снова шевелиться, несмотря на одышку. До последней секунды, Минхо. Он издалека узнал знакомые бини и худи, и сердце заколотилось, зажгло в груди как в первый раз — а может, это просто взывали к нему уставшие лёгкие. Он пролетел последние пятьдесят метров и наконец врезался ему в спину. Нежно, но крепко, обвил руками чужое тело, а подбородком уткнулся меж лопаток, жадно вдыхая до боли знакомый запах. Почувствовав, как к нему прижимается тело, а чьи-то руки не дают уйти, парень охнул. А когда рецепторов коснулся аромат жасминового шампуня, обволакивая его с головой, он понял, что пропустит самолёт. Сердцу не хватит мужества уехать, пока он здесь. Он выпустил из рук чемодан, и тот с грохотом приземлился на пол. — Минхо? — дрожащим голосом выдохнул Джисон. — Мг… это я, — раздался из-за спины мягкий голос, руки всё не желали его отпускать. С мгновение Джисон просто стоял, размахивая руками, а затем с тяжёлым сердцем отцепил руку, обнимавшую его торс, от той, что держалась за талию. Он повернулся к Минхо, на секунду задержав взгляд на его новом цвете волос, и сделал шаг назад, чтобы создать между ними дистанцию. — Как ты узнал? — История в компьютере… — Чёрт, — смущённо произнёс Джисон, опуская голову. — Да, чёрт… И не будь ты таким скрягой, не прождал бы до вторника, когда билеты были дешевле… — Я не скряга, я… — Бережливый. Да, да, ты всегда так говоришь. Услышав знакомое замечание, Джисон нахмурился, а Минхо преодолел расстояние между ними и со всей нежностью, на какую только был способен, взял его за руку. В его глазах Джисон казался хрупким и драгоценным, будто эльдвейс. Дрожащей рукой Минхо достал из кармана серебряное кольцо и надел его на палец Джисона. Тот обратил на него взгляд, полный вопросов, удивления, шока и надежды. Всё и сразу. — Помню, как однажды сказал тебе: каждый день, в который я буду просыпаться рядом с тобой, любовь моя. Глаза Джисона распахнулись ещё сильнее и наполнились слезами, которые тихо катились по щекам. Их взгляды встретились. Минхо стёр переливающиеся полоски большими пальцами, держа лицо любимого в ладонях. Тоже начиная рыдать, он сделал финальный вдох, чтобы набраться храбрости. — Если ты когда-нибудь сможешь меня простить. Если я всё ещё тебе нужен…

──────────────────────────

Sunrise — Victon

──────────────────────────

— Да. Хёнджин ускорил шаг, торопясь преподнести сделанные лично им свадебные кольца, которые сейчас были уложены в маленькую антикварную коробочку из дерева. Когда ему оставалось только взойти на помост и встать рядом с уже почти новобрачными, он зацепился ногой за первую ступеньку и споткнулся, но в последнюю секунду успел восстановить равновесие, не допустив драмы. Минхо недовольно фыркнул и закатил глаза, а Джисон как можно незаметнее хихикнул, прикрываясь рукой. Смущённый своей неловкостью, Хёнджин обернулся и несколько раз виновато поклонился под дружный смех гостей. — Ему точно обязательно было выносить наши кольца? — шепнул Джисону Минхо. — Он настаивал, хотя, думаю, было бы безопаснее, чтобы это сделал кто-то другой, — в тон ему ответил младший. — М? Если я вам мешаю, я всё ещё могу развернуться и уйти вместе с ними! — воскликнул возмущённый ювелир. — Хватит, хватит, Хёнджин, дорогой, ты выставляешь себя на посмешище. Вмешавшийся Чонин поднялся со своего места в первом ряду, забрал из рук Хёнджина коробочку и передал её Минхо, а после схватил Хёнджина за галстук и заставил усесться рядом. И тот послушно опустился на место с самодовольным выражением на лице. Раздалось многозначительное покашливание, и внимание всех присутствующих снова обратилось к человеку, стоявшему на подмостках позади пары. Сынмин поправил на носу очки и, бросив короткий взгляд на страницы в своих руках, заговорил. — С этой минуты я объявляю вас мужем и… что ж, мужем! Можете обменяться кольцами и поцеловаться. Но, пожалуйста, не принуждайте себя: если вы слишком стесняетесь, мы не станем обижаться и… буэ! Вы отвратительны! Сынмин спрятал глаза за своими бумажками ко всеобщему веселью, стоило Минхо обхватить ладонями лицо Джисона и осыпать его десятками воздушных поцелуев, — и только затем их губы наконец нежно коснулись друг друга. В помещении раздались радостные крики и аплодисменты, а они всё продолжали свой целомудренный поцелуй. С момента, как Минхо поймал Джисона в аэропорту, прошло больше года. Более трёхсот шестидесяти пяти дней назад он вернул себе память и ровно столько же времени пытался загладить вину перед Джисоном. Минхо наконец стал прежним собой: человеком, до безумия влюблённым в Джисона — теперь даже сильнее, чем раньше, — и снова был на пике своей танцевальной карьеры. Он не смог смириться с неважным выступлением, которое показал в период амнезии, и, вернувшись на сцену шесть месяцев спустя, выдал самое невероятное представление из всех, что видела его публика. Критики пришли в полный восторг, называя его «шоу века» и восхваляя заново обретённого гения Ли Минхо. А сам танцор воспользовался столпившимися у выхода любопытными репортёрами и объявил, — ко всеобщему удивлению — что только что показал своё финальное выступление и принял решение завершить профессиональную карьеру. Первой любовью Минхо стали танцы и сцена, но самым важным в его жизни всегда был Джисон. Выступления и слава, пришедшая вместе с признанием, едва не стоили ему всего. Поэтому, когда младший простил его за все причинённые страдания, Минхо решил закончить свою карьеру в самом её рассвете, чтобы наконец взять Джисона в законные мужья. И он знал, что об этом решении не пожалеет никогда, ведь не глядя на любые препятствия, даже потеряв память, Минхо будет влюбляться в Джисона снова и снова. Когда их губы разомкнулись, Минхо, всё ещё сжимая лицо младшего в ладонях, пристально взглянул на него и про себя подумал, что ещё никогда в жизни не был настолько счастлив. Он смотрел на Джисона и вкладывал в этот взгляд всю свою ласку и любовь, и тот глядел на него точно такими же глазами, полными слёз радости. Пальцы Минхо с неописуемой нежностью огладили мягкую щёку Джисона. — Мой муж! — произнёс он голосом, дрожащим от эмоций. — Твой, — подтвердил Джисон, широко улыбаясь сквозь слёзы. — Мой муж, — сказал он и положил ладони поверх рук Минхо. — Пока не перестану быть тебе нужен. — Никогда! — вскричал младший. — Ты будешь моим до самой смерти, а я намереваюсь прожить как минимум до ста тридцати! — Не так-то и долго, нам осталось всего сто пять лет. Минхо огорчённо надул губы, а Джисон рассмеялся и поцеловал его снова. Их друзья недовольно забурчали: им не терпелось приступить к банкету, который должен был пройти перед началом организованной большой вечеринки. — Да, да, всё нормально, ребята! Я уже иду, — посетовал Минхо и наконец оторвался от Джисона, чтобы проводить нетерпеливую толпу. Минхо направился к фуршету, чтобы подать своим друзьям первые бокалы шампанского, а Джисон тем временем незаметно уселся в уголке, чтобы понаблюдать за ним в своё удовольствие. И чем больше он смотрел на Минхо, тем сильнее его сердце колотилось и таяло, будто маршмеллоу. Он всё ещё не мог до конца осознать, что буквально сейчас вышел замуж за человека, которого любил всегда. — До чего же ты влюблён! — внезапно раздалось у него за спиной. Джисон обернулся и обнаружил перед собой Феликса. Тот протянул ему бокал шампанского и с лёгкой улыбкой отпил из своего. — Ты даже не представляешь… мне хочется родить ему детей — вот настолько я его люблю, — ответил он, забирая хрустальный бокал. — Ну… физически это невозможно, но ты всегда можешь предложить ему попробовать их заделать, — хихикнул друг и заработал от Джисона тычок в рёбра. — О, прекрати! — Джисон рассмеялся. — Начало медового месяца ещё слишком нескоро, а до него мне ничего не светит, — внезапно серьёзно прибавил он, перестав улыбаться и снова обращая взгляд к своему мужу, который в этот момент поддерживал светскую беседу с какими-то незнакомыми Джисону людьми. При виде его угрюмого лица Феликс расхохотался и заключил Джисона в объятья, ещё раз поздравляя со свадьбой. — Кстати! Я принёс то, что ты просил! — заявил он, а затем достал из своей маленькой сумки картонную коробочку, протянул её Джисону с лицом человека, который знает слишком много, и ускользнул так же незаметно, как появился. Джисон осторожно открыл коробочку и улыбнулся, увидев в ней изящную бутоньерку, которую забирал у флориста Феликс. Заметив, что к нему приближается Минхо, которому удалось ненадолго улизнуть, Джисон поспешно закрыл картонный контейнер, чтобы скрыть содержимое. Его муж нахмурился. Тот держал руки за спиной, пряча от глаз Джисона очень похожую коробку. — Я приготовил тебе цветы, Ли Минхо, — проворковал младший. — Но сначала, дай мне поправить твой костюм, — заявил он, откладывая коробочку на стол подле себя. — Как хорошо, что я сделал то же самое, — Минхо с улыбкой вынул из-за спины свою коробочку, пока Джисон аккуратными движениями поправлял ему галстук. — Великие умы мыслят одинаково, — улыбнулся младший. — Как моя бабочка? — спросил от, делая шаг назад. — Безупречно, прямо как ты! Минхо наклонился и украл у него нежный поцелуй, а, отстранившись, они улыбнулись друг другу. Джисон осторожно извлёк из упаковки маленький букетик Минхо и ловко приколол его к нагрудному карману пиджака. Минхо взглянул на хрупкие светло-голубые цветы, приоткрыв рот от накативших эмоций, и осторожно погладил лепестки кончиками пальцев. — Незабудки? — растрогано спросил он, и Джисон кивнул. — Они многое значат… — Я знаю, — прервал его Минхо. На глаза его наворачивались слёзы. — Они буквально так и называются. А у меня… Он достал свою бутоньерку, тоже доставленную Феликсом, который очень постарался не проговориться, и прикрепил её к карману Джисона. Лиловый бутон с тонкими длинными лепестками, слегка закруглёнными к центру, и бледно-розовый цветок с изящными волнообразными лепестками. — Хризантема и гвоздика, — произнёс Джисон, слегка краснея. — Мысль потерять тебя мне невыносима, и я буду помнить тебя вечно, — подтвердил Минхо, стирая слезу со щеки своего мужа. Джисон не сдержался и немного всплакнул, воспользовавшись тем, что на них никто не смотрел, и наконец смог выпустить переливавшие через край эмоции, которые осаждали его с самого утра. Смесь нетерпения, нервозности, торопливости, счастья и любви. Непередаваемое, необъяснимое ощущение, которое — он знал это — Минхо тоже испытывал прямо сейчас. В этот момент Джисону хотелось, чтобы они с Минхо остались одни во всём мире. Тогда их дополнявшие друг друга личности смогли бы объединиться и образовать единую сущность, тогда их души смогли бы слиться и наконец ощутить себя целостными. С тех пор, как Минхо год назад приехал за ним в аэропорт, а сам он понял, что старший вернулся окончательно, Джисон начал ещё более открыто проявлять свои чувства. Он большую часть времени искал и поддерживал физический контакт, но даже больше внимания уделял своей духовной и эмоциональной связи с Минхо. Тот, в свою очередь, даже и не думал жаловаться, — напротив — однако продолжал считать, что стал для Джисона источником травмы, которую теперь тот пытался перебороть. Они не могли так просто восполнить недостаток за те месяцы, когда их жизни оказались подвешены в неизвестности, и потому изголодались по присутствию друг друга. Но в первую очередь они столкнулись с неуёмным желанием быть друг к другу ближе. В любом смысле этого слова. Им хотелось насладиться каждым отведённый им мгновением как последним, ведь для того, чтобы перевернуть жизнь с ног на голову достаточно трёх секунд. Однажды они уже заплатили эту цену. Когда фуршет подошёл к концу, все гости начали перемещаться в соседний зал и занимать свои места за многочисленными столиками. По центру длинных, идеально белых скатертей на подставках красовались величественные цветочные композиции. Белая и лиловая сирень с гипсофилой. Я люблю тебя до бесконечности, моя первая любовь, моё сердце принадлежит тебе. Они заняли места рядом друг с другом за столом молодожёнов, а свидетели, Чан и Феликс, — соответственно, по бокам от них. Остальные парни расположились на соседних стульях, согласно единственной возможной рассадке. Чанбин оказался зажат между Крисом и Сынмином, а Хёнджин не отлипал от Чонина ни на секунду. Джисон время от времени поглядывал на новую парочку, иногда умиляясь, а иногда и с завистью. Ведь те могли быть тактильными сколько душе угодно, в отличие от новобрачных, которые сегодня находились в центре внимания. Взгляды гостей были постоянно направлены на супругов, отчего Минхо и Джисону, к большому недовольству последнего, приходилось проявлять умеренную сдержанность. — Что-то не так? — спросил его Минхо, накрывая руку Джисона своей. — Это неприемлемо, — надулся младший, взмахом руки указывая на другую пару. — Оставь их… Они влюблены! — засмеялся Минхо. — Но я тоже! Я хочу липнуть к тебе так же, — засопел Джисон, понижая голос. — И я тоже… — слабо пробормотал Минхо. Ответить Джисон не успел. Гости явно решили сговориться, поскольку сейчас они хором скандировали, требуя перед десертом речь молодых. Минхо говорил первым. Он блистал красноречием под влюблённым, восторженным взглядом Джисона и ни на секунду не отводил взгляда. Собравшиеся пили за каждое его слово — в основном благодарности и похвалы гостям и персоналу, который занимался организацией. И в то время, как любой посчитал бы Минхо великолепным оратором, державшим себя совершенно непринуждённо, по его покрасневшим ушам Джисон понял, что тот ужасно волнуется. Поэтому он сжал рукой пальцы мужа, чтобы придать тому храбрости до конца его речи. А потом Минхо с широкой улыбкой повернулся к нему, и, когда Джисон понял, что все ждут его слова, то запаниковал, огляделся по сторонам и вытянул из внутреннего кармана пиджака листок бумаги. — Пожалуйста, простите моего мужа, он просто немного околдован моей речью! — пошутил Минхо, вызывая смех присутствующих. — Сейчас ещё посмотрим, кто кого околдует! — пробубнил ему Джисон. — Прошу прощения, я просто искал свои заметки, чтобы ничего не забыть, — прибавил он, обращаясь ко всем, и развернул бумажку. Вначале он пошутил, что написал слишком мелко, и снова полез в карман пиджака, на этот раз выуживая оттуда и надевая тонкие очки. Джисон заметил брошенный в свою сторону ошеломлённый взгляд Минхо, и его охватило чувство глубокого удовлетворения. Младший воспользовался ситуацией и как мог растягивал свою речь, во время которой гости периодически взрывались хохотом, а Минхо справа от него напрягался всё больше и больше. Джисон шутливо опустил ладонь на бедро мужа под столом и решительно погладил его. Минхо охнул и невнятно выругался, замечая лёгкую ухмылку Джисона. Он раскусил коварные намерения младшего и решил сократить размышления Джисона также с помощью пары поглаживаний. Тот сначала на секунду запнулся, а после поторопился довести речь до конца. Молодые заработали щедрую порцию оваций, а затем их настоятельно призвали отрезать первый кусочек торта. Джисон встал перед ним с ложкой для пирога в руках, не зная, с чего начать. Минхо нашёл это очень милым и, подойдя, встал к нему со спины. Он положил свои руки поверх рук Джисона, чтобы направлять их, и младший растянул губы в улыбке, напоминавшей сердце. Пока первые гости подходили за десертом, заиграла музыка, чтобы те, кто захочет попробовать торт позже, сейчас смогли продолжить веселиться. Когда они наконец разрезали торт и отложили лопатку, Джисон обернулся, а Минхо, всё ещё обнимавший младшего, наклонился к его уху. — Для тебя и правда нет ничего святого, Хан Джисон… Мы оба знаем, что на твоей бумажке с речью не было написано ничего. — Серьёзно? — с напускной наивностью спросил Джисон, хлопая ресницами за стёклами очков. — Не удивляйся, когда завтра тебя спросят, почему мы вдруг куда-то исчезли в неустановленное время прямо посреди праздника, — заявил Минхо и собственнически впился ему в губы. — Мы можем притвориться, что ничего не было, когда вернёмся. — Так что сейчас иди и зажигай со своими гостями, потому что, могу тебя заверить, после того танца, что приготовил для тебя я, плясать ты уже не сможешь, — многообещающе произнёс Минхо. На лице Джисона появилась широкая озорная улыбка и он, невесомо чмокнув мужа в губы, вырвался из его объятий и упорхнул к танцующим.