Летняя модель поведения

У него горели уши, и, пожалуй, это был единственный случай, когда Кайл уповал на повышенную температуру. А ещё лучше жар, чтобы сгореть к чертям собачьим. Он касается мочки уха, легонько сжимает её, разгоняя пульсацию по указательному пальцу и виску. Воздух кажется спёртым, будто помещение не проветривали последнюю неделю так точно, с наседающей пылью и тяжёлым осознанием, подкравшимся в голову, которое липким, точно расплавленная резина, лепилось на правом лёгком и паре сантиметрах от поджелудочной. Болезненно хотелось оказаться не здесь, где-то в Буэнос-Айресе, но ты не Габриэль Медрано; в Париже, но ты не Элен, хотя с последней Кайл сравнивал себя, искал схожести в характере. Он боялся с минувшего дня рождения: страх давил на желудок, выталкивая содержимое до горла, а затем забирая обратно, не разрешая внутренностям выйти наружу. Щёки неприятно жгло, но слёз не было, хотя глаза стояли на мокром месте - какой же абсурд, какая мерзость. Завтрак был невкусным. Свежий горячий хлеб, который должен хрустеть на зубах, казался самым чёрствым и гнилым, казался дерьмом, подсохшим на солнце и вверенным любящей матерью. Я бы сказал, что это наваждение, простое и глупое наваждение, но стоял жаркий знойный конец июня, а оно никуда не девалось. Айк что-то говорил мне, но я не слышал. Какая тяжесть и глупость. Руки покрылись слизким потом, которые пришлось вытереть о штанины, после чего сжав их. Сегодня они договорились встретиться: во сколько-то, где-то и с кем-то. Ноги сами приведут на место встречи, думал Кайл, но он не думал - действия давно совершались на автомате, глушимые белым шумом в ушах. Они вроде играли во что-то и пили пиво, пока юноша осматривал новые, купленные матерью на днях белые носки - их как-то по-детски сильно захотелось разорвать и выкинуть. - Всё нормально? - Отъебись. Вечерний воздух душил и бил по гландам, пока Кайл быстрым шагом, точно бег, шёл прочь. Картман никогда не заговаривал с ним без желания подколоть или что-то в этом роде, а тут - здрасьте. Он был уверен, что Они погрузились в неловкое молчание, растерянные грубостью и глупым побегом друга. Кайл словно не Кайл и не помнит, каково им быть; Кайл теряется на просторах своей мысли, петляя по улицам круговым маршрутом, пока не натыкается на собственный дом, который сейчас казался пристанищем дьявола - гнилой и ветхой избой, полной огня цвета болота и разлагающихся трупов животных. Родители тоже были в их числе: такие же животные, такие же твари. Автоматичность действий не позволяла вылезти этой дрянной идее наружу, и Кайл носил своё «Я» с пылью лёгкой задумчивости, иногда отвечая однословными или подробным ответом на речь Стена. Мне кажется, я что-то забыл. Ну конечно, я не выпил чай и оставил чашку ждать своего на тумбе... Некое, бывшее неделю назад чаем, покрылось серой порослью гриба и источало такую вонь, что её не услышит разве что мертвец. А может... Подсознание живёт отдельно от сознания, и это было самым раздражающим фактором. Достигнув шестнадцати лет, Кайл без зазрения совести мог считать себя свободным и независимым гражданином своей страны, не имеющим обязанностей ни перед кем, даже не догадываясь о лёгком мелькании маяка на горизонте. Вот тогда-то всё и поменялось. Тогда его внутреннее вытолкнуло, буквально извергло то, что копилось, что таилось годами. Тот смрад, обтянутый глупой наивной идеей об адекватности собственных помыслов и души, облепил кожу и покалывал цыганскими иглами. Он был противен сам себе, ему были противны окружающие, в частности - Он. Это полчище демонов, блядского эго и чего-то, припудренного прахом прабабки. В тот вечер Кайла тошнило до изнеможения, пока он не потерял сознания, обнимая ободок унитаза: он влюбился в Картмана. Давно, сильно и конкретно. У него такие руки тёплые, даже как-то не хочется, чтобы отпускал меня. Кажется, я обхватываю его колено, а воздух такой морской, и дышится так хорошо. Что ты там говоришь, дурачок? Говори чётче, я же не слышу - здесь такой ветер сильный. Поцеловать хочется, ну давай же, хватит дышать в моё плечо, я хочу видеть тебя. Вот так, молодец, Картман... Кайл вскакивает с постели, теряя немой крик в районе кадыка, и сдавливает горло, глядя в тьму улицы, покрываемую рассеянным лунным светом. Он не помнил, чтобы открывал окно. Он вообще, кажется, ничего не помнил. Остатки сна взвились в воздухе, и Кайлу хотелось разбить голову о стол или просто спрыгнуть в раскалённый котёл, но он ограничивается чашкой с плесенью, разбивая её о стену, проклиная всё и вся: и родителей, и окружение, и Картмана, и себя самого. Свою личность, если он всё ещё ею является, а не куском белого засохшего дерьма, с большим энтузиазмом: в Картмане не было ни привлекательной внешности, ни нормального по меркам общества характера - ровным счётом, нихуя в нём не было. - Сам не свой, я даже ничего не сказал. - Я не знаю, что на него нашло. - Он не первый день ходит такой упоротый, ты совсем не замечал изменений в своём лучшем дружке, а, Стен? - Заткнись. К сожалению, Картман был прав, и, пожалуй, именно это давило на Стена больше всего: даже конченый, нет, не так, только конченый жирдяй и заметил, что с Кайлом что-то не в порядке - всё не в порядке. Краем глаза, он заметил, что Кенни смотрит сочувствующе, будто знает всё и даже немного больше, пока Картман допивает остатки пива и собирается домой. Стен не понимает. Живот болит, кажется, давно уже. Я пил таблетку? Не помню. Если эта гнида снова попытается со мной заговорить, богом клянусь, я убью его. Изолироваться он мне не даст, сука, ага, как же. В лёгких срывается завеса напущенной злобы, и глаза Кайла противно увлажняются. Какая же ты сука, Картман. - Ты хотел поговорить. Говори и проваливай. Он сидит рядом, обняв колени и сверля дырку в проевший молью ковёр. Он пахнет улицей, домашней выпечкой мисс Картман. Он прикрывает глаза, касаясь ресницами покрасневшей щеки, и переводит взгляд на Кайла: тяжёлый, считывающий каждое движение глазных яблок и губ - идеальный детектор. - У тебя волосы сыпятся. Глупое замечание, и глаза будто посерели, ты замечал? Оказывается, Стен вовсе не видит то, что с тобой происходит. Его это просто не волнует, как и не волновало никогда. Ты уподобился ему, делая вид, что не замечаешь изменений за собой. - Это похоже на трамвай: как бы я тебя ни избегал, я снова и снова встречаюсь с тобой, - Эрик поднимает брови, глядя на Кайла, думая, что тот пьян или сошёл с ума. - Ты знал, что, оказывается, трамваи это единственное место, где судьба соединяет людей, как бы сильно они не сторонились друг друга. Может поэтому у нас их нет, не думал? - Кайл... - Просто побудь сейчас со мной, пока мне снова не стало за себя стыдно, мне и так в последнее время Это не даёт покоя. Он чувствует, как Картман приобнимает за плечо, теперь ковёр кажется не таким мерзким, а воздух и вовсе заполняет грудь, оживляя то, что умерло этим летом. Это ёбаное лето. Кайл тянется за поцелуем, и Эрик тоже. Кайл рвёт подушку, потроша наполнитель, и заходится в немом крике, перебиваемом слезами. Мерзость. Он проклинает себя, его снова тошнит, но уже на пол. Ноги подкашиваются, подходя к окну, и Кайл видит полнолуние - последний день лета. Его грызут черви, и в такие моменты действительно хочется иметь каких-то бычьих цепней, которые сожрали бы заживо, желательно долго и болезненно. Кайл ненавидит Картмана, ненавидит себя, но страдать ему надоедает также быстро, как и питать любовь к жирному ублюдку. Украденный у Джеральда револьвер хорошо ложится в руку, в барабане крутится один патрон, из-за чего Кайлу приходится думать, кому же пустить его в голову: себе или...