12 свиданий (и много любви)

В октябре Минхо ведет его в океанариум. Потому что Джисон — это вот это вот, романтичное чудо, которое смотрит дискавери, документалки про птичек и лет десять назад собирал карточки с животными, змеями и скуби ду. (- Что значит — десять лет назад! До сих пор собираю!) И вот эта вот куча разных толстовок, которые ему менять лень, джинсы чересчур длинные (потому что нихуя на коротышек не шьют!), на которые он наступает вечно, и бини, которые иногда так и хочется дёрнуть до самых глаз вниз. И он по-детски и очаровательно так абсолютно — с визгом отшатывается от стекла, потому что Хо-я, смотри какая мурена!!! И он, ну, смотрит, пару секунд — а потом снова… не на мурену. А на толстовку вот эту ярко-голубую, от которой пахнет стиральным порошком и духами, кудрявые волосы без шапки и огромные глаза, когда он шепотом зачитывает табличку про безглазую рыбу… И ему на скулы этот искусственое голубое от аквариумов, и он улыбается с искренним восторгом, когда видит ската у себя над головой, и… Хо-я, я просто тоже безглазая рыба! У меня суточный цикл — 47 часов!!! И Минхо наконец — отмирает, и несильно так его локтем, потому что это не оправдание, спать каждый день нужно вообще-то. И Джисон, ну, правда, с восторгом — на рыбок, и скатов, мурен и медуз, акулы, Минхо, они настоящие! А потом глазами — огромными — на купленный ему стаканчик мороженого, с мармеладом, клубникой, и ягодами, и вот этим, ну, всем… И прямо в кафетерии, маленьком, немножко забитом, с чашками с нарисованными морскими коньками, лепит Минхо на рюкзак — медузку из сувенирного, и улыбается — так красиво… Минхо — плывет, ну, немножко, мотая в метро — фотографии из аквариума. С голубым светом, какими-то рыбами — на фоне… С Джисоном — на фоне бассейна с карпами, к которым он чуть не потянулся рукой. Брелок с рюкзака перевешивает поближе — на сумку. Потом — цепляет на телефон. В ноябре Джисон тащит его внезапно — в музей. У них у обоих по выходному, Джисону на пары — жестчайше, ну… лень, а Минхо… Минхо не против — и Ван Гога, и Рихтера, и Брейгеля, и вот этих вот всех… Но Джисон — ему в руки наушник, и тащит куда-то сразу чуть вглубь, с бесплатным аудиогидом (с ютуба) и периодическими «офигеть, тут реально есть кот». И Минхо, ну, правда, смеётся, потому что Джисон — немножечко в шоке, и с Моне (и Мане), и с Ротко, и… И Джисон, здесь, в толстовке, огромной (естественно, больше него самого) в драных джинсах и ярко-оранжевой шапке — такой, ну, красивый… И у Минхо — на экране, закрепленное, в самом углу — их кривоватое селфи в музее, на фоне кусок от Ротко… — Ты слушаешь? — Джисон за рукав дергает, заставляя на себя посмотреть, и, о, кажется, плохая идея, потому что если и слушал, то теперь… — слышишь? Картина Матисса висела месяц вверх-ногами в музее, и… И Минхо — честно, старается. Но Джисон — быстро рассказывает, машет руками, напяливает в гардеробе свою дутую куртку… Минхо, ну, правда, старается. Но про Матисса — он (честно!) погуглит потом, а здесь, и сейчас, ну, Джисон, настоящий, смеётся и машет руками, и ветер холодный, и щеки краснеют, и руки, и пальцы — в карманах его, Минхо, пальто… Джисону бы завтра — на пары, а у Минхо — второй выходной, но они здесь, сейчас, поздно вечером в подвернувшемся маке рядом с метро — с огромной картошкой и колой, и лекцией — про фламандскую живопись. И Минхо правда слушает — и про Босха, и Дейка, и Рубенса, но Джисон — засыпает у него на плече. Не поедет он завтра на лекции, ничего не случится серьёзного. В декабре Джисон звонит ему утром, в какую-то безбожную рань, и заставляет влезть в теплые джинсы и куртку, и плевать (абсолютно), что у Минхо один выходной, ему бы поспать (ещё бы немножко), и… Но у Джисона в термосе — кофе, варежки шерстяные — пушистые, и они так неловко немножко выглядят у Минхо в руках в его чёрных перчатках, и… О, нет. — Только не каток, Сон-а. Минхо говорит это вслух, и проверяет, чтобы Джисон прям точно услышал, потому что декабрь, холод, утро единственного выходного, а еще Джисон — катастрофа, а Джисон на катке, ну, на льду… Только не каток, Сон-а - Минхо говорит это вслух, складывая перчатки на лавочку, чтобы потуже затянуть и свои (и чужие) коньки. Джисон — на асфальте и ровном линолеуме та ещё катастрофа, что уж говорить про лёд, и про снег, и про воду, и, ну, конечно они падают нафиг, на первом же повороте, не удержавшись за бортик. У Минхо ноют плечи и ребра, а Джисон — громко смеётся, даже не пытаясь хоть как-нибудь встать, так и болтая ногами в тяжелых побитых коньках. Минхо его на ноги ставит, стряхивает с шапки и варежек лёд и крепко так, за руку, потому что пожалуйста, ты мне нужен живой, и тебе завтра на пары. А Джисон, ну, совершенно не слушается, и пытается разогнаться на повороте, конечно же, падает, и снова — громко смеётся… У Минхо — пищит из-за холода телефон, и перчатки он держит прямо в зубах, но он упрямо снимает, потому что Джисон — снова, ну, падает — на развороте, не удержавшись ни черта на ногах. Хорошо, что на нем две куртки и плотные брюки. И пухлые варежки. И огромная шапка. У Джисона от холода — руки не слушаются, и щеки — пиздец просто красные, и Минхо аккуратно, у батареи в углу комнаты отдыха, тянет с него аккуратно и шапку, и варежки, расшнуровывает молча холодные и промокшие коньки. И варежки с шапкой — на батарею (главное их не забыть), руки аккуратно в ладони, медленно растирая по пальцам тепло. И Джисон смотрит на него осторожно, из-под растрепанных у лица промокших волос, и пинает ногой несильно — по джинсам, и тихо так что-то… Минхо целует его осторожно, на покоцанной лавочке у стены, возле кофейного автомата, держа в руках аккуратно от холода красные ладони, и щеки, и… — У нас кончился кофе, — Джисон смотрит на него слишком серьёзно, сжав едва дрожащие пальцы. Минхо, честно, не догоняет, потому что от Джисона и счастьем, и холодом, и жаром, духами… — Нам нужно купить кофе. Я куплю нам кофе. Назовём это официально свиданием. Я за нас все решил. И Минхо, честно, так счаслив, и, конечно, они чуть не забывают в прокате перчатки, но зато горячий (пиздец просто) и пряный латте в ближайшем же старбаксе — самый вкусный, кажется, за всю его жизнь. Потому что у Джисона на носу и щеках — сливки, потому что боже, кто так пьёт кофе, и у него наконец-то согреваются руки. Минхо за этим лично следит. На Рождество Минхо редко что-то планирует, а в этом году — не планирует вообще. Потому что у него кошки, учёба, работа… Потому что у него — Хан Джисон, который в своих дурацких кроссовках несётся к нему по снегу с автобуса, и о, блять, лишь бы не навернулся, потому что на улице — канун Рождества, и у них в планах — провести его не в травмпункте (не надо, серьёзно), и Минхо (конечно же) ругался на него все утро за эти кроссовки (дурацкие) в минус и снег на улице, и… — Хо-я, я утащил нам последние имбирные пряники, я подрался за них в магазине, а еще бутылку вина и гвоздику, ты умеешь готовить глинтвейн? И Минхо — глинтвейн не то чтобы любит, он скорее по розовому, а из пряников ему больше нравятся мятные, ну, или которые в шоколаде, но Джисон из-под шапки так счастливо смотрит, и сразу руки пристраивает — к рукам в карманах пальто, и… — Мой рыцарь. И будут Джисону — и пряники, и глинтвейн, у Минхо как раз, кажется, есть что-то из цитрусовых… Джисон — немножко растяпа, поэтому он на диване — в пижаме Минхо, которая ему большая почти на целый размер, и штанины волокутся по самому полу, и он жует — довольный — свои имбирные пряники, и таскает по квартире котов на руках. — Забалуешь, они совсем ходить перестанут. И сам же — целует его осторожно, не замечая похищенный прямо из рук горячий бокал, и по телевизору — что-то знакомое, про аэропорты, и встречи, и про любовь… Джисон под конец фильма — лежит у него на коленях, с окончательно спутанным в гнездо волосам, и шепотом возмущается на какой-то кусочек, а Минхо, ну, так все равно, потому что алкоголь подогретый, и горячий и жаркий Джисон, у него на отмытом (накануне) диване, в его квартире, пижаме… Боже, Минхо, кажется, чертовски влюблён. И фильм они — не досматривают, начав целоваться минут за пятнадцать до титров. От Джисона пахнет глинтвейном и пряниками, и он сам — сплошное какое-то Рождество, а у Минхо — царапины на руках и на шее, и, как удачно, что все можно свалить на котов. В феврале у Минхо на столике: приторный кислотно-розоватый коктейль (молочный, ничего примечательного) и обычный горячий латте — с корицей. Джисон — немножко опаздывает, потому что это _Джисон_, и лишь бы не бежал нигде лишний раз по неровному (пожалуйста, Сон-а, я никуда не денусь), и Минхо здесь — немножечко скучно, потому что влог без него на ютубе не посмотришь (без Джисона — не то), в кафе по радио — что-то ужасно скучное, да и… О, он здесь. И Минхо — забывает, про то, что ему было скучно, про то, что он прячет — на диванчике рядом — букет из гортензий, забывает, что у него в сумке — бижутерные колечки с котятами, на которые Джисон залипал всю неделю. Забывает, что они оба работают четырнадцатого, потому что они здесь, и сейчас, и букет — не с проста, и… О, боже, _Джисон._ На Джисоне — рубашка под вязаной жилеткой, и брюки, и глаза аккуратно подводкой, на голове — что-то беретистое, а в руках — дурацкий букет в плотном крафте… И он останавливается — прямо напротив и смотрит немного смущенно, и улыбается, кажется, тоже, и даже что-то говорит, и… Минхо тянет его к себе за ладони — несильно, и, о, он так хочет его поцеловать но на них смотрят — немножечко странно, и Джисон даже не успевает вылезти из ледяного растегнутого пальто — Хан Джисон… В мятом крафте — букет мелких ромашек, который Джисон притащил — черт знает откуда, и он под столом (незаметно) крепко сжимает чужие тёплые пальцы, и напяливает на каждый палец новенькое кольцо, и улыбается — так широко, так по-настоящему, и смеётся — с дурацких нарисованных (со скуки) на салфетками рисунков… На улице — дождь, немножко холодных, и у них нет ни одного зонтика, но они целуются на улице в темноте, просто как сумасшедшие, и тянут к себе — чуть не забытые прямо в кафе цветы. Чтобы сгрузить в одной вазе — эти ромашки с немножко помятыми голубыми гортензиями, и на темной кухне тихо так слушать какую-то музыку, разливая какао — по одинаковым кружкам. На столе — недоеденный чизкейк из коробки, два букета в огромнешей вазе, и Джисон, ногами обняв сильно за талию, головой пристроившись на самом плече, и руками так медленно по футболке, шепотом подпевая поэтам осени и скорпионам. В марте Джисона задерживают на работе, почти каждый вечер, что бесит просто ужасно. Минхо так отвык — в одиночестве ужинать, завтракать, засыпать, просыпаться. Потому что Джисон поздно приходит, Минхо едва слышит, как пищит на кухне микроволновка, а еда разогретая — не то, блять, совсем, и он поздно ложится, и утром будить его — настоящее преступление. Минхо, правда, скучает, руками обнимает сильнее, когда просыпается вдруг по ночам, и как можно тише пытается — сбежать на работу по утрам… Джисона обратно поближе так хочется, даже если это грозит — недосыпом. И через пару дней Минхо — учится. Готовит — не сразу после работы, перекусывает притащенным с работы обедом, и ставит в духовку лазанью, из шкафа тащит — закрытое красное. Натирает до блеска (их) два любимых бокала, и даже напяливает — не пижаму в неотстирывающихся пятнах. Джисон приходит опять слишком поздно, как можно тише пытается закрывать дверь, едва слышно по коридору, и… У него глаза такие счастливые — сразу, хоть и ругается — шепотом, как будто привык — с ума сошел, тебе вставать рано, брысь спать, зачем меня ждал… И он ест горячее — наконец-то — и зажигают они только свечи, и он прямо за едой, быстро, нечетко, про новости, и работу, и Хо-я, оно такое, блять, вкусное, и Джисон — такой сонный, счастливый, уставший — после этой сумасшедший работы, стОит — и не одного его недосыпа. Через два дня Минхо готовит ризотто, а через неделю — оставляет в холодильнике тирамису. Через три дня Джисон утром — на пару часов раньше, чем должен — торчит в плюшевом плече на кухне с кофе и жареными для него, Минхо, бутербродами, а еще через два — целует его перед выходом, прежде чем лечь досыпать, и уже — не так тяжело на работу. Не так тяжело в тишине утром вставать. В апреле у них наконец-то свидание, и Джисон уже ждёт его где-то в кино. Билеты на последний ряд с краю (да, правда), огромный карамельный попкорн и мультик какой-то в прокате. Минхо, честно, не помнит, на что они вообще (правда) пришли. Джисон любит мультики просто, и, ну, вот как им вдвоём не пойти? И да, перед ними подростки, которые громко обсуждают какую-то хрень, но у них руки — уже полчаса вместе, Джисон шепотом ругает сюжет, вода в бутылке практически кончилась, а за новой нужно куда-то идти… — Они сейчас засосутся, давай проверим, возможно ли столько сосаться? И вообще не даёт осознать, потому что тянется ближе (серьезно), хотя подлокотник они убрали давно, и музыку бы, может, погромче, потому что перед ними, вообще-то, ещё люди в кино… Воздух кончается быстро, потому что песня — минуты на три, но когда рядом Джисон, Минхо — немножечко трудно. Дышать, думать и двигаться — с ним, ну, вблизи. И плевать, если честно, уже и на мультик, потому что у Джисона на губах — карамель, они на последнем ряду — с самого края, подлокотник откинут и думать так лень. Они просто целуются, в темноте, под какой-то бессвязный фоновый шум. У Джисона губы опухшие, и он их дует только сильней, набиваясь картошкой — по самые щеки, потому что не поесть после фильма преступление, Хо-я, а Минхо — слишком занят, потому что у Джисона — губы опухшие, а у Минхо — пара пятен на шее, и он понятия не имеет, на какой мультик они вообще, блять, ходили, потому что Джисон под картошку — бодро рассказывает про новую пластинку, биллборд и хот-100, и про новый альбом Драконов, пилотов, про резкий откат к Simple Plan. И футболку Джисон, кажется, похитил у него пару месяцев уже как, и куртка, и кеды, и кольца на пальцах — все общее, их, да и неважно уже. В мае у Джисона, блять, сессия, и он все чаще — дома, на улице — с руками в чернилах, с липкими стикерами на джинсовке и рюкзаке, в стикерах на телефоне и миллионе рандомных сообщений, потому что блять, и это тоже учить. Джисон плохо спит, а ест — ещё хуже, потому что времени нет, и он банально — не помнит, и даже не вспомнит, если Минхо его утром у дверей — за руку, и в рюкзак не впихнет две коробочки с супом. У Джисона в такие моменты глаза — невозможные, такие красивые, и удивленные, и спи, тебе ещё на работу вставать… Пока Джисон не сдаётся, и не блять, моя очередь только через час, я такой голодный. У Минхо — обеденный перерыв, и он устало вздыхает, затаскивая в институт целый пакет ещё горячей еды. И Джисон смотрит на него, как на самое невозможное в мире, и виснет на шее, и говорит что-то, и можно я не пойду сдавать ничего, там остались какие-то уебанские билеты, я так, блять, устал. И шлёт миллион дурацких смсок после экзамена, и я в кафе напротив твоей работы, не торопись сильно. А как тут не торопиться, когда его парень ждёт его после работы, после своей отвратительной сессии, с горячим (недавно заказанным) кофе и своей довольной улыбкой? Минхо, кажется, мог бы перелезть через турникет, если бы он крутился помедленнее. В июне приходит какая-то жара, жара и дурацкое облегчение, потому что сессия — позади, работы становится меньше, и Джисон чаще — дома, чаще пинает его несильно во сне, чаще вставать никуда так не хочется… В июне Джисон — тащит его в бар на какое-то выступление, и он сам — вот вся эта гранжевость, кольца в ушах, драные джинсы, ботинки массивные и губы — в приторно сладком блеске, от которого вкус — химозной черешни, и он пихается едва-едва сильно, потому что мы щас никогда не успеем, и я сожру тебе мозг. Конечно, он так не сделает, потому что никуда они не опаздывают, потому что музыка — какая-то альтернатива, а в музыкальном клубе настолько темно, что Минхо никогда не запомнит — где остался их столик, в какой карман он в спешке сунул свой телефон, и что там вообще пели на сцене, потому что Джисон — прижимает его к ледяной стене в туалете, целует глубоко сразу и грубо, и ладонями куда-то сразу под рубашку, под пуговицы, и мы не будем трахаться в туалете клуба, но мне пиздец хотелось тебя такой красивого поцеловать. У Минхо, кажется, плывет к черту подводка, потому что вишнёвый блеск на щеках отвратительно липкий, и руки Джисона — то на талии, то бёдрах, останавливаются прямо на шее, и они, кажется, целуются, как сумасшедшие, и, о, Минхо, кажется, любит его просто безумно. У Джисона — драные джинсы и абсолютно блядская сетка под ними, и о таком, блять, предупреждают, Джисон, и они точно, совершенно, возможно — не будут трахаться в отвратительном клубе. В июле у Минхо — два билета куда-то за город, и Джисон — всю поездку спит у него на плече. У них с собой — один рюкзак с парой ветровок (а вдруг ливень, а мы долбоебы, черт пойми где) и фольгой с бутербродами (потому что Джисона нужно строго кормить), и у них — один выходной, где-то… там, где красиво. Они оба, правда, понятия не имеют — где. Джисон очень в шоке, и с бутербродов, и города, ливня, и они доедают все — прямо на лавочке (пока еще сухо), потому что вся еда вокруг (почему-то) жутко невкусная, ну, и вообще… И, окей, ладно, ливень — совсем неприятно, и день они выбрали, конечно, пиздец, и зонтик они взять (конечно же) не додумались, а до ближайшей кафешки бежать и бежать… И у Джисона — течет тушь, и ладони — холодные, но они ложатся — прямо на шею, и, кажется, они роняют рюкзак в лужу… Блять. Джисон целует его, и немножко кусается, и тянет за мокрые волосы, и черт знает, что не него, блять, нашло… Потому что под дождём целоваться — пиздец какая-то хуевая идея, потому что волосы мокрые, и все лезет в лицо, и капли текут под футболку, и хочется просто куда-нибудь под тёплый кондер, но Минхо целует Джисон, поэтому, какая, ну, разница, ливень и ливень, и плевать, что промокли, блять, кеды… Их сажают в кафе — прямо у батареи, и даже приносят полотенце и по горячему кофе, и суп греют, кажется, едва не под кипяток, и Джисон — аккуратно — пальцы переплетает, и шепотом предлагает забить и домой — на такси, чтобы под дождём больше, ну, не целоваться, а то ты красивый такой, я не могу, это пиздец. В августе жарко ещё, а Джисон — любит море, и он тащит Минхо погулять. Вечером, почти ночью, после работы, босиком — по набережной и жару песка. Босиком, и черт знает, как после домой, блин, идти, с полностью обсыпанными ногами, грязью в кроссовках… — Много думаешь, — и смотрит так, блять, красиво, в этой огромной футболке и джинсах, которые мокнут ну просто пиздец, и они соберут всю грязь с тротуаров, и их потом точно стирать… — У нас свидание, а ты думаешь что неглаженном шмоте. — Неправда, — а ладонями сам — к себе аккуратненько ближе. — Я остановился на этапе стирки. — Я запрещаю сегодня думать о любых действиях, касающихся стиральной машины, только если мы не принимаем активное участие прямо на ней. Хан Джисон, боже. Минхо не выдерживает и целует его аккуратно, потому что море, закат и Джисон, и, может быть, сейчас так красиво, и хочется, и… — Я хочу сладкую вату, — и смотрит глазами — огромными, красивыми просто пиздец… — и колу. Пожалуйста? И конечно — Джисон подучает свою гигантскую сладкую вату, размером, наверное, его головы, и не колу — а воду, потому что сладкое сладким запивать — вредно. Сахар на губах у Джисона — остаётся почти до самой квартиры. В сентябре они безбожно опаздывают, потому что нельзя, ну нельзя так собираться в театр, нельзя одеваться красиво — только за тем, чтобы попытаться это «красиво» — как можно быстрее друг с друга, ну, снять. Да, Минхо купил два билета в театр, хотя как будто — Джисону скорее Green Day, и Coldplay, и… — Мы, вообще-то, _опаздываем, _ — Джисон дует губы опухшие А у Минхо — вся шея, ну, в пятнах, и он даже не пытается — что-то сказать. Потому что зачем. Потому что в театр они успевают, и у них места — прямо с краю, и, вообще-то, совершенно не скучно, и сбежать через два акта — не тянет совсем, и, возможно, стоило — ловить билет на случайный концерт… Но Джисон его руку через подлокотник так осторожно, и: — Посмотри, какой ужасный светильник. И смотрит в темноте этой в глаза, кажется, сдаваясь (себе самому), целуя так осторожно, и обратно глазами — на сцену. Потому что мы, вообще-то, в театре, не надо. Минхо, кажется, любит его просто пиздец. В октябре Минхо ведет его в океанариум. Потому что Джисон — это вот это вот, романтичное чудо, с которым Минхо смотрит дискавери, и документалки про птичек, и для которого он нашёл целую коробку — под карточки со скуби ду. Потому что у них годовщина, точнее, была, пару денечков назад. Потому что годовщина, не годовщина, но они оба работают, и Джисон — залипает на скатов, на рыбок, морских коньков и все остальное, и он такой, блять, счастливый, по-детски, и Минхо — не может, ну, не смотреть. Да, он признает, честно, серьезно, он не помнит ни капли — от скатов. Ни рыбок, ни карпов, ничего абсолютно, Потому что перед каждым бассейном — Хан Джисон, в его (не)честно ворованной кофте в полоску, в помятом берете и желтых очках. С немножко убитыми кроссами и звёздочками — где-то в глазах. У Минхо в рюкзаке — старый брелочек, который он за год ни разу не убирал, и он прямо здесь, у карпов, к которым Джисон снова руку суёт… — Сон-а? И у Джисона глаза — огроменные, и он смотрит, и, кажется, молча орет. Потому что у Минхо на коробочке — вторая медуза, какая-то синяя, ну, а в коробочке… — Ты не сделаешь мне предложение за секунду до того как мне откусит палец карп. — За тобой висит бумажка «не суйте руки ПОЖАЛУЙСТА». — Кто их читает вообще, и вообще, как ты можешь, и… И я так тебя, блять, ужасно люблю. И они снова — едят по мороженому в этом задрипанном кафетерии, и тихо смеются, и спамят в телефонах кружки. У Джисона на джинсах — медуза, а у Минхо на руках — второе кольцо. Да, может, и стоило — где-то, получше… Но Джисон здесь — Джисон, и, ну, Минхо любит его?