Мед с молоком

— А что мне злиться? — притворно ровно отвечает омега, пряча нервозность в переборе кисточек, свисающих с платка, — Ты в своем праве, Фахир. Нет, не такого возвращения он ждал спустя долгие месяцы — вместе с новостями об удачной торговле, о выгодно перекупленных товарах, его супруг спешил с повозки юного омегу, с большими, волоокими темными глазами. И отсутствие всякого предупреждения задевало Ямиля еще сильнее — словно его мнение совсем, совсем ничего не стоило! Он ведь еще не стар — вышедший замуж совсем рано, уже успевший родить двоих детей одного за другим, и ведь оба из них альфы! — Да, я в своем праве, — коротко поджав губы, отвечает Фахир. «Конечно, с молодым ему всяко интересней», — цокает языком Ямиль, устало потирая лоб, — «Да только годы пройдут — и он будет уже не таким легким на подъем, перестанет заглядывать в рот, и что, третьего тогда возьмет?». — Покажешь ему все в доме, — продолжает альфа, — И, если пойдешь на днях по соседям — бери его с собой, познакомишь. — Хорошо, — скрипя зубами отвечает Ямиль. Меньше всего на свете ему хочется знакомить Шафи — даже имя у него запаху под стать, мягкое, обволакивающе — но делать нечего, рано или поздно все равно бы пришлось. Тем паче, что слухи как вода — везде находят свой путь, и когда он переступил порог дома ближайших соседей, все уже знали, что он сделает это не один. — А, вот и этот второй омега, — улыбается ему ко всему любопытный и склонный к сплетням Динар, — Симпатичный, симпатичный, — Шафи обходят со стороны, оглядывая снизу до верху, не стесняясь бегло ощупать ткань одежды и убедиться, что лучшего не жалеют, — Что ж, иди на кухню, там как раз нужна помощь. Повисает короткая пауза — лукаво сверкнув глазами, омега выжидает реакции. Решение Ямиль принимает быстро, хотя искушение велико — приятель с легкой руки предоставляет ему возможность убрать лишние уши подальше и указать новоявленному второму его место. — С какой стати? — неожиданно пресекает он, выразительно приподнимая брови, — в твоем доме все слуги больны? «Нечего выносить склоки», — думает Ямиль, мысленно отвечая на молчаливое недоумение, проступающее на лицах окружающих, и, прежде всего — самого Шафи, — «И так будут кости перемывать». Гордость не позволяла ему показать, насколько его задевает появление младшего, и всем своим видом Ямиль на протяжении вечера демонстрировал, что не относится к свалившемуся на его голову подарку судьбы каким-то уж особенным образом. Потому Шафи не отправляется к прислуге на кухню, а садится на ковер за низкий стол со всеми. — Спасибо, — тихо роняет омега, когда они возвращаются домой. Эту благодарность Ямиль игнорирует, не удостаивая младшего лишним взглядом — потому что в том жесте не было ни истинного расположения, ни попытки наладить связь. И, не смотрящий в сторону омеги, Ямиль не замечает, как аккуратные, точеные черты хмурятся, искажаясь в тревожном неудовлетворении. Раздражение внутри него копится, едва находя своего выхода — в дом проник новый запах, тут и там оседающий медовой сладостью, сводящей скулы. Фахир хоть и стремится выдержать меж ними формальное равенство, разумеется, куда больше заинтересован в новом, юном муже, и это трудно не заметить. Его сажают ближе за столом, ему дарят куда больше нежных взглядов и мимолетных, ласковых прикосновений. Последняя капля падает в чашу, когда Ямиль видит на тонкой шее свою жемчужную нить, а в изящных мочках — золотые цепочки, так же увенчанные маленькими жемчужинами. — А ты спросил у меня, хочу ли я давать ему свои украшения?! Второго мужа завел, а нарядить не можешь? — и голос его опускается до язвительного, ядовитого шипения. Ямиль знает, что бьет метко и прицельно в больное, в ту самую альфью гордыню, и наслаждается раздражением, вспыхнувшим на лице мужа. — Сказано ведь, что сколько бы ни взял ты мужей, каждому должен отмерить поровну! — добавляет омега. — Будет поровну уже совсем скоро, — огрызается Фахир, — А от тебя с одного вечера не убудет. — Я не просил его, — слабо возражает Шафи, нервно сжимая длинную жемчужную нитку, опоясывающую шею в несколько раз и спускающуюся неровными каплями до середины груди. — Ясно, — сухо отвечает Ямиль, ощущая внутри нарастающее напряжение, — Все бирюльки все равно разом не надеть. «Сначала он отдаст ему мои драгоценности, потом одежду, потом решит, что и комната ему нужна побольше, с окном в сад!», — с яростью думает он, отворачивая голову в сторону на протяжении всего пути в дом торгового партнера своего супруга. Все внутри сжимается в струну, но он стремится держать лицо — улыбается хозяевам, пусть и фальшиво, благо, никто не смотрит на него достаточно долго, чтобы заметить. «Ясно, что все они думают», — уперевшись взглядом в стол, опустошенно размышляет омега, — «Сравнивают нас…». — Ямиль, — из тревожной задумчивости его вырывает оклик мужа. — А? — он поднимает голову. — Шафи станцует для нас, — и улыбка на лице альфы заставляет сердце болезненно екнуть, — а ты подыграй ему, у тебя всегда хорошо получается управляться с кануном. Молча кивнув, омега поднимается на ноги, подходя к музыкальному инструменту, лежащему неподалеку. Прикусив губу, садится на подушку, трогает кончиками пальцев струны. Сейчас они — острые лезвия, что вот-вот поранят до крови. Хочется отбросить канун на пол, убежать прочь из этой большой, наполненной смехом и разговорами комнаты, но вместо этого Ямиль глубоко вдыхает и начинает играть. Пару мгновений Шафи вслушивается в такт музыки, потом делает два легких шага, и вот он уже порхает посреди залы в своем танце. Наблюдая за движением рук и ног, плавным полетом платка, Ямиль множит в сердце терпкую горечь — разумеется, Фахир не удержался, взял Шафи вторым, потратив на выкуп добрую половину наторгованного. Молодость, красота, стать — всего этого у его соперника было в избытке. И сладкий, нежный запах меда с луговых трав, обволакивающий, уже разлившийся по всей комнате манящей усладой — разве мимо такого пройдешь? Поджав губы, Ямиль ускоряет движение пальцев на струнах, и Шафи сразу же реагирует — ритм танца убыстряется, подстраиваясь под музыку. Он оборачивается спиной к наблюдающим за ним зрителям, направляя свой взор на аккомпанирующего танцу музыканта. Впрочем, и смотрящим на него есть чем полакомиться — целомудрие ткани все равно не скрывает плавность изгибов бедер, изящную линию спины, водопад длинных и гладких черных волос. Их глаза встречаются, будто соединённые цепью. Руки Ямиля порхают над струнами еще быстрее, Шафи двигается им в такт. Музыка звенит в ушах, мелькание ткани ускоряется, пока не набирает темп подобный вихрю ветра. Резкий удар по струнам — мелодия замолкает, и секунду в секунду вместе с ней останавливается танцующий омега. Повисает тишина, в которой все сидящие в комнате замирают. Шафи учащенно дышит, плавно опуская руки под последние отголоски звука струн, еще гудящие в воздухе. Молчание прерывают первые хлопки ладонями, переходящие в нарастающую волну. Ямиль, сглотнув, опускает глаза на инструмент в своих руках. Аплодисменты и восхищенные возгласы звенят в ушах гулом на одной ноте, Шафи тянут обратно к столу, а до него самого едва ли кому-то есть дело. Но все же пусть он и не видит, но чувствует — один взгляд в этой комнате таки направлен на него. И в нем совсем не восхищение. — Что за сцену ты устроил? — едва они переходят порог спальни, Фахир высказывает скрываемое в гостях недовольство. — Я устроил? — огрызается Ямиль, стягивая с головы платок и отбрасывая его в сторону, — Это ты попросил его танцевать, а меня музицировать! — Ты специально играл так быстро, чтобы он запнулся! — хмурится Фахир, — Хотел опозорить его, чтобы он упал при всех?! — Или он сам начинал танцевать быстрее, вот и приходилось подыгрывать, — скрестив руки на груди, лукавит Ямиль, — В любом случае, о чем тебе переживать? Все в восторге от твоего нового мужа, все тебе завидуют! — Ты ведешь себя, словно ребенок, — качает головой альфа, — Меня это расстраивает. — Тебя это расстраивает?! — выставив руки в боки, сверкает глазами Ямиль, — Если я буду перечислять все, что расстраивает меня в этом доме, нам всей ночи не хватит! — Ты забываешься, — сухо бросает Фахир, и эта фраза ощущается безжалостным и бессердечным приговором, — и я не собираюсь тратить ночь на скандал. Грозный, разочарованный взгляд и следующий за ним хлопок двери оставляет омегу в спальне одного. — И иди! — запоздало отвечает Ямиль, ощущая, как в горле встает ком, — Иди к нему, мне все равно! Хочется совсем по-детски топнуть ногой, но он удерживается, лишь обхватывает свои плечи, до боли смыкая пальцы в попытке утешить самого себя. «Молодой…красивый…», — запрокинув голову, омега стремится удержать слезы, норовящие вытечь из глаз, — «Я тоже был таким!». До крови прикусив губу, он зажмуривается, тело напрягается в болезненную струну, а после обмякает мешком. Ямиль доволакивает себя до зеркала, стягивает украшения, отбрасывая их в сторону, и поднимает к своему отражению тяжелый, усталый взгляд. Нет, вообще-то он совсем еще не стар, и красоты своей не утратил. Но если они с Шафи встанут плечом к плечу, разница будет очевидна — когда он улыбается, его редкие для этих земель светлые глаза украшают легкие морщинки, в его глазах уже нет той легкости, что присуща тем, кто еще не познал тягот жизни, неизбежно догоняющих всякого с течением лет. Эту ночь Ямиль проводит в холодной постели один, и следующие две — тоже. Зато на Фахире оседает сладкий, теперь кажущийся омеге приторным запах меда, тревожащий, разливающийся в родном доме тут и там. Но Ямиль не вступает в склоки, не пользуется своим положением старшего, чтобы испортить Шафи жизнь, хотя мог бы. Мог бы науськать слуг, мог бы поручать омеге самые неприятные дела из всех возможных, мог тонко, елейно улыбаться младшему в глаза, обласкивать перед Фахиром и ядовито подставлять за спиной альфы. Ямиль считал себя выше этого, лелея боль обиды иным образом — ведя себя так, будто второго омеги в его доме не существует вовсе, проходя мимо него с высоко поднятым подбородком как мимо пустого места. Редкое слово он бросал Шафи исключительно в присутствии мужа, сухо и коротко — по надобности, лишь от того, что не желал вновь получить обвинение от Фахира. И, следуя упрямому нежеланию контактировать с соперником, не замечал, как Шафи бросает ему вслед растерянные и встревоженные взгляды. Спустя несколько дней после происшествия в гостях, Фахир, сверкнув темными глазами, опускает перед первым омегой шкатулку с драгоценностями — новые, крупные камни, и вес золота тоже внушительный. — Теперь доволен? — Доволен, — холодно отвечает Ямиль, не поднимая глаза на мужа, продолжая заниматься своим делом. Обида множилась и вызревала в его сердце темным семенем бессилия против сложившихся вокруг обстоятельств. И эти украшения нисколько ее не умаляют — ведь он знал, что супруг выбирал их не из любви или нежности к нему, а лишь из чувства долга, уязвленной гордости и самолюбия. Фахир с шумом выдыхает, стремясь сдержать клубящееся в груди раздражение. Его вообще-то привлекали строптивые, яркие омеги с характером — сам Ямиль когда-то был таким, привезенный из далеких земель, привыкший к куда большей свободе, чем принята у них. Но вода камень точит, прошли годы, и его омега принял свою судьбу, став таким, каким полагается — выносил и родил двух сыновей, выучил новый язык и установленные правила. Иными словами — перестал ждать от жизни большего, чем было уготовано. — Ты все равно мой первый муж, старший, родивший мне наследников, — альфа решает зайти, с другой стороны и опускается на тахту рядом с омегой, — Я люблю тебя и всегда буду любить! Ему невдомек, что дело тут не в простой, банальной ревности, точнее, не совсем лишь в ней. Горечь, травящая душу и сердце Ямиля, была глубже — он ощущал себя лишним в собственном доме, появление Шафи заставило его с куда большей ясностью ощущать неотвратимость прожитых лет и переменчивость жизни. Сегодня у тебя может быть все, а завтра ничего, и совсем неважно, сколько долгих дней ты верно ждал, от чего отказался, чтобы стать достаточно подходящим. — А зачем тогда взял второго, а? — устало вздыхает Ямиль. Он и так знал зачем, и сам не понимал, почто мучает себя глупыми вопросами, на которые альфа никогда не даст правдивого ответа. — Так тебе в помощь, и чтобы не приходилось вновь с детьми мучиться, — воркует альфа, сам не замечая, что подтверждает худшие подозрения мужа. — А потом третьего заведешь? — Ямиль все еще смотрит на мужа исподлобья, но уже обмякает в его объятьях, подчиняясь неизбежному: «Вообще-то, я еще мог бы родить сам… И не одного!» Что толку пытаться кричать против бури? Лишь останешься со ртом, полным песка. — Не заведу, — врет, не моргнув глазом альфа, который, на самом-то деле, размышлял об этом с точки зрения сугубо практической — на троих нужно будет куда больше денег, да и дом шире, — Ну что ты, ягодка моя, — шепчет он, обнимая омегу. — Ничего, — бурчит Ямиль, утыкаясь носом в мужнее плечо и давя глубокий, горестный вздох. — Он тихий и покладистый, у него непростая судьба, его почти взяли замуж до меня, да сорвалась помолвка, — продолжает Фахир, проскальзывая по пояснице мужа, — после такого всегда непросто заключить достойный брак. «Если он такой тихий и покладистый, то что ж его вернули обратно, такого красивого», — злорадно думает Ямиль, но оставляет это рассуждение при себе. В их доме установился хрупкий мир — по крайней мере, с точки зрения альфы все шло своим чередом, пока в один день Ямиль не застал Шафи со своей одеждой в руках в одной из дальних комнат, служащей складом для стирки. — Тебе что, своих тряпок мало?! — восклицает омега, в два пружинистых шага оказываясь рядом с посягнувшимся на его вещи и вырывая те из его рук. Вид у Шафи ровно такой, как у пойманного на горячем воришки — растерянный, с вспыхнувшим алым румянцем на щеках. — Я не собирался брать! — вяло отбивается он. — А зачем тогда трогаешь?! — насупливается Ямиль, ревниво прижимая к себе шаровары, что носил всего день назад, — Испортить хотел?! — Просто смотрел! — возражает Шафи, мотая головой, и его лицо еще сильнее заливает краска. Старший омега видит в этом смущении лишь подтверждение своих худших опасений, и, громко цокнув языком, бегло осматривает возвращенное. И гневливо, с шумом выдыхает — приторная сладость меда оседает на кончике языка ядом. «Знаю я его просто посмотреть», — щурится он, — «А потом выяснится, что тут дырка, там порвалось, вот уже и ходить не в чем! И какого черта он все время так сильно пахнет!» — Еще раз я увижу в твоих руках свои вещи… — пользуясь тем, что он почти на полторы головы выше младшего, Ямиль наклоняется вперед, нависая сверху и вкладывая в свой холодный тон максимальную угрозу, на которую способен, — пеняй на себя! — Х-хорошо, — мотает головой Шафи, только сильнее раздражая своей покладистостью и кротостью. Ведь Ямиль знал, знал, что это напускное — омега, что умел так танцевать, не неловкая, милая овечка, он хищник, что притворяется лишь ради того, чтобы позже поглубже вонзить когти в свою жертву. Ямиль жалуется на происшествие Фахиру и получает уничижительную отмашку — ведь никаких доказательств нет, одежда цела и невредима. Как легко быть любимым мужем и как сложно быть нелюбимым — ведь первому прощается почти все, а второй не мил и своими достоинствами! Несмотря на брошенную омеге фразу, Ямиль едва ли мог реализовать свою угрозу — ибо что бы он ни сделал, Шафи при желании легко мог перекрутить ситуацию в свою сторону. Все, что ему оставалось — максимально уменьшить соприкосновения с соперником, беречь свои глаза от того, чей вид бередил сердце. Если нога Шафи ступала в сад — Ямиль быстрой тенью покидал его, стоило одному омеге появится на кухне — и там уже не было второго. Они вынуждены сосуществовать в хрупком балансе, пока спустя несколько месяцев Фахир не собирается в плавание за новым товаром. — Не обижай его, — назидает альфа, — и держи порядок в доме. «Ага, все как всегда на моих плечах», — внутренне фыркает Ямиль, но мужу лишь молча кивает. В целом, обижать омегу он и не собирался — ровно, как и говорить с ним, и обмениваться лишними взглядами, и вообще, дышать общим воздухом. Теперь, с отъездом Фахира, они были избавлены от совместных трапез, скрепленных общим на двоих супругом. Какие-то короткие поручения или иные вопросы Ямиль передавал через слуг, и, пользуясь тем, что теперь рядом нет альфы, который бы стал пенять на то, что он оставляет младшего без внимания и опеки. Однако в один из дней Шафи, улучив момент, сам подходит к нему. — Может, мы могли бы… — с улыбкой начинает омега, опускаясь рядом на ковер. Ямиль бросает быстрый взгляд на поднос — чай, маленький букетик цветов в изящной стеклянной вазе, аккуратно выложенные на тарелку сладости. Причем те, что он любил — персиковый зефир, цукаты в темном шоколаде. Помимо средств, отписанных на ведение хозяйства и общие покупки, у каждого из них была небольшая сумма на свободные траты, и, судя по всему, Шафи решил уподобить ее в угоду старшему омеге. Это подношение вызывает в Ямиле возмущенный фырк, который он сдерживает, поджимая губы. — Нет, — с раздражением пресекает он, поднимаясь на ноги, — не набивайся мне в друзья, Шафи. То, что мы вынуждены делить дом и альфу, не значит, что я хочу общаться с тобой. — Почему? — сведя брови к переносице, казалось бы, с искренним огорчением и недоумением, омега коротким, несдержанным жестом сжимает край его накидки, словно пытаясь удержать, добиться ответов на до смешного очевидные вопросы. Одни Боги знали, как много сил Ямиль тратит сейчас, чтобы откровенно не передразнить. — А назови хотя бы одну причину, почему я должен? — смерив соперника злым взглядом, он резким жестом одергивает одежду. И все же, уже почти у двери он оборачивается. Шафи так и остался сидеть на полу, уложив ладони на колени и опустив голову. Перед ним — старательно и красиво сервированный поднос, который никого не порадовал, к которому никто не притронулся. Длинные волосы закрывают лицо омеги, но Ямиль успевает заметить, как изящное запястье поднимается к лицу, будто бы вытирая слезы. Не мог ведь быть Шафи настолько расстроен? С какой стати? «Вот что я так?», — и все же, в сердце Ямиля, не чуждое милосердию, пробирается сомнение, — «Конечно, он хочет пообщаться, совсем один…». Невольно продирающееся сквозь тернии ревности сочувствие сталкивалось с упрямым раздражением, которое Ямиль никак не хотел отпускать. Его нервировал сам вид омеги, тревожил запах — цветочный мед проникал в ноздри, щекотал, вызывая неопределенное чувство, мешающее сидеть на одном месте. — На следующей неделе в доме Шахруза праздник, можем сходить, — все же роняет Ямиль между делом, — У них тоже есть младшие мужья, и пара молодых омег, которых еще не выдали, познакомитесь. — Ага, — коротко отвечает Шафи, и Ямиль не видит и толики энтузиазма в глазах младшего. И все же, свое обещание он выполняет. Так или иначе, возложенное Фахиром обязательство лежало на плечах и не чувствовать ответственность за нежеланного младшего он не мог. Хотя в этом случае лучше бы он не сдержал свое обещание — в гостях Ямиль подцепляет гадкую, неприятную лихорадку, которая валит с ног на долгие три недели, лишая голоса и мучая тело жаром. Отогнав слуг, Шафи почти поселяется в его комнате, и сопротивляться этому Ямиль не может — сначала потому, что едва пребывает в сознании, после от того, что ощущает себя слишком слабым для препираний, а потом с тревогой ловя себя на мысли о том, что компания младшего омеги вносит немалое разнообразие. Шафи рассказывает ему истории, подслушанные на базаре и у соседей, играет на кануне, смеясь над тем, что это у него выходит намного бездарней, чем у старшего. — Пей, — ласково произносит омега, впихивая в него то горячий бульон, то противный отвар из трав. «Выхаживает…», — вяло думает Ямиль, воспаленное жаром сознание путает мысль — «И зачем ему…помер бы — все досталось бы ему, и Фахир, и драгоценности…». Окончательно отойдя от болезни, он с досадой думает о том, что за это время младший вполне мог прибрать к рукам дом, установив свои порядки. Но нет — все по-прежнему течет своим чередом даже в самых незначительных мелочах. — Ты очень хорошо со всем справился, — вынужден признать Ямиль, оглядывая сад, в котором нет и тени запустения. — Спасибо, — просияв, Шафи широко улыбается в ответ. — Тебе спасибо. За то, что ухаживал за мной все это время, — добавляет наконец Ямиль, сдаваясь очевидному — вопреки всем распрям между ними, младший проявил куда больше достоинства, чем он сам, и не признавать это и дальше было просто нелепо. В ответ на это Шафи делает шаг к нему, и, распахнув руки, заключает в крепкое объятие. «Эм…ну…ладно», — неловкость накрывает Ямиля с головой, но оттолкнуть этот порыв кажется грубым и даже неправильным. Запах меда обнимает мягким облаком, и сейчас не кажется таким уж приторным. «Он же такой юный, совсем недавно был еще ребенком», — вздыхает Ямиль, медленно опуская руку на копну темных и гладких волос. От этого легкого, почти призрачного касания, Шафи только крепче смыкает руки на спине старшего, вжимаясь в его плечо щекой. Сердце Ямиля обливается стыдливым сожалением — да много ли в своей судьбе мог выбрать омега, решал ли он, каким супругом пойти и к кому? Легко ли было ему прийти в чуждый, обжитый и присвоенный другим дом на извечное второе место? И едва ли он до этого проявлял к Шафи милосердие и снисхождение, разве что в самых мелочах. А тот не выказывал гордости, не стремился разжигать соперничества, был спокоен, старался понравиться, и все больше Ямилю думалось, что за этой кротостью действительно не таится злонамеренного коварства. — Скучаешь по дому? — наконец он прерывает молчание, осторожно поглаживая младшего по голове. — Не знаю, — тихо отвечает Шафи, голос его — словно журчащий свежестью ручей, — Теперь это мой дом, разве не так? — он приподнимает голову, заглядывая в глаза Ямиля. А тот чувствует, как на следующем вдохе запах меда проникает в его ноздри еще глубже, раскрываясь ароматом летних трав и цветов. — Да, — подтверждает он, ощущая укол в сердце, который приносит одновременно и болезненность, и облегчение, — Это и твой дом теперь. С того дня стена холодного отстранения между ними стала стремительно таять. Быть может, со стороны Шафи ее и не было совсем, а теперь и Ямиль был готов подпустить к себе ближе. — Фахир говорил, что у тебя была помолвка, — осторожно интересуется он. — Да так, — он видит, что омега смущается, быстро отводя глаза в сторону, и потому решает не лезть дальше в душу с расспросами, — не сошлись характерами. — По-моему, у тебя вполне мягкий характер, под стать запаху, — с легкой улыбкой отвечает Ямиль, коротко пожимая плечами и наблюдая за тем, как его собеседник поднимается со своего места. — Можно? — спрашивает Шафи, перед тем как коснуться полураспущенных волос, и только получив неуверенный кивок, пропускает пряди через пальцы, — Не знаю, что до моего характера, а вот волосы у тебя точно мягкие. Красивые, — и на долю секунды старшему омеге чудится, что голос Шафи опускается почти до бархатного шепота, — Я не видел раньше, чтобы были такие легкие и объемные. — Самые обычные, — отчего-то Ямиль ощущает накатившее смущение, и потому отводит глаза в сторону — хотя ничего такого не происходит, омеги частенько помогали друг другу прихорашиваться. Шафи же смотрит на него через зеркало, и, улыбнувшись, подхватывает в руки гребень. Ямиль ощущает, что младший тянется к нему, но стремится излишне не навязываться. Они снова вместе ходят на базар, и Шафи теперь не держится за его плечом, а позволяет себе идти рядом. В один из таких дней их чуть не обворовали, но благодаря внимательности младшего, что не чураясь шума, огрел посягнувшего вазой с ближайшего прилавка, все обошлось — разве что толпа собралась поглазеть. — Жаль вырвался, — вздыхает Шафи, прокручивая оставшийся в руках черепок. — У тебя хорошая реакция, — подмечает Ямиль, — Не испугался? — Я на самом деле вообще не из пугливых, — пожимает плечами омега. — Правда? — приподнимает бровь Ямиль. — Правда, — кивает Шафи, заправляя прядь выбившихся волос за платок и одаривая его широкой и юркой улыбкой. От этого короткого обмена репликами у старшего омеги остается странный осадок — сходное чувство возникает, когда в привычной картине, неизменно висящей на виду, мелькает новый, незнакомый оттенок. А после вновь приглядываешься, ходишь, пытаясь разгадать — показалось ли? Ямиль сам не замечает, как от встреч в общем зале они перешли к общению куда более частому и близкому. — А что ты делаешь? — задорно вопрошает Шафи, проскальзывая в личную комнату старшего омеги, — Что это за штука такая? — Это… — тот, не ожидавший вторжения, растерянно оборачивается, преодолевая стыдливое желание спрятать бумаги, лежащие перед ним на столе, — Это называется циркуль. — Это оружие? — приподнимает брови Шафи, осторожно касаясь кончиком пальца маленькой острой иглы на конце одной из ножек. — Нет, — Ямиль коротко смеется: «Забавно, что это первое, что пришло ему в голову…», — Мне нравились числа, поэтому, наверное, так хорошо и выходит вести хозяйство, считать все… Пока жил в доме родителей, меня учили. Арифметика нравилась, и другие учения, поэтому вот…балуюсь иногда. — Покажешь, как этим пользоваться? — Тебе вроде не нравится считать, — хмыкает старший омега, на что Шафи пожимает плечами. — Считать — нет, — протягивает он, коротко облизывая верхнюю губу и накрывая своей рукой ладонь Ямиля, в которой тот держал циркуль. Повисает пауза, и ровно до мгновения, за которым она стала бы слишком неловкой, Шафи легко, безмятежно улыбается, и как ни в чем не бывало продолжает. — Но эта вещь выглядит любопытно, покажешь? — Ладно, — кивает Ямиль, ловя в своей душе легкий отголосок смущения, но списывая его на то, что младший выведал его пусть не постыдное, но тайное увлечение. Теперь дни отсутствия Фахира текут быстро, легко — он все меньше тоскует по мужу. «Быть может, иметь второго омегу в доме действительно не так плохо», — размышляет Ямиль, пока они проводят теплые ночи вдвоем, в саду — расстелив ковер и разглядывая звездное небо, он рассказывает до смущения внимательно слушающему его омеге, как называется то или иное созвездие. Омрачает все пришедшая течка — как всегда невовремя, как всегда, невпопад. «Вот его битый месяц нет», — нервно прикусив губу, думает Ямиль, сбивая себе в кровати укромное гнездо из одеял и подушек, — «А я должен страдать!». Он мог принимать подавляющие настои, но не те, что унимали бы томление плоти полностью — подобные могли получить только вдовцы, а ему приходилось довольствоваться слабыми приглушающими, которые наверняка не лишили бы его способности зачинать. Постепенно сон смаривает Ямиля, притупляя разливающееся по телу томление. Жар, пульсирующий в крови, сплетает в его сознании размытые картины, в которых его лица и шеи нежно касаются, мягко поглаживая. Промычав что-то, он вытягивается в постели, стремясь прильнуть к ласкающей его руке. Прикосновение ощущается таким нежным и одновременно будоражащим, таким близким. Слишком реальным? Он раскрывает глаза, глубоко вдыхая, ощущая рядом с собой знакомый запах. — Ты что… что ты делаешь? — вяло размыкая губы, охрипшим голосом шепчет Ямиль, осознавая, что ласковые прикосновения из сна существуют наяву. Только дарит их ему не альфа. Это аккуратные пальцы омеги распустили ленты на его нижнем платье, раздвинули складки ткани, касаются его груди и живота, трепетно, едва ощутимо обводят соски. — Шафи?.. — шепчет он, пытаясь сфокусировать размытый взгляд на лице напротив. А омега ничего ему не отвечает, лишь с решительностью того, кто перешел невозвратный рубеж, перебрасывает ногу через его бедра, садясь сверху и припадая губами к ключице. Ямиль отбивается вяло, не то еще не вполне понимая, что именно происходит, не то не желая понимать. Его утягивает в омут, затихающая было течка вновь вспыхивает во всем теле жаром. Мягкие и нежные, совсем не похожие на напористые губы Фахира ласкают его — каждую пядь, каждую родинку и выемку, пока наконец не опускаются к низу живота, не зацеловывают его покрытую растяжками кожу так, словно соприкасаются с бесценной шелковой тканью с золотой вышивкой. А потом омега и вовсе касается его так, как никогда не касался альфа. Прикусив ребро ладони, Ямиль зажмуривается, чтобы не выдавать голосом творящегося с ним бесстыдства. Юркий, проворный язык оглаживает его член, посасывает головку, погружая в горячее и влажное нутро рта. — Ты…что ты… — слова даже не складываются в вопрос, его выгибает на простынях, но Шафи не дает отстраниться, ускользнуть, смыкает ладони на бедрах. Аромат меда ударяет в голову еще сильнее, мешаясь с его собственным молочным запахом. Ямиль, прикусив до крови губу, вцепляется ногтями в простыни, пока в паху с каждым мгновением нарастает покалывающее, простреливающее до самого позвоночника удовольствие. И почти за мгновение до конца, ощутив дрожь в его ногах, мучитель отстраняется, заставляя разочарованно простонать. — Ты вкусный, — сверкнув глазами, пылающими как два уголька, Шафи облизывает губы. Не дав возразить или ответить, он вновь ныряет вниз, проскальзывая кончиком языка по стволу от головки до мошонки, чтобы наконец коснуться влаги, давно и обильно стекающей меж ягодиц. Ласка длится долго, настолько, что Ямиль окончательно теряется во времени и пространстве, вытягиваясь пылающим, взмокшим телом на сбитых простынях. Наконец влажные поцелуи, несущие вкус меда и молока, поднимаются по его животу, бесстыдно слизывая излитое семя, прикусывают напряженные соски, доводя до слабого, изнеможденного вскрика. — Ты… ты позволишь мне? — шепчет Шафи на ухо, а он, едва понимая, о чем идет речь, отвечает телом — подаваясь вперед, смыкая руки на мягких плечах. И это совсем, совсем не похоже на то, как им овладевал муж — в этой жадности не было нетерпения, руки омеги смыкались на его бедрах с нежной силой, в которой все внимание направлено на отдающего. Мягкие поцелуи скользят по его шее, чуть прикусывают поверх побледневшей от времени метки, и Шафи шепчет ему слова, от которых становится до сладости стыдно, настолько, что в попытках спрятать лицо он переворачивается на живот. — Не убегай, Ямиль, — мягко смеется омега, — Ты так красиво краснеешь… Бесстыдный язык вновь припадает к его сочащимися влагой ягодицам, мягкие кончики пальцев оглаживают бедра, разминают поясницу. Сладострастная дымка застилает сознание окончательно и бесповоротно, в нем не остается никакого стыда — он выгибает спину навстречу ласкающим его рукам, топит в подушке глубокий стон, когда горячее тело накрывает его сверху, а чужая ладонь переплетается с его. Все его тело — будто погруженное в бочку с вязким, тягучим золотым медом, и он тонет, тонет, тонет… …Поутру, с трудом раскрыв слипшиеся ресницы, Ямиль обнаруживает, что обнаженный Шафи лежит рядом с ним в смятых, пахнущих смешением молока и меда простынях. Два черных, блестящих глаза, почти не моргая смотрят из-за складок ткани. Судя по всему, омега проснулся немало минут назад, и все это время просто наблюдал за ним спящим. Осознание приходит к Ямилю с задержкой — картины происходящего всплывают в голове одна за другой, ошпаривая волнами горячего стыда, прожигающего до самых костей. Он, бесстыдно разведя колени нависает прямо над лицом Шафи, стонет, запрокинув голову, пока горячий язык ласкает его сочащееся смазкой нутро, жадно вылизывая. Его руки ласкают аккуратный омежий член, перекатывая меж пальцев яички, пока губы Шафи мучают его в поцелуях столь долгих, что заставляют рот неметь. А после — чувство вязкой, медовой влаги на пальцах, когда он впервые осторожно толкается в чужое тело, млея от пылающей страсти на лице омеги под ним. Шафи лежит на нем, посасывая его член влажными губами, в то время как он сам, потеряв последние крохи разума и стыда, смыкает руки на двух округлых ягодицах, разводя их в стороны и слизывая сладость, обводя кончиком языка самое чувствительное место. Он сидит сверху на бедрах омеги, а изящные ладони поддерживают его под спину, помогая двигаться, шею и грудь покрывают поцелуями, соски мягко посасывают, чтобы потом совсем легонько прикусить, заставив его тело вновь содрогнуться в пронизывающем с головы до пят удовольствии. Без смущения и сомнения Шафи облизывает пальцы, перепачканные в его смазке и вид невинного было лица, теперь до краев наполненного вожделением, хищный прищур, лукавый блеск в глазах, срывают с его губ стон за стоном. Неужели все это действительно было с ними? «И ведь не побоялся остаться со мной в одной постели!» — и это безрассудство вызывало в Ямиле возмущение столь сильное, что почти отблескивало восхищением. Резко поднявшись на локтях, омега подается вперед, нависая над дерзновенным младшим. — Ты что, совсем страх потерял, безумец?! — шипит он, смыкая свои не вполне окрепшие руки на плечах омеги, — За такое убить могут! — Если узнают, — шепчет Шафи накрывая своими ладонями его, и более того успокаивающе поглаживая. «Он просто сущий дьявол!», — осознает Ямиль, замирая. Нет, вовсе не его альфу собирался отобрать юный омега, прибрав к рукам сердце и оттеснив на край семьи, совсем, совсем наоборот. — А тогда…значит — медленно произносит Ямиль, — когда я поймал тебя со своей одеждой, ты… — Просто нюхал ее, — лукаво сверкнув глазами, слабо улыбается Шафи. Не дожидаясь, пока его любовника окончательно поглотит стыд сожалений и сомнений, он резко подается вперед, и, преодолевая хватку на шее, обнимает. — Я когда твои глаза, тебя увидел…еще в тот день, — шепчет он, утыкаясь носом в шею Ямиля, смыкая руки на талии, бесстыдно и отчаянно прижимаясь к старшему омеге всем телом, — понял, что не сбегу никуда, что все стерплю… — и не давая вставить и слово, он торопливо и сбивчиво продолжает свое признание, — Я только тебя хочу по-настоящему, понимаешь, Ямиль?! Я люблю тебя… Да, еще год назад услышь он подобное из своих уст со стороны, счел бы, что сошел с ума. Но не потому, что эта пылкая речь предназначалась омеге — это как раз было вполне закономерным. Представляя из себя образец вожделения, маленький, тонкий и ладный, с большими пухлыми губами и распахнутыми глазами в обрамлении густых ресниц, Шафи являл собой ходячее несоответствие внешнего и внутреннего. Он никогда не ощущал тягу к альфам, терпкие и резкие запахи раздражали, если не сказать отвращали. Вопреки мягкости черт лица, талантам к омежьим искусствам, ему куда больше нравилось лазить по деревьям, плеваться финиковыми косточками да поддразнивать служащих в их доме омег, с одним из которых его отношения зашли куда дальше, чем принято. То впрочем, он не воспринимал серьезно — так, сладкое баловство. Поэтому весть о скором замужестве ударила обухом по голове. «Сбегу», — мрачно размышлял юный омега, — «Выведаю нужный момент и сбегу!» Только вот он, непокорный своей судьбе, не ожидал, что его жених заявится в дом невовремя, застав его в не оставляющем иных трактовок положении — на коленях, под платьем меж ног едва сдерживающего стоны омеги. «Сбежать там будет легче», — рассуждал он, когда, опасаясь позора, родители торопливо сватали его за первого проезжающего мимо купца, — «Хоть от них отделаюсь!». Фахир же еще в дороге рассказал ему о первом муже, при том явно сглаживая углы. «Ага, вторых мужей никто не жалует», — внутренне фыркал Шафи, выдавая альфе лишь кроткую улыбку, призванную усыпить бдительность, — «Ничего страшного, долго раздражать я его не буду…». Но когда Фахир помог ему выбраться из повозки, и он бросил первый взгляд в сторону дома — как тогда казалось, временного — все внутри замерло. Горячий, обжигающий ноздри ветер донес до него молочный, нежный запах. Тонкий, такой мягкий, он никогда не ощущал столь приятный, глубокий аромат. Ямиль опускает платок, раскрывая лицо — ведь во дворе не было никого, кроме слуг и семьи. Он видит миндалевидные зеленые глаза — такая диковинка! — изящный, тонкий нос, небольшие губы с красивым изгибом. Ветер колышет мягкое облако волос, отливающих темным золотом. Шафи вдыхает аромат, приносимый ветром, словно яд, от которого уже не будет противоядия, ощущая, как тело предательски слабеет. — Ну-ну, не робей, — шептал ему на ухо Фахир, трактуя его замешательство в своем ключе, — Познакомитесь, сладите! А Шафи слышит лишь пустынную тишину раскаленного солнца полудня, все звуки будто растворяются, растекаясь в зыбком раскалённом воздухе. Помутненным и одновременно обострившимся взором он видит, как дергается кадык на высокой и длинной шее, как поджимается изящный рот. В сладость молока проникают ноты горечи. — Пойдем же, — Фахир, взяв его за руку, ведет к дому, и омега опускает голову, но не от скромности или стыда, а в попытке скрыть замешательство, порожденное оцепенением. «Как же вкусно он пахнет!», — со сладким томлением думал Шафи, мучаясь от равнодушия и отторжения старшего омеги. То, что казалось Фахиру приевшимся ароматом, его сознание будоражило, заставляло ощущать влагу меж бедер даже тогда, когда Ямиль быстрой тенью проходил мимо, не одаривая и каплей своего внимания. Целуя мужа, чередующего спальни, молодой омега был страстен вовсе не от влечения к нему — это был единственный шанс прикоснуться к недосягаемому, слизать вожделенный запах с чужой кожи. Его до того холодный и расчетливый ум словно испарялся, когда он оказывался рядом с Ямилем. И в тот момент, когда Фахир попросил старшего подыграть, а ему — станцевать, Шафи с большой радостью ступил на ковер. Тогда ему казалось, что в этой комнате больше нет никого, ни жадных взоров альф, ни любопытствующих омег, только звук кануна и его танец, предназначенный совсем не мужу. И какой болью прострелило его грудь, когда дымка оцепенения спала, когда он осознал, что действительно произошло между ними сейчас. Осознавать, что он становится причиной расстройства Ямиля было мучительно, и еще хуже — заметить, что зеленые глаза становятся еще ярче в обрамлении припухших, покрасневших от ночного плача век. И еще хуже — понимать, что он почти что лишен какого-либо шанса исправить положение. По натуре своей совершенно несклонный к омежьей плаксивости Шафи не мог удержать комка в горле, что перетекал в злые, горячие слезы, когда проходил очередной день, а старший и взглядом его не удостаивал, не замечая ни исправно выполненных обязанностей по дому, ни того, что он совсем не стремился поглотить все внимание Фахира, наоборот, со всей скромностью второго выпроваживал супруга из спальни, опустив очи долу напоминал, что всякой омеге в доме всего должно быть отпущено в равной степени, в том числе и любви мужа. Вот ее-то у Шафи было с лихвой, но все, что доставалось от Ямиля — пустой полувзгляд из-под пшеничных ресниц, короткое слово, брошенное за совместной трапезой. Не раз Шафи думал, что лучше бы Ямиль его за волосы оттаскал, накричал, все было бы лучше этого холодного, леденящего его вспыхнувшее пламенем чувств сердце. И как же глупо он себя чувствовал, когда омега застал его со своей одеждой в руках, пока он украдкой, жадно и воровато вдыхал его запах! Злость, вспыхнувшая в глазах Ямиля, ранила сердце острым клинком, и от бессильной угрозы в груди кололи шипы — стоя напротив старшего, Шафи терял всю красноречивость и обаяние, и только и мог, что молча кивнуть, а после провести вечер в угрюмом огорчении. Фахир трактовал это в своем ключе, вновь вставая на сторону младшего омеги — со стороны кроткого и покорного, не стремящегося перетянуть главенство или отбить свой кусок власти в доме. — Нет, не ругай его, — кротко шептал Шафи, но тем только множил трещину меж супругами. Но наконец Божества услышали его молитвы, и их с Ямилем супруг отбыл в очередное длинное торговое путешествие. «Теперь, теперь-то будет легче», — с воодушевлением думал омега, предвкушая долгие дни одиночества, разделенного на двоих, — «Этот уплыл, быть может, без него он смягчится ко мне!» Но все стало хуже — если при Фахире Ямиль изображал хотя бы подобие холодного мира, то с его отъездом свел любое возможное общение на нет. И его попытка наладить контакт с треском проваливается — а ведь он так долго бродил по базару, выискивая то, что могло бы понравиться! «Он видит во мне только врага!», — с отчаянием думал Шафи, ощущая строгий голос старшего омеги плетью, проходящийся по всему телу, — «Неужели, он так любит Фахира! Это нечестно!». В этот момент горло сдавило горячим, шипастым отчаянием, а вечернее предложение, снисходительная поблажка только добила — мол, даже в люди тебя готов вывести, только от меня отстань. Ему совсем не хочется жалости Ямиля, и строить из себя бедного и хрупкого, ранимого младшего омегу было противно. Все меняет болезнь старшего — у него наконец появляется шанс позаботиться, шанс быть рядом, и он его не упускает, хотя в моменте вовсе и не думает о долгоиграющих последствиях. «Только бы выздоровел», — с отчаянием думает Шафи, поглаживая ослабшую руку, выбивая из управляющего домом беты деньги на лучшие мази и микстуры. Этот недуг укрепляет его чувство — вне размытого болезнью запаха он видит Ямиля еще яснее чем прежде, и даже ослабший и дурно выглядящий мужчина заставляет что-то в сердце сжиматься до боли. И когда настает день, когда омега наконец признает его, Шафи ощущает подаренное объятие самым ценным из полученного за последнее время — драгоценности Фахира по сравнению с ним лишь мелкие песчинки. Все наконец пошло на лад — они стали встречаться за трапезой, вновь ходить на базар, проводить все больше вечеров вместе. Но его осторожные, тонкие намеки наталкиваются не то на предельно тактичное отвержение, не то на искреннее непонимание. «Ладно, я хотя бы могу на него смотреть», — вздыхал Шафи, довольствуясь тем, что может сидеть рядом, бедро к бедру с Ямилем и разбираясь в абсолютно неинтересных для себя цифрах и рисунках фигур. «Быть может, и он в один день увидит…меня», — размышляет омега, прикусывая губу и всматриваясь в ничего не подозревающего старшего. Шафи ощущал себя маленькой черной змеей, побирающейся к гнезду ничего не подозревающей птицы. Ничего, терпения у него было вдоволь, по крайней мере, так казалось поначалу — хорошо бы сначала стать друзьями, даже простая возможность находиться рядом уже большое благо, и не стоило терять его в угоду кружащим голову желаниям тела. Но когда у Ямиля началась течка, все терпение пошло прахом. Все дела валились из рук, собственное тело бросало то в жар, то в холод — дверь с резными цветами в глубине дома манила запахом теплого молока. «Он будет злиться и возненавидит меня», — вздыхал омега, прилежно поддерживая быт в отсутствие старшего, — «А если расскажет Фахиру, то вообще…». Шафи стоически выдержал почти сутки, прежде чем пробраться в спальню Ямиля, сначала лишь садясь на край постели. Омега спит, свернувшись в постели клубком, светлые, тонкие брови сведены к переносице, пересохшие губы чуть припухли. Сухие, покрасневшие и прикусанные, манили словно последняя, самая сладкая ягода с дерева вишни. Шафи искренне считает Фахира дураком — да, у его первого мужа уже есть небольшие морщинки в уголках глаз и на лбу, ямочки на щеках во время смеха становятся глубже, и быть может, его тело уже не такое же упругое и гладкое, как у юного, едва перевалившего за второй десяток лет омеги. Но как же прекрасны эти небесные глаза с изумрудными прожилками! И как они сверкают любопытством, когда словно бы невзначай Ямиль замирает у книжной лавки, вглядываясь в тяжелые, недоступные для себя талмуды. Как ласково звучит его голос, когда он останавливается, чтобы погладить почти каждого проходящего мимо бродячего кота, как восхитительно преломляются черты в те моменты, когда омега задумывается о чем-то. Шафи глубоко вдыхает, прикрывая глаза и прикусывая губу. Аромат теплого молока проникает в ноздри, дразня и разжигая, подталкивая к запретному. «Просто…просто полежу рядом», — облизнувшись, омега опускается на постель, ощущая, как пах сладко и болезненно стягивает, — «В этом ведь ничего плохого?..» Сглотнув в пересохшем горле, Шафи протягивает руку к щеке напротив, едва ощутимо поглаживая — кончики пальцев горят, нечто подобное ощущает вор, прикасающийся к драгоценному изумруду. Но очень быстро этого становится мало, и он опускается к шее. До смерти хочется провести языком по венке, проступающей через тонкую кожу, очертить языком ключицы, и желание дурманит голову с каждой минутой все сильнее. «Я просто посмотрю», — пытается убедить себя Шафи, негнущимися пальцами распуская ленты на рубахе Ямиля и обнажая крупные, темные соски, не удерживаясь от глубокого, изнеможденного стона — как же хотелось припасть к ним ртом, обнять губами, подразнить упругую бусину кончиком языка! А потом Ямиль просыпается, и он бросается в омут с головой, как утопающий со скалы — и едва ли Шафи мог вообразить себе падение слаще. И когда его обессиленный, удовлетворенный любовник уснул, он, не задурманенный течкой, встал перед непростым выбором. Голова подсказывала ему, что лучший способ избежать неприятностей — тихо поднять с пола одежду, выскользнуть из спальни старшего, а на следующее утро как ни в чем ни бывало улыбнуться, опустив глаза в пол. Даже если Ямилю будет больно от этого, он не подаст виду — лишь вздрогнет лицом, как тогда, при их первой встрече. Но, скорее всего, лишь выдохнет с облегчением, сочтя за радость похоронить эту в равной степени прекрасную и постыдную ночь, а больно будет лишь ему одному. Так больно бывает лишь тому, кто на короткое мгновение получил желаемое, а после оказался безвозвратно разлучен с ним. Поэтому Шафи не мог заставить себя оторваться от тела, уйти прочь из комнаты, где их запахи так сладко переплелись в дивное, ласкающее душу сочетание. «Будь что будет!», — думает омега, утыкаясь носом в шею спящего, не находя в себе сил отказаться от мгновений вместе, особенно если они обещали быть последними. Утро закономерно рассеяло волшебную дымку ночи, и на его теперешнее, отчаянное признание, Ямиль реагирует распахивающимися глазами, смыкающимися на шее пальцами. — Дурь не-не-не неси, — слова Шафи ошпаривают его кипятком, отзываясь поджимающимся животом, — Дрянной мальчишка, я сейчас тебя… — но закончить речь у Ямиля не получается — Шафи впивается в его губы поцелуем так, как утопающий вцепляется в последнюю проплывающую мимо соломинку. Сначала старший омега пытается отстраниться, но под натиском мягких, опухших с ночи губ сопротивление тает, уступая место растерянной тревоге, увитой трепетом бьющегося в сердце чувства. Они целуются долго, сначала это больше похоже на борьбу, после — на танец, а потом поцелуй затухает в болезненную нежность. В конце концов Ямиль оседает рядом с омегой, и тот сразу же ушлым ужом обвивает его тело — укладывает голову на вздымающуюся грудь, оплетая руками и ногами. «И что мне делать теперь с ним таким?!», — тяжело дыша, думает он, ощущая, как изнеженное за ночь тело будто парит, слабое, растекшееся по постели словно пролитое из флакона душистое масло. Но этот вопрос лишь дешевая, хлипкая ширма, скрывающая вопрос куда более важный — что ему делать с собой таким — не раз изливающимся под омегой, еще и младшим своего супруга, который чуть ли не в сыновья ему годится? Ямиль и помыслить не мог, что способен на подобное, но одновременно никогда прежде ему не было так хорошо. Иначе чем с альфой, без узла, распирающего нутро, зубов прикусывающих холку — то танец, в котором ему уготована лишь одна партия с заведомо очевидным финалом. Прошлая же ночь открыла ему дверь в доселе непознанное — мягкое, тягучее, доводящее не до острого пика, а разбирающее на мельчайшие частицы бесконечно сладостной истомой. А Шафи словно неизменно продолжает читать его мысли — и, прильнув еще крепче, обнимает, поднимая темные будто два ночных колодца глаза. В них и немая мольба, и благоговение, и сытое, разморенное удовольствие, и упрямая решимость не испытывать ни капли сожаления и стыда за содеянное. Этот взгляд Ямиль не выдерживает, истомлено прикрывая глаза. Его руки блуждают по узкой, маленькой спине, поглаживая. В спальне отчетливо витает сладкий и терпкий запах меда с молоком, оседающий на коже чувством умиротворенной неги. …Фахир возвращается спустя почти полгода отсутствия, гадая, притерлись ли его омеги, ужились ли друг с другом. Он видит мужей издали, сидящими в беседке вдвоем. Голова Шафи лежит на коленях у Ямиля, и тот спокойно и умиротворенно пропускает сквозь пальцы длинные темные пряди, разделяет волосы гребнем. «Хорошо», — с удовлетворением думает альфа, выдыхая с облегчением. После долгого пути меньше всего хотелось оказаться в скопище склок, разрываться между двумя мужьями. Но, как оказалось, Ямиль оправдал его лучшие ожидания — мудро отказался от ссор и ревности, взял под крыло младшего. Совместный обед проходит мирно и тихо — он рассказывает омегам, как прошла торговля, Ямиль время от времени задает вопросы, а Шафи, покладисто опустив глаза в стол, передает блюда от края стола к центру. Притом руки омег, перехватывающих посуды порой соприкасаются — раньше Ямиль ни за что подобное бы не позволил. На долю мгновений карие глаза встречаются с зелеными, но промелькнувшая меж ними вспышка слишком коротка, чтобы погруженный в свой рассказ альфа ее заметил. — Вижу, вы наконец поладили, — с удовлетворением произносит Фахир вечером, когда укладывает ладони на плечи Ямиля в спальне. На самом деле, сейчас он бы предпочел провести ночь с юным и пахнущим сладким медом Шафи, но правила диктовали ему сначала уважить старшего мужа. Да и Ямиль, к его удовольствию, выглядел и пах прекрасно — поблекший, ставший было слабым и не манким аромат молока снова расцвел и распустился, как в былые годы. — Да, поладили, — отвечает ему омега, — В доме ни к чему пустые ссоры и склоки, — добавляет он, снисходительно позволяя рукам супруга ласкать свое тело, забираться под одежду. И прильнувший к его шее альфа не замечает полную глубокого лукавства улыбку, расцветшую медом на губах Ямиля.