Слепой судья

Смоллетт то и дело стучит пальцем по столу. Его редко приглашали на ужины, да не то что на ужин — просто в гости редко его зовут, а тут сквайр спустя целых полгода после того плаванья проклятого вспомнил про него. Капитан то и дело нервно отводил взгляд в сторону, то смотря на слуг сквайра, то в окно, где уже виднелись звезды, то ещё куда-нибудь, ведь чувствовал лёгкое волнение за доктора. Хотя откуда тому было вообще взяться, ведь доктор же не в плену, не смертельно болен, а вполне хорошо живет на свете. Но Смоллетта пугала не беда, что с доктором могла случиться или происходить сейчас, а то, что с ним уже случилось, ведь полгода назад, во время кровавой схватки с мерзавцами, которых Смоллетт называл когда-то своей командой, доктор потерял зрение, защищая капитана, да ещё чуть не погиб, сначала от ударов ржавых кортиков, а потом и от пули серебряной. Ах, сколько же капитан, совсем не пострадавший в бою, переживал за того, кто по воле жестокой судьбы оказался лишен зрения, спасая его капитанскую шкуру. — Капитан, неужели вам тут так скучно? — спросил вдруг сквайр, переводя на себя всё внимание. — Отнюдь, — тихо пробормотал мужчина ему в ответ, отводя свои пурпурные глаза, пока чужие зеленые, словно изумруды, смотрели на него без перерыва. — Простите, просто меня до сих пор судьба Ливси мучает, — наконец как всегда кратко и чётко произнес капитан, на что Трелони лишь грустно отвёл взгляд, складывая руки на столе в замок, и, подумав пару мгновений, ответил: — Ливси я половину сокровищ отдал в компенсацию. — Да бросьте вы! — воскликнул Смоллетт, резко вставая из-за стола. — Вернут ли ему зрение эти проклятые деньги?! — Не вернут, конечно! — грустно ответил Джон. — Зато облегчат ему жизнь, чтоб он в бедности незаслуженной не жил и не погиб, как тот мерзкий бродяга, что к Джиму заходил! Смоллетт вновь сел за стол, наконец позволяя гневу хоть немного успокоиться и впредь не брать верх над разумом хозяина. Но вдруг раздались знакомые голоса в коридоре, двое господ словно по команде встали с мест и посмотрели на дверь. Из двери показался сначала какой-то юноша лет семи, тот аккуратно вёл за руку слепого Ливси, то и дело что-то бормоча на шотландском, а за другую руку уже придерживал Джим. Ах, как же он вырос, конечно, ещё не мужчина, но уже нет тот юнга, а более взрослый и ответственный юноша. — Алан, Джим, ну хватит вам! — причитал Ливси, но из-за доброй улыбки его упрёки совсем не пугают даже маленького мальчика. — Ну ради бога! Я же не такой уж и беспомощный. — Но вы же слепец, — возражал Джим, помогая бывшему врачу снять свой камзол. — Ну да, слепой, но не идиот же! Вполне могу я сам снять свой камзол, мой мальчик! — Ну не ругайся ты так, Ливси! — вдруг воскликнул сквайр, нетерпеливо обнимая только пришедшего друга. — Ах, Трелони, Трелони, просто на кой мне вся эта жалость? Я же не умираю, — хмыкнул врач себе под нос, аккуратно поправляя одежду, пока мальчишка подавал ему трость. — Спасибо, Алан, но не стоило тебе, правда, — улыбаясь, сказал бывший врач. — Ну что же, друзья мои, вас я слышать рад, жаль, что ваши милые лица мне не разглядеть с моими-то кротовыми глазами. — Ну что ты, Ливси, мне и без твоего взгляда видеть тебя в здравии уже отлично! Да и Джиму с капитаном наверняка тоже! — Трелони не предполагал, а уже заявлял об этом. — Капитаном? Смоллетт тоже здесь? — удивился Ливси, приподнимая свои черные брови и осматриваясь по сторонам, как будто бы он мог мужчину увидеть. — Здесь я, доктор! — воскликнул Смоллетт, все еще не понимая, что за мальчишка стоит с врачом рядом, и откуда тот вообще взялся, неужто Ливси женат? Хотя зачем ему об этом думать захотелось? — Ах, капитан, как же я рад вновь слышать ваш голос! — произнес Ливси, ласково улыбаясь, словно невинная барышня. — Хоть хмуры вы, как обычно, я думаю, но всё равно рад вас видеть! — Я-я тоже рад вас слышать, то есть видеть, то есть и то и другое! — немного заикаясь и стыдливо прикрывая немного уже морщинистое лицо рукой, воскликнул капитан под недоуменные взгляды всех остальных, кроме ничего не видевшего и не подозревающего Ливси. Ужин шел своим чередом, большинство общались друг с другом, даже неизвестный, кажется, никому, кроме Ливси, мальчик стремился то и дело лезть в разговор, спрашивая о том, правдивы истории Ливси или нет. Все болтали, кроме капитана, конечно, он не был из людей особо разговорчивых, но сегодня он был нем как рыба в могиле, то и дело лишь пытался открыть рот, дабы что-то наконец произнести, но так и не решался, будто бы какая-то неизвестная ему сила заставляла его молчать, как мертвец. Потому тот то и дело смотрел на Ливси, который на редкость хорошо выглядел, особенно для «убогого», как часто называли в Англии инвалидов, что немного успокаивало Александра, ведь это значило, что навряд ли жизнь мужчины ухудшилась настолько, насколько он думал. «Почему я вообще столько о нем думаю?» — понеслось в голове капитана, ведь действительно, в его голове то и дело возникал образ врача, даже иногда по ночам, за что Александру до сих пор стыдно. «Вот у него, по всей видимости, есть даже жена! Которая наверняка о нём заботится! Ребёнок же у него не с неба свалился!» — Кричал на самого же себя в голове капитан, сам, правда, не зная за что, а сердце его лишь ныло, молило с врачом хоть о чём-то поговорить, будто если бы Смоллетт этого не сделал, то точно бы умер от удара. Потому, ещё раз взглянув на часы, время на которых уже доходило до десяти, он понял, что скоро они уже разойдутся. Смоллетт прокашлил горло, надеясь привлечь к себе внимание врача, но по итогу приковывая к себе всеобщее, сказал: — Доктор, мне нужно с вами поговорить, — а после ещё и добавил, немного нервно отводя взгляд в сторону: — Наедине. — Дождавшись от врача одобрительного кивка, тот пошёл с ним на балкон, дабы их никто не услышал, правда, тот мальчонка увязался за Ливси, но судья его ласково отогнал от себя, уходя с капитаном под руку. Луна освещала ночное небо, дул легкий летний ветерок, отдавая тонким ароматом цветов. — О чем вы меня хотели спросить, капитан? — ласково спросил врач, опираясь об перила и поглядывая на мужчину своими уже светлыми слепыми глазами, которые сейчас больше походили на жемчужины, чем на глаза «убогого», от чего капитан слегка даже порозовел, но после откашлялся и спросил: — Вы в порядке, доктор? — Вскоре мужчина понял, насколько глупа простота вопроса, и потому, ещё раз неловко откашлившись, добавил: — Я имею в виду, как вам в роли слепого? Тяжело ли с работой? — спрашивал капитан, складывая руки за спину. — Тяжело было первое время, — выдохнул врач, — но я уже почти привык, жаль, что больше красоты мира не вижу, — с грустью говорил мужчина, от чего не только его сердце сжималось от грусти и печали. — А работа? Ах, практику врача пришлось закончить, а вот судьёй до сих пор работаю. — Как?! — недоумевал капитан. — Мне читает тексты слуга, — хмыкнул Ливси, — знаете, думаю, вы хотите мне сказать что-то более интересное. — С чего решили? — С того, что странно отводить меня в сторону, дабы спросить о жизни и работе, — посмеялся Дэвид, на что Александр немного покраснел от стыда. — Я, — Александр оборвался на полуслове, но Ливси, на удивление для слепого, изящно к нему подошел, осторожно беря его руки в свои. — Да? — ласково спросил врач, на что капитан ещё пуще покраснел, а вопрос уже сам горько вертелся на кончике языка. — Я не знал, что вы женаты, — наконец сказал Смоллетт, выдыхая и чувствуя отчего-то возникшую на сердце ещё более сильную тоску, — простите, думал, вопрос не уместен при всех. — Ахаха, ох, что вы, Александр, я вовсе не женат. — А как же тот мальчик?! — Воскликнул Смоллетт, даже не обратив на обращение Ливси к нему на имя. — Он мой племянник двоюродный, осиротел, бедняжка, — хмыкнул Ливси, — вот я его к себе и забрал. Кажется, у капитана будто бы гора с плеч упала, и тот вздохнул. — Не бойтесь, ни одна женщина не будет водиться со слепым! — Смеялся доктор, убирая наконец свои руки, и начал уходить. — Ну что же, Александр, пойдёте к остальным, что я надеюсь, что теперь вы будете более разговорчивым, — лукаво улыбнулся врач. Пока Смоллетт, зацепившись за ласковое произношения устами врача, и тем, насколько же у Ливси нежные руки, улыбнувшись, сказал: — Конечно, Дэвид, — сам не понимая, что творит.