Liebeskonflikt.

Весь мир смотрел за Сенной и Простом. Весь мир смотрел сначала за командой Макларен, теперь за Макларен и Феррари. Весь мир смотрит на этих двух. Герхард ощущает себя так, будто стоит где-то в стороне, наблюдая за ними. И всё было бы хорошо, его совсем не тревожит роль наблюдателя, он тут ради шуток, ради розыгрышей и комедийного эффекта на интервью. Но всё было не так. Карие глаза ещё год назад, да даже раньше, ловили каждый раз чужое худое лицо в толпе, то как Прост смотрел на людей по сторонам, всегда с тревогой, страхом. На него он смотрел также тревожно, но пытался это скрыть, иногда скомкано улыбался. Бергер просто с ним выпивал иногда, пересекались, общались насчёт будущих изменений в командах. Возможно поэтому он чувствовал себя особенным. Ален мало с кем был таким развязным, он ни с кем больше будто и не пил. Не доверял. А ему вот доверял. И австриец хотел гордо этим кичиться всем вокруг, мол, смотрите: я особенный. Особенным он не был. И от этого хотелось прикусить губу. Ведь даже когда Прост чуть не врезался плашмя в стену из-за Айртона, он продолжал смотреть на него нежнейшим образом. Он продолжал смотреть на Сенну и незаметно ему улыбаться. Даже несмотря на такой накал отношений в команде, он лишь делал вид, что с бразильцем больше ничего не связывает. Глаза его выдавали. А Айртон на него не смотрел. Он смотрел на кубки, на своих инженеров, на мотористов Хонды, на Рона Денниса. На Проста он никогда в ответ не смотрел, а если и бросал взгляд со спины — читалось там лишь раздражение. Будто ему ненавистно всё, что связано с этим человеком. Человеком, который ничего и не сделал. Человеком, который, даже слепому это понятно, прощал каждый его заскок, за который его бы любой другой уже отправил в кювет. Он ненавидит того, кто смотрит на него не просто с тревогой, а с желанием помочь и защитить. Ален больше ни на кого так не смотрел. И Герхард, конечно, молча улыбался, шутил. Но Айртону завидовал. Завидовал что он позволяет себе такую роскошь — пренебрегать человеком, который только на тебя и смотрит. А австриец снова и снова кусает губы думая, что если бы Прост так смотрел на него — он бы без остатка отдал ему всё. Победы не заставят его почувствовать себя особенным настолько, насколько один любящий взгляд от француза. Он, в отличие от некоторых, это ценил. Но нет. Нет. Ален абсолютно, бескомпромиссно любил Сенну. А потом случилась Сузука, Прост уходит в Феррари и вот несправедливость. Бергера пинком под зад отправляют в Макларен, говоря, что тут в конюшне им нужнее Найдж. Спустя несколько месяцев он снова начинает думать: что было бы, если б с Аленом в Феррари был он? Не судьба, ему приходится дружить и общаться с Сенной. Айртон... Он очень сложный, он забирает всё пространство вокруг, часто как эгоистичный ребенок. Но зная его лично ты понимаешь, что он вовсе не плохой человек. Он умный, внимательный к деталям, разве что чувство юмора отсутствует. Герхард видел людей и похуже, поэтому продолжая шутить, устраивать розыгрыши, смог подружиться с новым напарником. Вот правда, понять не мог. И что черт возьми Ален в нем нашел? Этот парень не понимает шуток, закатывает истерики на пустом месте, на эмоциях ведёт себя как мудак, а потом тупя взгляд в пол кидает лишь "ладно мне жаль" и уходит читать Библию. Так, словно это австриец его обидел. Почему Ален полюбил его. Из всех людей на свете, именно его. Этого Бергер понять не мог. Он завышенной самооценкой не страдал, но в плане отношений с людьми мог сказать точно: "я лучше Айртона". Так почему такая несправедливость? И самое худшее было только впереди. - Хорошая гонка! - он встречает француза на парковке после конференции и всего этого общения с прессой. Тот выглядит уставшим, смотрит сквозь, по итогу лишь осторожно кивая. - Хочешь выпить? Ты же победил... - Нет. - короткий ответ, Ален быстро садится в машину, даже не оборачиваясь, и заводит двигатель. А потом уезжает. Его арендованная Феррари скрывается вдали, а Бергер всё также стоит с идиотской улыбкой на лице, смотря на место, где пару секунд назад был другой гонщик. Улыбка застывает и лицо словно с треском разбивается. Трещины идут повсюду с утра, когда он узнает, что Прост всё же пошел в бар. С Найджелом. Он не хотел пить именно с Герхардом. Ведь тот теперь друг Айртона. И они больше никогда не ходили выпить вместе, с того дня Ален начал избегать не только Сенну, но и невиновного ни в чем австрийца за компанию. Вот только опять же, была огромная разница. На подиумах взгляд зелёных глаз в сторону бразильца был очевиден. Да, там была горечь, даже капли злости, но там всё ещё была эта гребанная любовь. А вот его взгляд Прост начал избегать и лишь недоверчиво, испуганно посматривать, стоит пересечься в паддоке. Бергер ему ничего не сделал, но был уже потенциальной угрозой, так как был другом Да Силвы. Просто чертова несправедливость. Он и пальцем Алена не тронет! — иногда хотелось это крикнуть, сказать журналистам, хотелось взять гонщика Феррари за плечи и повторить сто раз: просто попроси меня и я брошу всю задумку Денниса о том, чтобы я помогал Сенне. "Я брошу всё это и я помогу тебе. Я помогу." Но в очередной раз, взгляд Алена исчезает, как слабая вспышка, и развернувшись мужчина уходит куда-то в противоположную сторону. Австриец стоит молча, словно прикусив язык. Он снова не подошёл, предпочел рассматривать со стороны, стоя у выхода из гаража. И сезон будто не мог стать хуже. А он мог. Он стал хуже в сотню раз. То что у Проста проблемы с Мэнселлом, проблемы с Феррари — знают все. Это ожидаемо ведь итальянская конюшня не создана для тихих, сдержанных, расчётливых. (Лауда исключение ведь он был хотя бы дерзким.) Но никто не замечает, когда Ален появляется с синяком на скуле. Синяк выглядит ужасно — как кровоподтёк. Сам француз не лучше, бледен как смерть. И всем вокруг плевать, журналисты слышат дежурное "упал с лестницы", гонщики все догадываются что произошло, но лишь закатывают глаза. Он сам виноват. — так считают все. Кроме Бергера, у которого сердце кровью обливается и руки начинают дрожать, как только он заметил эту гематому на худом лице. Это так очевидно не падение с лестницы. И Сенна ходил слишком спокойный, словно довольный. Неужели, он вправду ударил беднягу? Смеяться больше не получалось. Получалось лишь улыбаться сквозь зубы. Айртон что-то болтал под ухом, даже кажется усмехался, но Герхард не смотрел на него. Просто не мог. Руки сжимались и тряслись, ногти впивались в ладони. Хотелось спросить: "Зачем? Почему? За что?" Но из горла выходит лишь очередной смешок в ответ на какую-то ерунду, в которую он даже не вслушивался. Отвратительное чувство бессилия. А Прост продолжал смотреть на Айртона с нежностью, что становилось просто тошно. Почему он обрекает самого себя на такие страдания? Ален продолжал глупо улыбаться при упоминаниях Сенны, даже после того, как тот ударил его по лицу, оставив налившийся кровью синяк. И Герхард ненавидел это. Всё больше он не понимал: почему он? Ведь был уверен, что позаботился бы о благополучии гонщика Феррари в сотню раз лучше. - Если он выйдет вперед в первом повороте — он там и останется. - Сенна говорит с ухмылкой, Герх может лишь насмешливо изогнуть губы. - Ну да, ну да. - цедит сквозь зубы, закатывая при этом глаза. Второй год подряд авария в Сузуке ради титула? Да ну, это же бред, Айртон же такой праведный, такой справедливый, он... Он это сделал. Макларен праздновали, все праздновали, все кричали: справедливость восстановлена. С губ австрийца срывался лишь сухой смех. Он видел как в мгновение Феррари улетела в гравий. И тогда сердце его на секунду остановилось. Следующие минуты он провел лишь с одной мыслью где-то вдалеке сознания: "Ален выбрался?" От всевозможных догадок на этот счёт становилось тошно, второй круг и он сам теряет управление. Его как идиота заносит и раскручивает на всё том же углу, где столкнулись Сенна с Простом. Какая же ирония... Удается лишь вновь и вновь кусать губы, возвращаясь в празднующие гаражи. Все идут пить, Айртон чемпион и все крутятся вокруг него, как обычно. В руке уже третья кружка пива и начинают закрадываться мысли, что нужно что-то покрепче. Проходя через бар к стойке, на секунду даже показалось, что в боковом зрении мелькнул Ален. Но стоило обернуться — темные кудри пропали за быстро закрывшейся дверью выхода. Был это именно гонщик Феррари или кто-то ещё, да тот же Мартини — Герхард без понятия. Просто жаль, что всё так получилось... А ведь знал про весь этот план Сенны. Знал и ничего не сделал. --- С праздника уходит рано, что было удивительно, но вряд ли кто-то заметил. Бергер устало закрывает за собой дверь отельного номера и не снимая кеды падает лицом в кровать. Алкоголь совсем не веселил. Хотелось поскорее заснуть, оставив день позади. После аварии он так ни разу и не увидел Проста. Француз словно спрятался от всех, что, ну, в принципе можно было понять. Но всё равно, как-то... Несправедливо. Он ведь всё равно уже в следующий же уик-энд будет смотреть в спину бразильца печальными, но любящими глазами. Сто процентов виня себя в том, что спровоцировал столкновение. В том, что что-то когда-то неправильно сказал. Просто будет сидеть и винить себя. И опять, никто, кроме Герхарда, этого не заметит. В голове всплывают грустные зелёные глаза, опущенные плечи и худые губы. Как в бреду собственные руки тянутся к чужим щекам, гладят. Однажды они незаметно для всех целовались в клубе, пару раз заканчивая в постели друг друга. И тогда ему на секунды, минуты казалось, что эти влюбленные глаза устремлены на него и только на него. Загоревшие ладони идеально обхватывают бледное лицо, размытое перед глазами, со слегка дрожащим контуром и впервые за столько дней мужчина чувствует себя спокойно. На бледной коже расцветают синяки. Под каждым пальцем на худом лице начали проявляться гематомы. Ритм сердца учащается, образ размывается и Герхард отчаянно хватается за тонкие плечи, пытаясь удержать, но снова и снова, как виноградная лоза разрастаются новые синяки. Чужое тело в руках становится всё легче, всё безвольнее. Зелёные глаза заполняются слезами и белые, почти синие пальцы хватают русые волосы, Ален что-то неразборчиво говорит, но его слова перебивает хлынувшая из кривого носа кровь. Картина размывается как акварель, контур начинает течь, мягкая французская речь превращается всмятку, смесь захлёбываний, а вес из рук словно пропадает вовсе, пока голова безвольно опускается к груди, пока они вместе падают. И Бергер всё ещё пытается, надеется его удержать. За темные кудри хватается чья-то рука, тянет голову Проста на себя. Хруст позвонков. Треск. Мужчина в панике подпрыгивает с кровати, задыхаясь в полудрёме и инстинктивно хватаясь за сердце. Со лба, по спине льется ледяной пот, а волосы кажутся отвратительно мокрыми и вязкими. Синяки под глазами ощущаются почти физически, как и надоедающая боль в желудке. Он спал всего три часа от силы. Истощение и оставшийся алкоголь напоминали о себе в троекратном размере, но заснуть было просто невозможно. Даже умыв лицо, убрав волосы с лица— сон не приходил. Лёжа на кровати и смотря в потолок, всё таки пришлось сдаться. Хотелось лишь одного: убедиться, что Ален сейчас в безопасности. Телефон, в голове смутно всплывает номер чужой комнаты (которую он узнал по привычке, ради шутки, шарясь в чужих вещах!) и идут гудки. Гудок... Ещё один протяжный гудок... И ещё... Гудки были тяжёлые, длительные, тянущиеся. Секунда за секундой, пока дыхание резало пересохшее горло и Бергер пытался собрать воедино слова. "В данный момент абонент недоступен. Оставьте своё сообщение-" Телефон с раздражением и грохотом падает обратно на станцию. Трясущиеся пальцы набирают номер снова. И снова гудки. И снова предложение оставить сообщение. Возможно, Прост уже уехал. Возможно, он спал. Возможно, он упорно игнорировал телефонные звонки. Возможно... Много чего могло быть. Приходится сглотнуть ком в горле, когда по спине пробегает неуверенная дрожь. Герхард отталкивается от стены, на которой висела станция этого злосчастного телефона, и возвращается в кровать. Уснуть так и не получается, сердце где-то в глотке, усталость во всех конечностях, слегка кружится голова. И всё равно — не может уснуть, какая-то тревожная мысль зудит на периферии мигающего зрения. Через два часа мужчина всё таки набирается сил, чтобы пойти в душ. Холодная вода приводит в чувства, заставляет очнуться после полностью разбитой ночи. Но она не убирает тревогу, засевшую под ребра. Осталось лишь надеяться, что Ален в порядке, что он в безопасности, что всё обязательно пройдет. Ненавистное чувство бессилия. Шесть часов утра. Все чемоданы уже собраны, всё убрано, даже кровать заправлена. Герхард спускается в ресторан на первый этаж, всё включено — набирает что хочет, но совсем немного. И так надо есть меньше, чтобы не набрать вес, а сейчас в рот вовсе ничего не лезет. Мужчина падает за свободный столик слепо, смотря под ноги, вот только его ожидал сюрприз, стоило поднять лицо. - Ники? Австрийцы удивлённо уставились друг на друга. Лауда, конечно, не особо удивлённо, слегка сконфуженно, наверное думал, что Герх целенаправленно сел к нему за стол. Ведь зал был почти полностью пуст. - А кто ещё? - язвительно отвечают, бросая из-под кепки невозмутимый взгляд голубых глаз. - Я не знал что ты в Японии. - тиролец слегка тупит взгляд, после чего выпрямляется, нерво поправляя волосы. Лауда сухо усмехается, но то, как он смотрит... Сапфиры меняются, начиная изучать загоревшее лицо. - Ты мало спал, так хорошо вчера повеселились? Да какое веселье... - хочется ответить, но Герхард не решается, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Ему вот вообще весело не было, сначала кошмар, потом бессонница, потом... Телефон без ответа. Ален точно в порядке? Пугала мысль, что его без шуток с утра могли найти в номере мертвым. Наглотавшимся снотворными или ещё что... Одному богу наверное известно, что сейчас происходит у француза в голове, а что важнее — что в его душе. - Да уж... Надо что-то съесть перед отлётом. - на тарелке сделанный на скорую руку сэндвич с джемом, но даже его есть не хотелось. Ники понимающе кивает, после чего внезапно, всё таким же ровно-язвительным тоном, говорит: - Тебя что-то явно тревожит. Выкладывай давай. Приплыли... Приехали, прилетели... Но это же герр Лауда, что ещё от него ожидать? Хитрец, бизнесмен, стратег, читает людей как книжки и далее по списку. Бергер мог лишь раздражённо отвернуться, фыркая и всё же кусая несчастный сэндвич. - Только если немного. - Прожуй и потом говори. Тост с джемом ещё никогда он так быстро не проглатывал. - Да, волнует, но не смертельно. - что явно старшего не убедило. Бывший гонщик Формулы-1 уже полностью сосредоточился на нем, сложив руки на груди. - У тебя какие-то проблемы на личном фронте? - о, ну стреляет неплохо, но хер Герхард даст ему в этом копаться! - Сенна в конец зазнался и ты начинаешь понимать Стюарта? - ну или даст. - Нет, это вообще не про него. - выходит слишком уж раздражённо, но после такой ночи он не может думать об Айртоне без глухой обиды. Возможно это была и злость. - И да, это личное... - хотелось отрезать окончательно и перевести тему, но. В голову стукнула умная мысль, как часто у него бывает с утра. Ники же знает Алена пожалуй лучше, чем кто-либо другой и он близок с ним, и он... Гениально! Безупречный план. - Так... Интересно что меня тревожит? Старший чуть улыбнулся, заметив перемену во взгляде соотечественника, уже точно прочитав по глазам его план. - Очень. - Хорошо, тогда задачка. Вот, предположим, я полюбил человека с которым ну, общался не то, чтобы много, а он ещё влюблен в моего друга. Который к нему относится как к дерьму. - словно второе дыхание и возвращается весёлый тон, будто рассказывает небылицу или шутку. - И я не могу вмешаться, как бы не любил, ибо ну ты понимаешь, у них возможно ещё всё может получиться... - О, ты влюбился в Алена. - будничный тон, невпечатленное выражение лица, Ники тянется к своему богом забытому кофе и отпивает так, будто сейчас не расколол самую лучшую метафору на свете. Герхард снова вернулся к своей кислой физиономии. - Неа, что началось... - Так, а тут не ходи кругами. - строгость, стальной и ледяной взгляд заставляет тирольца захлопнуть рот. Лауда ставит чашку на стол с характерным звоном. - Если это Ален — так и скажи. Его я знаю, я знаю его ситуацию с Айртоном, тут я смогу помочь. Поэтому давай без метафор. Тяжёлый вздох, драматичный выдох. - Ага, ты прав... Чужие плечи расслабленно опустились, а вся поза стала более открытой, пока тонкий рот без губ изогнулся в подобии улыбки. - Да ладно? Но Ален? Он не тот человек, что тебя бы заинтересовал. - Давай не об этом. - умоляюще просит Герхард, снова кусая сэндвич и пытаясь как можно быстрее прожевать. - Помоги, а? - Ну слушай, тут даже ты сам мог сообразить. - "даже" ну спасибо! - Ален же такой человек... Он не живёт, он выживает, постоянно жертвуя всем от семьи до банального удовольствия. Если ты ему дашь хоть каплю заботы, покажешь, что ты надёжный человек... - Нет, это не работает. - кажется, идея была дерьмовой, Ники говорил так уверенно, но этот путь уже словно был испробован вдоль и поперек. - Если ты с ним целовался где-то по углам и спал — это не показатель твоих чувств и надёжности. Этот человек в сексе вообще ничего особенного не видит и у меня много компромата. - Лауда фыркает почти что высокомерно. - А сейчас он в полном дерьме из-за Сенны, он буквально недавно звонил мне с просьбой приехать, чтобы просто быть рядом. Я поэтому здесь — он не выдерживает. А так вот... Так вот почему... И ну, это не важно на данный момент, но почему это Прост не видит ничего особенного в сексе? Вообще блин, наверное надо было с ним об этом поговорить. Но не сейчас, сейчас важно другое! - Хорошо, как мне, я не знаю, показать ему, что я надёжный, что я поддержу и так далее? - Во-первых пошли Сенну нахер. - Вот тут пролет... - от безысходности хотелось разбить лоб об стол. Первый же пункт и сразу мимо. Но лицо напротив меняется снова. Верхняя часть, с ожогами, искажается в гневе, а "искусственная" нижняя лишь стягивает рот в ровную линию. - Так. Слушай сюда. Если тебе дружба с Сенной важнее, чем твои чувства к Алену, то даже не затирай мне про любовь. Хочешь просто с ним трахаться, то так и скажи, в его постель есть сотня путей. - вот это было серьезно, за секунду Лауда разозлился и напрягся, что немного встревожило. Но Бергер мог его понять... Прост для него не пустое место, в конце концов... (Но какая черт возьми сотня путей?) Австриец же переводит дыхание, массирует переносицу на минуту замолчав. Успокоившись он продолжил. - Но если ты его любишь, заботишься о его благополучии — тебе надо проигнорировать его любовь к Сенне, свою дружбу с этим бразильцем и вытащить Алена из этого болота. - Герхард правда хотел это сделать, но... Но просто... - Он сам никогда о помощи не попросит, поэтому ты должен сделать первый шаг. И поверь, ты один раз покажешь ему нежность — он весь твой. Тиролец чувствует давящую боль в висках, стоит его старшему соотечественнику перестать говорить. Он вроде уже и перекусил, и пришел в себя, но вместе с этим разговором к нему вернулись мысли. Он больше не мог шутить. Мозг работал на полную и не позволял уйти в пустоту, не позволял сухо усмехаться и блекло улыбаться. Руки схватил тремор. - Н... Но как? Как это показать? - почти сломано, побеждено. Ники прав. Конечно, он как всегда прав. Приходится сдаться, опуская голову и смотря на пустую тарелку, пока вокруг всё размывается за шумом. - Просто сделай шаг ему навстречу. Как именно — уже зависит от тебя. Бергер даже не помнит, как вернулся в свой номер. Недосып ударил по нему, то что он пил весь вечер — тоже. Он не мог соображать от слова совсем, мир пропадал из-под ног. Но голова была забита, как ватой, мыслями о французе. Первый шаг, значит... Зрение расплывается, пока руки мельтешат, что-то ища в чемодане. --- "Рейс Сузука Сити, Япония — Манила, Филиппины отправляется через..." Неразборчивый голос из радио, сообщение на японском, а потом на ломаном английском. И то, и другое мозг переваривает с трудом. Ален может лишь неуверенно прятаться от глаз окружающих его людей, пока сидит в аэропорту. Большую часть ожидания он и так провёл в туалете, лишь бы не попадаться журналистам на глаза. Частный самолёт для тех, кому некуда девать деньги, ну и Феррари сейчас его убить готовы, так что лететь приходится самостоятельно. Одно лишь желание: поскорее вернуться в Швейцарию. И может к черту эту Аделаиду? Всё равно уже ничего не попишешь. Думать тяжело, не то что дышать. Даже ходьба уже даётся с трудом, а на плечах вес всего мироздания. Возможно, он опять ноет. Возможно, вправду драматизирует. Неловкие взгляды отовсюду, даже таможенник на него странно глянул и на паспортном контроле как-то смущённо затормозили. В руках он вертит свой паспорт и скучающе открывает последнюю страницу, где на фотографии вроде даже не такой замученный. С удивлением понимая, что фотография там не его. Какой-то... Черный пудель? Что за бред?! Гонщик Феррари вертит свой паспорт, пытаясь понять, как так получилось. И вдруг из обложки вываливается маленький клочок бумаги. "Надеюсь у тебя не возникнет проблем с перелётом, просто пудель на фотографии вылитый ты — Герх". - Придурок... - тяжело мямлит Ален на выдохе, но уголки губ предательски поднимаются в подобии усмешки. Пудель был очень милый... Он... Напоминал его? Но почему... Почему Герхард... Неужели он пытался его поддержать? Когда он успел вытащить его паспорт? Зачем он это сделал? Почему ему... Ему не всё равно? Глаза слегка намокают от этих мыслей и француз спешит стереть влагу рукавом. Вчера ему посреди ночи кто-то звонил ещё... Возможно, людям вправду не было плевать? Но тут не плевать именно Бергеру, хотя он вроде бы и друг Сенны... Стоило ему позвонить и потребовать компенсации за испорченный паспорт.