Горечь

В один из дней всё рушится. Нео приходит в замок Жирафа на очередной «проверочный день» — отметиться о ненарушении условий освобождения, подать отчёт обо всех посещённых за неделю местах и устроить на внутреннем дворе пикник, потому что малыш Кшиштоф был ужасно воодушевлён прочитанным у «сестрички Ники» романтическим романом. Архангел хихикает в лёгком нетерпении, на подходе к месту ещё раз проверяя свою часть закусок и документы. Кивает удовлетворительно и толкает приоткрытые большие деревянные ворота. Звать обитателей не торопится; время близится к полудню, а у Синьора выходной от дел в Совете — две сони либо только–только встали, либо даже не собираются. В такие дни их весело будить лично, перебирая вихрастые прядки между пальцами, поглаживая щёки невесомо, целуя в кончик носа или лоб. Кшиштоф обычно в ответ недолго хмурится, пытаясь завернуться в одеяло глубже, но на ласку откликается с удовольствием, наслаждаясь тёплыми ладонями, и встаёт в хорошем настроении. Жираф же тянет его на себя неосознанно, заставляя тоже упасть на постель, обнимает, как плюшевую игрушку, и, если чуть менее сонный, может начать мягко касаться губ, заставляя забыть о цели визита. Но в спальне Жирафа нет. Также нет и в кабинете, и в детской, и в обеденном зале, и во дворе. Как и Кшиштофа. Непонимание смешивается с лёгким волнением. Он пишет товарищу очевидно бурчащим тоном обвинения в негостеприимстве. Ответа не следует ни через час, ни через два, ни через три. Нео в раздражении уходит на спавн, чтобы поймать другого советника для проверки своих бумаг, но ждать сообщения не прекращает. Алфёдов — единственный работающий сегодня — удивлён не меньше него: Синьор шефство над бывшим заключённым выбивал под тонну расписок об ответственности и никогда свою задачу другим не доверял. Поэтому происходящее решительно непонятно. Архангел вспоминает незапертые ворота и взъерошенные спальни, о чём делится со снеговиком, заставляя невысказанное опасение повиснуть в воздухе. Тот хмурится настороженно и открывает чат Дровосеков, когда в здание врывается взъерошенный Джаст с безумными глазами. Кричит что–то про алфёдовскую газету, про ближайший выпуск, который тот готовит, про объявление о пропаже, — именно так Нео узнаёт новость, что переворачивает его жизнь на «до» и «после». Кшиштоф пропал. Никто из советников не делает ему выговор после трёхсуточного блуждания в лесах вне зоны контроля без оповещения. Многие заняты тем же. И только потом узнают, что зря, ведь последние следы мальчика обрываются у дебовской стены, где тает дыра, разрывающая пространство. Жираф застывает, сжимая в руках маленькую цветную кассету, которую мальчик нёс «дяде Дебу», и смотрит на обломок этой некогда огромной хрени на территории каменной громадины, что искрится напряжением. Джаст выносит вердикт: энергетическое поле нестабильно, трещина сужается с астрономической скоростью, и всё это при приближении убьёт, не давясь. Даже если ребёнок смог попасть внутрь разлома, проследовать за ним никто не сможет. Нео слышит эту новость вместе с остальными, подключёнными к односторонней связи с исследовательской группой у стены. Слышит тихий хрип, всеми принимаемый за помехи, но знает — Жираф в отчаянии. И сам под каким–то ближайшим деревом сворачивается в калачик, пока Ники рядом с ним садится и обнимает в утешении. Кшиштоф исчез безвозвратно вместе с их счастьем. Жираф запирается в замке и никого не впускает. Бывшие Хранители, МоддиЧат, Пугод, другие советники — все приходят постучать в ворота, кто–то даже добирается до его спальни. Деб сыпется в извинениях о недосмотре за стеной; Джаст предлагает изобрести что–нибудь эдакое, что поможет попасть на ту сторону разлома, хотя все знают, что это невозможно; Совет пытается давить на обязательства; Пугод рассказывает о происходящих событиях, надеясь заинтересовать; Модди только подпирает спиной запертую дверь и слушает тихие всхлипы друга. Итог каждый раз один — все остаются снаружи, заваленные криками с требованиями убираться к чёрту. И только Нео он стоически игнорирует. Любые стуки, крики, угрозы, слова, сообщения — всё остаётся без ответа. Звенящая тишина. Архангел думает — «Перебесится». Но, когда Жираф заканчивает затворничество, всё катится ещё глубже в дерьмо. Теперь он игнорирует не только звуки Нео, но и его присутствие. Тот не знает даже причины. В глаза потухшие заглянуть пытается, но не видит там не то что собственного отражения — желания жить. Синьор будто на автопилоте занимается делами, что–то строит, с кем–то говорит, и топит их в скалке будто бы тоже — на автопилоте. В новом мире он появляется чуть более ярким, но всё ещё меланхоличным. Вертится возле МоддиЧата, с ним в одну лодку забирается, в Незер тянет. А Нео и дальше игнорирует. Теперь больше не вздрагивает даже, когда архангел его зовёт, или когда его имя упоминает кто–то из собеседников — ему просто наплевать. Нео обижается. Плюёт на всё и думает — хорошо! Как пожелаешь! Обида длится не так долго — Нео хоть и чувство собственной важности отрастил себе внушительное, но всё же не настолько злопамятен. Со временем просто начинает исподтишка мелко пакостить, подшучивать. Внимание привлечь хоть как–нибудь. Чтобы вывести на эмоции, на крик, чтобы хотя бы так услышать причину!.. Не выходит даже этого. А потом видит, как Жираф с лицом, полным беспокойства, несётся пешком — отчего, элитры ведь уже есть? — по недавно достроенному спавну, оглядывает каждый куст и камень и что–то у встречных спрашивает, а после ответов паникует ещё больше. Нео планирует с крыши какого–то магазина на тротуар и интересуется, о чём бывший товарищ так рьяно расспрашивал, и ответ уколом бьёт под рёбра, что архангел сам сорваться с места готов вот–вот. Но вместо этого спокойно благодарит за ответ и ступает в противоположном направлении, уже Синьором пройденном, и оглядывает нарочито безразличным взглядом клумбы под окнами. У «Трёх углов», как иронично, находит искомое. Небольшой золочёный значок, неумелыми детскими ручками вылепленный, с кривенькой надписью «Создатель МайнШилда» на польском. Маленькая драгоценность, Жирафом тщательно оберегаемая; Нео лично видел, как малыш Кшиштоф её отцу протягивал, доводя того до трогательных слезинок. В голове паззл складывается. Странной последовательностью умозаключений, но собирается в картину. Печальную и грустную. Жираф его избегает из–за Кшиштофа. Из–за свежей ещё боли от потери, с которой справиться никак не может. Из–за звонкого «папа Нео», звучащего так же тепло и нежно, как и «папа Жираф», по какой–то причине. Из-за его мягких губ на пятнистых щеках — Кшиштоф любил ласку, Жираф пристрастился тоже. Из-за уютных ночей на диване под пледом в обнимку у камина. Из-за брошенной Неркином шутки, что они на семью похожи, которую отрицать не стали. Из–за тонны воспоминаний, вместе накопленных. Нео понимает. С болью, грустью и горечью принимает. Жираф возвращается на свою дрейфующую в речке платформу — базой назвать это язык не поворачивается — далеко за полночь. Он вымотан; соклановцы были правы, отправляя его отдохнуть. Высохшие слёзы щеки тянут неприятно, хочется выпить, но нечего — из опций только упасть на постель и забыться беспокойным сном. Но пропахшая речкой подушка встречает его подарком: искомой вещью и свёрнутым дважды письмом. Жираф на колени оседает, выдыхая так, будто держал небосвод месяц без продыху. Пальцами дрожащими безделушку цепляет и прижимает прямо к сердцу. Листок шелестит опасно, не удерживаемый более ничем. Жираф хочет послать эту чёртову бумажку навстречу ветру, потому что прекрасно понимает, кто оставил её здесь, а не отдал лично. Но позволяет себе дать слабину и письмо разворачивает. Нео пишет, что нашёл брошь у надзирательского магазина, — Жирафа на нервный смешок пробивает, — что мог бы оставить её себе, потому что, технически, он тоже подходит под критерии владельца, хотел бы оставить себе, потому что тоже хочет частичку чего–то от их маленького лучика, оставил бы, потому что так тоже смог бы спровоцировать Синьора на открытый конфликт. Но возвращает вещь ему, ведь знает, понимает его прекрасно, и лишать ещё и единственного напоминания о сыне не хочет. Синьор отчасти рад, что архангел не разливается в нравоучениях вроде: «сын был бы расстроен твоим поведением». Нео пишет, что скучает. Жираф понимает, по чему, и без конкретных упоминаний: по их болтовне среди ночи, по дружеским шуткам и дракам, по общим проектам. По внезапным касаниям, понимании с полуслова, по непонятным отношениям на грани дружбы и «прожили в браке тридцать лет». По Кшиштофу, его суматошности, любви к яблокам, сбивающемуся польскому от волнения и тёплой к ним привязанности. Нео пишет, что тоже скучает по ним. Жираф думал, что небосвод упал с его плеч минутами ранее, но ошибся. Нео пишет, что не торопит его. Что будет ждать, пока его присутствие не перестанет приносить боль от воспоминаний, пока Жираф себя в руки не возьмёт. И что его, архангела, дом всегда готов спрятать чужие слёзы от непрошенного сочувствия. Не особо скрываясь, Нео наблюдает с горы, как завёрнутые в тонковатую мантию плечи дёргаются от всхлипов, чувствует собственные слёзы в уголках глаз, и обретает шаткий покой. Остаётся ждать — вот только сколько же? Ангелу без разницы; он знает, на что подписывается. Он полон решимости и готов ждать. Был готов ещё в тот момент, когда пожал пятнистую ладонь во времена ЛастТаска, когда отвечал на жадные поцелуи в тени коридоров Колизея, когда помогал справиться с напуганным ребёнком, как две капли воды на друга похожим, когда неркиновские сватовские шутки поддерживал. И готов, если потребуется, подниматься среди ночи, успокаивая после кошмаров, забирать из рук лишнюю бутылку, прижимать вихрастую голову к груди, закрывая крыльями от всего мира. Оставляет его наедине с мыслями, прекращает докапываться, просит всех тоже не напоминать о нём лишний раз. …Несколько недель спустя слышит сквозь сон тихий всхлип. Не дёргается, приоткрывает глаза совсем чуть–чуть, и в свете полной луны видит русую копну волос с маленькими рожками впервые за несколько месяцев так близко. Алкоголем не пахнет совсем, и Нео это удивляет — чтобы Жираф в нынешнем состоянии пришёл к нему трезвым поплакать. Но он действительно да; сидит на коленях перед его постелью, сжимает мозолистыми грязными от песка и сланцевой пыли пальцами наволочку и тихонько шмыгает носом в простыню, уткнувшись в неё лицом. Архангел не смеет протянуть руку, чтобы утешительно намотать кудряшку на палец или сжать ткань накидки на дрожащей лопатке. Ни звука не издаёт, только слушает. Судорожные всхлипы единожды разбавляются коротким, едва различимым «скучаю так сильно». Нео понимает, по чему, и без конкретных упоминаний: по совместным выходным, по ленивым утрам, по подколам на грани. По громким ссорам и оглушительным примирениям, по красным щекам в смущении, по творческим мозговым штурмам. По Кшиштофу, его заинтересованности в природе, добродушной натуре и заразительному счастливому смеху. Жираф плачет, что тоже скучает по ним. Нео позволяет слезам впитываться в подушку. Осторожно, не удержавшись, переворачивается так, чтобы их руки лежали рядом. Однажды, надеется, что снова пальцы переплетут, друг на друга посмотрят открыто, обнажая боль, поговорят обо всём напрямую, без утайки. А может до конца жизни они больше не заговорят ни разу. Никто не знает. Они не знают. Но сейчас находят в этом утешение. В тишине ночи под светом луны они топят себя в воспоминаниях о прошлом, в горечи от потери, надеясь однажды исцелиться.