feel good drag

             Теперь Рацио не просит закурить. Кажется, он больше не вспоминает о табаке, хотя сегодня Авантюрин почти поверил в то, что пачка способна намертво прилипнуть к ладони: Веритас буквально с ней не расставался. И как это он выдерживает занятия в университете?       Днем от него никогда не пахнет сигаретами. Ладно.              Запястья все-таки пришлось перевязать: минут через десять Рацио стало раздражать, что веревка жмет и тянет кожу, и Авантюрин, обвязав к тому время лодыжки, освободил ему руки. На белой коже выросли ребристые оттиски, и отчего-то их фактура, их розоватая насыщенность пленили Авантюрина.              Очнувшись, он бережно завел запястья ему за спину — и в тот же момент Веритас делает вдох:       — Я поступал ему наперекор, — говорит, прикрыв глаза, — и все до неких пор сходило гладко…       Авантюрин молчит. Он обвязывает запястья чуть выше прежнего уровня — новые следы поверх старых, — и крепко скрепляет их.       — Но вновь Амур прицелился украдкой….       Авантюрин молчит и связывает его. Обматывает плечи, скрепляя их с торсом, и делает это дважды.       — … чтоб отомстить сполна за свой позор.       Перевязку он делает подальше от скопления лимфатических и нервных узлов, и старается затягивать узлы туго, но мягко. Рацио вздыхает, прошептав, что все нормально, и Авантюрин снова переползает к нему. Он бегло целует Веритаса в нос: маленькая награда за ожидание.       — Мне нравится там, где про стрелы.       — Но стрелы разговаривают кратко…       — Да. В точку. Петрарка знал, о чем говорил.       Рацио улыбается и ничего не отвечает. Придерживая его распаленное лицо, Авантюрин оглаживает острые скулы, оглаживает щеки и подбородок; Рацио нравится, когда его трогают и целуют, ему нравится, что это делает Авантюрин, а тот почти забывает про свои недавние опасения.       Он отпускает их с поводка, но они в любой момент могут вернуться назад, зажав его в зубах… или волоча по земле, оставляя за собой ворох дымной пыли.              — Ты закончил?       — Думаю, да.       Рацио откидывается назад, прижавшись спиной к дивану, и раздвигает колени настолько, насколько ему позволяют связанные лодыжки:              — Теперь ты можешь делать со мной все, что хочешь.              От такой искренности — внезапной, как взрыв — у Авантюрина скручивает глотку. Будто бы связан он, а не Веритас, или связан Он-Другой-Я, который вьет из него веревки. Авантюрин привык обращаться к нему, к более смелой, раскрепощенной, — лучшей (?) — версии себя, когда ему одиноко и ему нужен совет, а теперь он не хочет его видеть.       Он хочет быть собой: немного стушевавшимся, но полным любви и решимости. Странно осознавать это, просовывая пальцы под багряные веревки на груди.       — Можешь фотографировать, а можешь оставить меня, если ты передумал.       Авантюрин приближается, отодвигая ворот белой рубашки. Красные нити, бледная кожа — и бесконечно внимающие глаза, полные того, о чем Авантюрин боялся думать. Боялся этим обманываться.       Боялся обнадеживать себя лживыми фантазиями.       — Зачем ты говоришь это?       Пожатие плеч. Снова эта улыбка: тайна за двойным поворотом ключа.       В своих сонетах Петрарка воспевал Лауру — существовавшую или нет, — а Авантюрин воспевает Рацио: в каждом переплетении, узле и перевязи вдоль и поперек плеч, груди. Запястий.              Он приближается еще, в голове у него — заглушка вместо мыслей. Ему нравится, что это тот же Рацио, чья чопорность неизменно застегнута на все пуговицы. Это он — с поплывшим взглядом, — кто привык смотреть на мир ясно и осознанно, кто носит черные плащи и белые рубашки, кто отвечает скупо и сухо, он — чертов сухарь, без чувств и эмоций, ан нет, оказывается, они у него все-таки есть.       И сердце у него есть: бьется аккурат под большим плотным узлом. Авантюрин накрывает его рукой, и похожий вмиг вырастает в нем, только сплетенный из внутренностей.              — Порой мне кажется, что меня как будто… два, — неожиданно начинает он, смотря Рацио куда-то в шею. — Как будто есть другой такой же Авантюрин. Или как будто я — не я вовсе… не знаю, как объяснить.       — Вполне вероятно. Думаешь, у тебя есть двойник?       Авантюрин пожимает плечами:       — Пожалуй…       И тут же, почти не раздумывая, добавляет:       — Недавно Топаз сказала, что я странный. Что я изменился и меня словно подменили.       Рацио чуть поджимает нос:       — Разве ты странный? Что в ее понимании — странность?       Он не знает. Рацио покусывает губу и, немного помолчав, говорит:       — Нет, не так. Я могу понять, что она имела в виду, и не ставлю под сомнение верность ее суждений… в конце концов, как я понимаю, она твой близкий друг?       Авантюрин кивает. Неожиданно он начинает скучать по ней, хотя они виделись пару дней назад.       — Не думаю, что в ее словах крылось осуждение или что-то вроде. Скорее беспокойство. Быть может, ты изменился под влиянием определенных событий…       Ну да, в тебя втрескался; Авантюрин отводит взгляд и молча дослушивает.       — … поэтому она так сказала. Но это не странность. И это не значит, что с тобой что-то не так. Это если тебе интересно мое мнение.              После этих слов возникает воздушная яма, провал в облаках. Авантюрина мелко сотрясает, как если бы он взаправду попал в зону турбулентности, и ему нечего ответить. Настроение странное.       Он осматривает Рацио: белая рубашка, черные брюки, красная веревка, и его растрепанность, его умиротворение обволакивают как когда ныряешь в свежее постельное белье.              — Почему ты считаешь, что тебя как будто два?       Авантюрин рассматривает его твердые соски. Приоткрытые губы.       И снова веревку: ту, что он обвязал параллельно плечам, у основания шеи; они напоминают ремни от наплечной кобуры как у полицейских в фильмах.       — Не могу понять. Не знаю.       Пожалуй, нет нужды рассказывать про то, что он давно придумал альтернативного себя, к которому обращался мыслями перед сном. Которого любил сильнее, чем самого себя. И кем он себя представлял, когда учился за себя постоять. Он его оберегал и за него вступался.       Он — более бойкий, и всегда знает, что делать. Решительный и неподступный: все сам. В этом нет нужды признаваться, но Авантюрину как будто хочется поделиться. А еще — отдаться в чужие руки.              — Хочешь поговорить об этом? Если да, то давай в другой раз… — Рацио ерзает на месте. — Сейчас я едва ли смогу думать здраво и ничем не помогу.              Да уж. Авантюрин смеется в кулак, — а ведь ему нет нужды признаваться в том, что он долгие годы считал, будто бы мир без Его-Другого — кому и море по колено — неполон. Без того, кому он доверял, когда довериться было не к кому.       Кто научил его принимать обстоятельства и хвататься за любую возможность… а может, это и был он сам? Может, в одиночку все-таки не лучше?       Он не знает.              Преодолевая ощутимый сдвиг, Авантюрин улыбается. Рацио улыбается тоже: поразительно, что он, такой скупой на проявление чувств, улыбается широко и искренне, — и тут же меняется в лице. Вспомнив, о чем недавно думал, Авантюрину становится стыдно. Он давит улыбку, пытается унять ее, но она упрямо прицепляется обратно. Только что он думал, что не заслуживает любви, что Веритас, который всего себя протягивает на ладони — обман, и что ему показалось, что нет-нет, это не взаимно, а ведь Веритас тут как тут.       Тот, кому нравится его компания, и он показывает это всем видом. С кем Авантюрину приходится говорить, задрав голову, и чья куртка ему будет велика на два, а то и на три размера — вот насколько они разные, насколько Рацио сильнее, ему проще простого взять да оттолкнуть его и — даже связанный — он способен дать отпор. Он мог бы отпрянуть после первой попытки поцеловать.       Мог бы покрутить пальцем у виска или отшить его. Мог бы сделать и сказать что угодно — с него не убудет, — но вместо этого Веритас приглашает. Это ли не доверие?              — Поспеши.              Авантюрин накрывает руками жаркую грудь и мнет ее, цепляясь ногтями за ткань и кожу. Поцелуи — теперь прерывистые — становятся более влажными и нетерпеливыми, в ход то и дело идут зубы, и они, кажется, вот-вот друг друга изгрызут и сожрут. Ах, черт.       Веревки натягиваются. Красные нити, красный хитон на картине Эль Греко, красные щеки Рацио и Авантюрина; мир теряет другие оттенки и полутона, все скатывается до черного, красного и белого, а еще немного желтого: пролитый между ними свет.       Хриплые стоны, шуршание одежды и дробь отрывистого дыхания. Рацио тяжело дышит во взмокшую шею.       Это — его доверие, его сонет, его ода тому, что он подразумевает под любовью, пока Авантюрин борется с самим собой. Тот-Другой-Я неожиданно появляется, вырастает в конце коридора как силуэт дальнего родственника, которого никто не ждал, а он приехал погостить без предупреждения.       Авантюрин ловит его в краешке зеркала. Это он, кто уже давно оседлал бы Рацио — и не один раз, — пока Авантюрин краснеет от одной только мысли, однако он быстро берет себя в руки. Его наполняет невиданная сила: уверенность и возбуждение. Он без ума от Веритаса — и это правда.       Чистейшая истина, как его славное имя.              Стянув толстовку через голову, Авантюрин остается в футболке, и из-за того, что вспотел, начинает дрожать. Резкая смена температур дает под дых; Авантюрин взволнован, он устраивается рядом с Веритасом и, целуя ему шею, опускается ниже.       Целует ему грудь. Втягивает между губ левый сосок — вместе с тканью рубашки, — и облизывает его так, что остается темное пятно. Опустившись, Авантюрин глядит снизу вверх, а Рацио, поджав губы, наблюдает за ним. Он гордо вскидывает голову — и этот жест напоминает о его истинной природе, о его метафизике, властной и непоколебимой, и тут еще неизвестно, кто над кем берет контроль.       Авантюрин поджимает ноги. Он устраивается между мощных бедер, раздвинув их настолько, насколько позволяют связанные щиколотки, а Рацио, плененный невозможностью пошевелиться, удовлетворенно прикрывает глаза. Ему это явно по вкусу.       Наклонив голову, Веритас касается щекой правого плеча и едва заметно кивает, мол, продолжай.              Ночь набирает обороты. На подкорке вырастает смутное осознание того, что нужно делать, но руки едва слушаются. Авантюрин робко накрывает тугую ширинку, соскальзывает пальцами по шву. Оглаживает его ладонью, слабо надавливая, и по тому, как выдыхает Веритас и как напрягаются его ляжки, он понимает: это — верное направление. Припав к ширинке ртом, он обхватывает губами член, а Рацио, рыкнув, резко подбрасывает бедра.       Надо же.       Мог бы — схватил бы Авантюрина за волосы, но Веритас связан крепко и это щекочет нервы. Инстинктивно он сдвигает колени, зажимая ими Авантюрина, а он, раздвигая их, попутно тащит вниз бегунок молнии. Рацио так жарко, что одежда, кажется, вот-вот сварится на нем — вместе с канувшим самообладанием.              Авантюрин заметно волнуется. Не счесть, сколько раз он видел подобное в порно, он насмотрелся достаточно, чтобы знать что и как, но там — другое дело; там натренированные глотки и ловкие языки, и Авантюрин волнуется, думая о том, что ничего не выйдет. Убрав прядку за ухо, он медленно наклоняется, облизывается и осторожно обхватывает головку ртом.       Веритас стискивает челюсти. Веревки вплотную натягиваются поперек груди, а руки, заведенные за спину, (и к ней же привязанные) начинает потягивать. Его ощутимо стягивает в локтях.       Стягивает внизу. Язык Авантюрина острый и холодный, и он сбивчиво ведет им вдоль ствола, неспешно насаживаясь. От подобной медлительности, от того, какой узкий и влажный у него рот, у Рацио — вспышки под веками; он взведен и взбудоражен, но кончить сейчас было бы слишком скучно. Скрипнув зубами, сдерживается.       Дерет ладони ногтями, и это все, что ему, скованному, остается. Закусив губу, Веритас смотрит, как двигается белокурая макушка, и как Авантюрин, придерживая член у основания, слегка наклоняет голову, неумело просовывая его за щеку. Слизистая у него скользкая и тугая, нежная — и ее приятно касаться нутром. Приятно, как он стягивает его, готового обратиться в смертельную ударную волну, и как он его обволакивает, как протаскивает глубже. И глубже.       Рацио помахивает бедрами. Кусая губы, он тяжело дышит и неторопливо трахает девственный рот, находя очаровательным то, что Авантюрин, скорее всего, никогда никого не касался прежде.       Ощущение первенства всегда сладко.       — Чуть глубже… — Веритас не узнает собственный голос: хриплый, вздернутый. — Еще.       Авантюрин отстраняется, и становится как-то… пусто.       — Я не возьму глубоко. — И отводит глаза. — Это мой первый раз, поэтому…       — Мило.       Ничего не ответив, Авантюрин слизывает смазку и слюни с губ, отирает их с подбородка — не очень-то сексуально, — и, приблизившись, кусает внутреннюю сторону бедра. В руке у него сырой ствол; Рацио вздрагивает, из глотки у него выскальзывает стон, и он хочет, чтобы его укусили снова. Безмолвно вняв, Авантюрин глядит снизу вверх, проходится зубами сначала вдоль правого бедра — от паха до колена, — а затем вдоль левого. Облизнувшись, он распахивает губы шире и снова берет в рот; на этот раз смелее.              Хрипнув, Рацио слегка выгибается. Веревки туго впиваются в грудь, плечи и лодыжки, напоминая о скованности и плене, а изнанка бедер ноет от рдеющих укусов. Кое-где еще не подсохла слюна; в тех местах мелко покалывает, и если все происходящее между ними — своеобразный способ приспособить друг друга к силе тяготения, то так тому и быть. Если не знать Авантюрина достаточно хорошо, можно подумать, что он легкомысленный и привык плыть по течению, но течения эти холодные, глубокие, и то, куда его ими несет, может обернуться катастрофой.       Рацио не хочет говорить о чем-то таком. Не хочет нагонять тучи, — хотя это в его духе, он способен метать молнии одним взглядом, — и потому старается быть молчаливым соучастником. Быть к нему ближе. Допы по математике, странное предложение со связыванием, попытки сблизиться: подобное наслоение событий выглядит спонтанным, но Веритас давно все продумал. Наблюдая за ним, за тем, в ком без конца пухнет разлом из боли и разочарований, ему хочется его обнять. Хочется шепнуть ему, что сомневаться и подозревать несложно, а довериться — уже дело серьезное.       Хочется сделать то и это, но задачки с легким решением не для Рацио, у него другая тактика. И чтобы Авантюрин доверился ему, чтобы он ему отдался, он отдается ему сам, потому что давно так решил.              Потому что неизвестность — это нестрашно, когда рядом есть тот, кому доверяешь; и когда Авантюрин это осознает, его маленький мир, в котором он скорее сгниет, чем спасется, рассыпется на осколки. В тот эпохальный момент Рацио хочет быть рядом.