Нежные касания кисти

Тушь ложится на нефритовую кожу плотными чёткими мазками, словно на дорогую сюаньчэнскую бумагу. Тёплые чёрные линии свиваются в причудливо переплетённые стебли цветов на рёбрах и животе Его Высочества. Киноварь распускается над ними соцветиями пионов — алые лепестки окаймляют тёмные соски, превращая их в нежную сердцевину. Над принцем прямо на потолке развернулось волшебное зеркало, до невозможности чистое — и Се Лянь почти неотрывно смотрит на отражение, только иногда переводя взгляд на своего демона. Хуа Чэн улыбается и из-под его кисти по бледной груди разлетаются игривые бабочки. Остаются на ключицах и плечах, щекотно оседают на бедре и немного ниже. Над самым краем белых одежд, почти целомудренно прикрывающим откровенное желание принца. Спальня тонет в мягком трепещущем золоте нескольких десятков свечей. Яркие блики лижут нежную кожу теплом, отражаются в ещё влажных росчерках туши, шальными искрами сверкают в единственном глазу Непревзойдённого князя демонов. — С-саньлан... — тихий стон срывается с губ Его Высочества, а тело вздрагивает от очередного влажного прикосновения мягкой кисти. Несколько капель туши пачкают напряжённое бедро. — Гэгэ хочет что-то сказать? — Хуа Чэн чуть склоняет голову и превращает маленькие кляксы в новых бабочек. Се Лянь игриво смотрит из-под ресниц. В такие моменты в нём давно не остаётся ни капли смущения — только жажда и искренность. Желание получить больше, подразнить, насладиться... — Только спросить, не мешает ли тебе лишняя ткань. А то холст, кажется, доступен не весь. — Я с величайшим удовольствием украшу каждый цунь тела гэгэ, если он позволит, — почти мурлычет Хуа Чэн. — Позволит. Хуа Чэн целует своего бога в колено и откидывает в сторону край одежд. И сами одежды откидывает, чтобы больше не отвлекали. Новый чернильный цветок опускается на чувствительную кожу. Несдержанный стон тонет в жарком полумраке. А когда место заканчивается, Хуа Чэн вместо подписи оставляет на коже алых бабочек. *** Тушь ложится на белоснежную кожу изящными лёгкими линиями, словно на дорогую сюаньчэнскую бумагу. Тёплые чёрные черты складываются в иероглифы, заполняют неподвижную грудь демона стихами и словами любви. Искренними признаниями. Особенно ярко контрастируют с белизной кожи. Хуа Чэну приходится заставить зеркало отражать всё неправильно, чтобы прочесть их — и с каждым новым знаком сердце, запертое в клетке рёбер, колотится всё сильнее. Его Высочество Наследный Принц улыбается и под его кистью рождаются всё новые и новые строки. Изгибаются на рёбрах, складываются узором на животе. Неизбежно повторяются, оплетая руки и бёдра. Не сразу касаются ключиц — Се Лянь наклоняется, чтобы мелко-мелко, самым кончиком кисти вывести над ними признание. Безупречные иероглифы беззвучно поют о невозможной — непревзойдённой — любви, о преданности и вечности. О том, как прекрасен и невероятен демон, которого они украшают. — Гэгэ... — чуть слышно шепчет Хуа Чэн и не смеет шелохнуться под танцующей по коже кистью. Не решается даже молить о пощаде, измученный безграничной нежностью ласк и всеобъемлющей божественной любовью. Только раскалёнными углями демонической страсти тлеет единственный глаз. Только призрачные бабочки неслышно трепещут крыльями, «запоминая» каждое движение принца. — Ты хочешь что-то сказать? — спрашивает Се Лянь, не отвлекаясь от своего занятия. Из-под его кисти медленно появляются линии — и спускаются по бедру, образуя окончание стиха, начатого на другом: «...а остальное — ты, любовь моя». — Мастерство гэгэ воистину божественно, — выдыхает демон, с трудом сдерживая стон. — Прекрасному нефриту — достойное оформление, — в тон отвечает Се Лянь и прикусывает губу, чтобы не засмеяться: эта фраза родилась у него только что. А кисть, замершая было у последней черты стиха, снова приходит в движение. Танцует по коже, обрамляя написанное контуром из мелких иероглифов — новых признаний. Будто в свиток оформляет — и только подписи на нём нету. Потому что подпись Се Ляня на Хуа Чэне давно уже есть — и оставлять другую принц не желает.