Спать с ним

      Не то чтобы Бакуго планировал встречаться с половинчатым придурком, но это просто случилось и все. Хотя, справедливости ради, он не думал, что они встречаются, предпочитая никак это не называть. Тодороки был в его жизни не в статусе друга и не в статусе обычного одноклассника. Был — пожалуй, это слово лучше других подходило для описания всего, что между ними происходит, по мнению Бакуго. Давать этому какие-либо другие названия он точно не собирался. Потому что, как ему казалось, повода не имелось.       Ничего в общем-то и не было. Бакуго их встречи с Тодороки казались не более чем удачным способом снять напряжение и расслабиться. Они оба в этом нуждались, и оба были не против иногда проводить время определенным образом в комнате Бакуго после отбоя. Именно в его комнате, потому что комната Тодороки Кацуки раздражала. Весь этот японский стиль воспринимался чем-то до нелепости вычурным, а перспектива трахаться на футоне не вызывала ничего, кроме отвращения и мыслей о том, что после этого спина будет болеть.       Да и не только комната Тодороки раздражала Бакуго, порой он сам его тоже раздражал. Особенно его попытки в искренность. Шото почему-то решил, что, раз они спят друг с другом, то он может доверять Бакуго. Порой Шото, несмотря на свою холодную немногословность, делился чем-то личным и пробовал вытянуть из Бакуго нечто такое же личное. Кацуки это бесило. Он понятия не имел, что делать с Тодороки, со всеми его загонами и детскими травмами, он предпочел бы вовсе не иметь ничего общего с его душой. И свою перед этим идиотом он тоже обнажать не собирался. Однако пару раз Бакуго ловил себя на мысли, что все это не из-за того, что Тодороки его бесит, а потому, что это слишком сложно и даже страшно. Конечно, Кацуки никогда в полной мере себе этого не признавал, но где-то в глубине он боялся сделать что-то не так. Поэтому, надо полагать, и решил не делать ничего.       Они с Тодороки просто спали друг с другом, и Бакуго это вполне устраивало. Шото, вроде как, тоже все устраивало. Он пару раз пытался поговорить о личном, но никогда не пытался выяснить, что же между ними на самом деле происходит. Бакуго даже был благодарен ему за это. Если бы Тодороки попытался добиться от Бакуго признания в чем-либо, то был бы послан нахуй, и он, скорее всего, прекрасно это понимал.       Тодороки все устраивало, кроме одного, и из-за этого Бакуго тоже бесился. Пусть они и спали друг с другом, они, в действительности, никогда этого не делали. В том смысле, что у них был секс, но как только все заканчивалось, Бакуго выгонял Тодороки из своей комнаты. Он не собирался позволять половинчатому придурку мешать ему отдыхать и забирать половину своей кровати. Тем более он не позволил бы Тодороки обниматься с ним во сне. Бакуго терпеть не мог все эти нежности. Объятия в целом не вызывали у него ничего, кроме мыслей о бессмысленности данного мероприятия. Да и целоваться он тоже не любил, по крайней мере целоваться просто так, без продолжения.       Секс — это другое. Это просто и понятно. Это простительно и не стыдно. Этому можно найти объяснение — возраст и потребность снять напряжение. Бакуго утешали эти оправдания, и он искренне верил, что от секса с Тодороки ему нужен лишь сам процесс, а не что-то большее. Точно не то, как Шото доверительно смотрел на него, полностью отдавая Бакуго контроль над собой. Точно не то, как Тодороки рвано дышал и кусал губы, в попытке быть тихим, помня о тонких стенах общежития. И точно не то, как Тодороки тепло улыбался ему после, точно не благодарность, читаемая в его взгляде. Все это не было нужно Бакуго. Так он привык считать. И поэтому же никогда не давал тому, что между ними происходит, перерасти в нечто большее.       А Тодороки будто бы даже обижался. Не на то, что Бакуго не признается ему в светлых чувствах и не на то, что не приглашает его на свидания, но на то, что выгоняет из своей постели, как только все заканчивается. Напрямую Шото никогда его не упрекал, то Бакуго чувствовал, что тот не хочет уходить. Однако раз за разом повторял:       — Проваливай.       Бакуго сидел на краю постели, а Тодороки лежал на смятой простыне. Его щеки покрылись румянцем, губы опухли от поцелуев, а расширенные зрачки говорили о том, что ему хорошо настолько, насколько может быть. Шото выглядел таким красивым, и Бакуго вынужденно это признавал. Но стоило ему произнести ту самую грубую фразу, как взгляд Тодороки переменился, стал привычно холодным и недовольным. Он не хотел уходить, это чувствовалось, но Бакуго не мог разрешить ему остаться. Однако, справедливости ради, он дал Шото отдышаться и прийти в себя. С того момента, как они закончили, прошло минут десять.       Тодороки поднялся с кровати, быстро накинул халат на обнаженное тело и вышел из чужой комнаты, бросив напоследок:       — Спокойной ночи.       Этим всегда все заканчивалось. После Бакуго выжидал какое-то время, шел в душ, зная, что Тодороки там уже не будет, возвращался к себе и ложился в постель. Она все еще пахла близостью, и в такие моменты все начинало казаться каким-то неправильным. Кацуки засыпал не сразу, еще пару десятков минут лежал и думал, что было бы неплохо прекратить, потому что все это, черт возьми, слабость. Секс по-прежнему не вызывал у него негативных ассоциаций, но вот эмоции, которые так или иначе появлялись в процессе, заставляли Бакуго испытывать абсолютное непонимание самого себя. Он вроде и не хотел что-либо чувствовать по отношению к Тодороки, но все равно чувствовал. И, пытаясь этого избежать, он знал, что никогда не позволит ему остаться до утра.       Хотя, однажды это все-таки произошло. Тот день выдался неудачным для них обоих. Бакуго, что случалось с ним крайне редко, завалил тест и облажался на тренировке, проиграв Киришиме в рукопашном бою, а Тодороки пришлось отлучиться из академии на пару часов после уроков, потому что отец хотел с ним о чем-то серьезно поговорить. В общем, дерьмовый день, с кем не бывает. Секс обычно помогал избавиться от послевкусия подобных дней, но почему-то не в тот раз.       Выбрасывая использованный презерватив и стопку влажных салфеток в мусорку, Бакуго почти не ощущал никакого удовлетворения. Тодороки лежал на его кровати с закрытыми глазами, поджав колени к груди. Он выглядел слишком уставшим и потерянным. Кацуки, разомкнув губы, чтобы произнести привычное «проваливай», так и не смог этого сказать. У Бакуго вырвалось нечто другое:       — Хуй с тобой, оставайся.       Он бы не сказал этого, если бы не хотел. Бакуго слишком привык никогда не идти против собственных желаний. То есть, он сделал это не ради Тодороки. Возможно, он сделал это ради них обоих. Впрочем, Бакуго предпочел не задумываться.       Шото удивленно распахнул глаза, приподнялся на локте и переспросил, словно совсем не веря:       — Правда?       Вместо ответа Кацуки вернулся в постель и накрыл их одеялом. Сил на то, чтобы принять душ, не нашлось у них обоих. Тодороки перевернулся на спину и отодвинулся настолько далеко, насколько это возможно. Бакуго улыбнулся, радуясь тому, что его понимают. А потом задумался о том, что Шото будет, наверное, не очень удобно спать без подушки, ведь она была всего одна и очевидно досталась хозяину комнаты. Но он не был бы собой, если бы сжалился над Тодороки. Хотя…       В какой-то момент, когда Бакуго уже засыпал, он почувствовал, что чужие пальцы касаются его ладони. Он был близок к тому, чтобы разрешить Шото подвинуться ближе и дать ему воспользоваться своей подушкой, но, вместо этого, он лишь невнятно пробормотал:       — Эй, половинчатый, не смей обнимать меня.       Шото понял. Шото хотел было отдернуть руку, но Бакуго сам сжал его ладонь, переплетая их пальцы. Держаться за руки — это не объятия, это почти что нормально, это та слабость, с которой еще можно смириться. Бакуго, впрочем, знал, что утром, скорее всего пожалеет, но уснул, так и не выпустив руку Тодороки из своей.       Когда утро настало, врываясь в комнату яркими солнечными лучами, Бакуго обнаружил, что Шото сдержал обещание, оставаясь от него на таком же расстоянии, на каком находился, когда они уснули. Кацуки мог бы порадоваться, но почему-то даже разочаровался немного. Если бы Тодороки его все-таки обнял, можно было бы наорать на него, без этого же утро обещало стать скучным.       Бакуго проснулся до будильника, осторожно высвободил свою руку, все еще пребывающую в плену чужих пальцев и, приняв сидячее положение, посмотрел на Тодороки. Он не удержался и, сам не понимая, зачем именно это делает, провел по щеке спящего умиротворенного Шото кончиками пальцев. В груди что-то сжалось.       Кацуки надеялся, что это утро не будет слишком неловким, он бы этого не вынес. Но Тодороки, к счастью, кажется тоже, поэтому, когда он проснулся, он молча оделся, лишь пожелав доброго утра, и направился к выходу. Однако вдруг остановился у двери, обернулся, улыбнулся едва заметно, но очень тепло, и тихо произнес:       — Спасибо.       Бакуго захотелось то ли ударить Тодороки кулаком по лицу, чтобы стереть с его губ эту довольную улыбку, то ли поцеловать эти самые губы, что так и манили к себе. Но он остался стоять на месте, глядя на закрывшуюся дверь.       Они оба сделали вид, что ничего не произошло. Им обоим так было легче. И все же это не означало, что они забыли о том, что произошло в ту самую ночь. Точнее, не то чтобы хоть кто-то из них считал, что произошло что-то серьезное, но и списать ночь, проведенную рядом, со счетов не получалось. Если бы получилось, они бы никогда этого не повторили, но они повторили.       К счастью для Бакуго, совместный сон не вошел в привычку, но с тем, что подушка Тодороки теперь всегда находится на его кровати, пришлось смириться. Она-то и не мешала собственно, но Бакуго был крайне недоволен, когда Шото притащил ее и не забрал. Это случилось, когда он в третий раз остался на ночь с Бакуго.       Второй раз был таким же спонтанным, как и первый. На то не было никаких предпосылок, Тодороки просто не встал с чужой кровати, а Бакуго не стал его прогонять, никак свое решение не прокомментировав. В третий раз, который случился спустя неделю после второго, Тодороки сам спросил, может ли он остаться, на что Бакуго ответил что-то вроде: «Иди нахуй. Ну ладно». Шото тогда ушел, и Бакуго чуть было не поверил в его благоразумность, но очень скоро он вернулся со своей подушкой. Кацуки скептически закатил глаза, недовольно фыркнул, но от своих слов не отказался.       С тех пор подушка Тодороки навсегда осталась в его кровати. И в целом Бакуго даже не был против. По крайней мере, он не был против до тех пор, пока Тодороки не нарушал требование не трогать его (держать за руку, наверное, не считается) и не мешал ему спать.       Как-то раз Бакуго задумался о том, зачем Тодороки вообще все это нужно. Собственные мотивы его не особо волновали, но вот причины половинчатого придурка неожиданно взбудоражили любопытство. На той стадии их отношений, когда Шото почему-то считал, что они должны доверять друг другу, он признался, что его часто мучают ночные кошмары. Бакуго не был удивлен, ему и самому они иногда снились, как и всем ученикам 1-А класса, надо полагать. Слишком много дерьма выпало на их долю. Быть может, из-за этого Тодороки нравилось с ним спать. Или ему просто тепла хотелось, хотя, учитывая его причуду, это странно, как минимум.       Разумеется, спрашивать напрямую Бакуго не стал, но все чаще и чаще молчаливо разрешал Шото остаться в своей постели. Разрешал даже после того, как Тодороки нарушил его требование.       Бакуго тогда приснился кошмар. Во сне он видел разрушенный город, поле битвы и бездыханное тело Изуку в луже крови, и не только его, двухцветная макушка тоже виднелась где-то среди руин, и вокруг тоже растекалась кровь. Он резко проснулся, подскакивая на кровати, стер холодный пот со лба и попытался выровнять сбившееся дыхание. В следующее мгновение Кацуки убедил себя в том, что ему приснилось, как чертов Деку его обошел и стал героем номер один, а не то, что было в действительности.       Тодороки проснулся от того, что Бакуго резко отпустил его руку.       — Кошмар? — сонно спросил он.       — Отъебись, — бросил Кацуки.       Он лег обратно и повернулся к Шото спиной, всем свои видом показывая, что не намерен отвечать на дурацкие вопросы, но Тодороки не успокоился.       — Что тебе снилось?       — Отъебись!       Однако Тодороки не отъебался. Он вдруг придвинулся к Бакуго вплотную и обнял его со спины. Кацуки был готов прямо сейчас взорвать его нахрен, не пожалев свою комнату, но… Почему-то он расслабился, стало слишком хорошо и будто бы уютно. Тепло. Чувствовать, как сердце Тодороки размеренно бьется, ощущать его дыхание у себя в волосах, от чего становилось немного щекотно, было приятно, слишком приятно. Сердце Бакуго сжалось, и он, поддавшись минутной слабости, подумал о том, что это, черт возьми, лучше, чем секс.       Утро он планировал начать с предупреждения о том, что если Тодороки еще хоть раз выкинет нечто подобное, точно останется без пары конечностей, если не без головы. Кацуки хотелось сказать, что он не нуждается в ебаной жалости и послать Шото куда подальше, но что-то ему подсказывало, что эти объятия — не жалость, и он не сказал ничего.       Тодороки смотрел на Бакуго как-то растерянно и виновато, понимая, что сделал нечто плохое. Плохое, по мнению Кацуки. Только вот Бакуго совсем не было плохо, а раз так, то какое право он имел злиться на Тодороки? Быть может, ему стоило поблагодарить его?       Впрочем, это был бы уже перебор. Единственное, что сделал Бакуго — позволил ночным объятиям повториться однажды. А потом еще раз. И еще раз. А дальше он не считал.       Бакуго пропустил момент, когда их с Тодороки отношения вышли за рамки секса без обязательств, которым они являлись все это время, если задуматься. Пропустил, когда впервые поцеловал Шото просто так. Пропустил, когда впервые обнял его по собственному желанию и когда перестал ворчать и ругаться, если это делал Тодороки.       Кацуки все никак не давался внутренний диалог, который многое бы расставил на свои места. Он все еще считал, что привязанность к кому-то — это слабость, не достойная его. Он не отдавал себе отчет в том, что может нуждаться в близости и тепле. Слишком гордый для этого. Бакуго никогда не благодарил Тодороки, пусть где-то в глубине с самого начала был ему благодарен за то, что он согласился быть с ним, согласился терпеть его отвратный характер и постоянные нападки. Шото ведь мог выбрать кого угодно, кого-то, кто ходил бы с ним на свидания, говорил комплименты, признавался бы в своих искренних чувствах и сделал бы его по-настоящему счастливым, вылечил бы его израненную душу. Но он выбрал его, Кацуки Бакуго. Он приходил к нему по ночам, отдавался ему без остатка и взамен просил лишь одно — разрешить ему остаться до утра. Бакуго не знал, почему Тодороки это устраивает. Он все еще не верил ни в какие чувства. А еще он убедил себя в том, что не хочет знать.       Как-то раз все пошло под откос, и привычная картина мира разрушилась.       Бакуго хорошо запомнил этот день. Тогда впервые за год выпал снег. На улице было холодно и сыро. Уроки закончились поздно, а телефонный разговор с матерью обернулся очередным скандалом. Утешало только то, что была пятница, но и с ней все вышло не так гладко. Кто-то из одноклассников организовал просмотр фильма, но Кацуки не позвали. Он бы и не узнал об этом, если бы Деку в последний момент не вломился в его комнату, постучав всего два раза, к тому же не дождавшись разрешения войти, и не позвал присоединиться. Бакуго было плевать на одноклассников и совместный просмотр кино, но его почему-то задело, что его не позвали. Поэтому он, скрипя зубами, согласился на предложение Деку чисто ради того, чтобы всех позлить своим непрошенным присутствием.       Фильм оказался до ужаса дурацким, какая-то сопливая мелодрама, где влюбленные умерли в конце. Наверняка девочки выбирали. Однако Бакуго зачем-то досидел до самого конца, а потом, рассерженный тем, что впустую потратил два часа своей жизни, отправился чистить зубы.       В душевой совершенно случайно он встретил Тодороки. Шото отказался смотреть фильм со всеми, сославшись на то, что ему хочется спать. Но, раз он здесь, уснуть у него очевидно не получилось.       На этот вечер они с Бакуго ничего не планировали. Не то чтобы они раньше оговаривали свои планы, но они косвенно давали друг другу понять, что не против провести ту или иную друг с другом. Это было что-то вроде едва заметного кивка головой во время урока или якобы случайное прикосновение, не длящееся больше секунды. Они умели договариваться без слов, но на сегодня никакой договоренности не было. Однако Бакуго, осмотревшись по сторонам и убедившись, что в душевой никого больше нет, спросил напрямую:       — Придешь ко мне?       Тодороки замялся и покачал головой, демонстрируя своим жестом неуверенное отрицание.       — Прости, мне не хочется.       Бакуго тоже не хотелось. После сегодняшней двухчасовой тренировки с Айзавой любая мысль о физической активности вызывала исключительно отторжение. Секса это тоже касалось. Но что еще предложить, если не его?       Бакуго сказал прежде, чем успел подумать.       — Нам не обязательно трахаться.       Глаза Шото расширились от удивления. Он посмотрел на Бакуго так, словно тот выдал какую-то откровенную глупость.       — Что? — переспросил Тодороки.       — Что слышал, — ответил Бакуго, вовремя вспомнив о том, что ему не следует снимать с себя маску грубости, которую он упорно принимал за самоуверенность.       Кацуки ушел из душевой, не особо надеясь на то, что Тодороки придет. Он мог бы дождаться ответа или просто бесцеремонно схватить его за руку и утащить в свою комнату, но не стал, позволяя Шото самому сделать выбор. В конце концов, он всегда давал ему выбор.       Спустя минут пятнадцать после своего возвращения в комнату, Бакуго искренне обрадовался, услышав стук в дверь. Ему было даже плевать на то, что он уже лег в постель и погасил свет. Игнорируя то, как сердце подскочило в груди и начало биться чаще, Бакуго впустил Шото внутрь.       — Ну надо же, — протянул Кацуки, старательно продолжая делать вид, что ему все равно.       — У тебя все в порядке?       Вопрос Тодороки прозвучал настолько нелепо, что захотелось рассмеяться. Но в целом Бакуго понимал, почему Шото задал его. И он не был уверен в том, что у него все в порядке. Если бы было в порядке, он бы его не позвал. Но он позвал, и это, наверное, означало, что у него начались какие-то проблемы с головой. Точнее, версию про проблемы с головой, принять было проще, чем правду.       Снежинки падали на окно, в комнате было холодно.       — Просто ляг в ебаную кровать и заткнись!       Тодороки так и поступил. Снял с себя халат, под которым была пижама, и забрался под одеяло, оставляя место для Бакуго. Кацуки щелкнул выключателем и лег в теплую постель следом.       И вот именно тогда, что-то в нем окончательно сломалось.       Не отдавая себе отчет в собственных действиях, Бакуго прижал Тодороки к себе. Запустил пальцы в мягкие волосы, вынуждая сползти немного вниз и уткнуться носом в его шею. Погладил по спине, потому что тупая рука вдруг перестала слушаться и поправил одеяло так, чтобы Шото было, чем дышать.       Тодороки обнял Бакуго в ответ. Прижался к нему крепко. Настолько крепко, что еще немного, и стало бы откровенно неудобно.       — Знаешь, мне очень нравится спать с тобой, — прошептал Шото.       — Блять, как же ты меня заебал, — вздохнул Бакуго.       В переводе это означало «ты мне нравишься». И пусть Кацуки все еще не был намерен ни в чем признаваться, самому себе в первую очередь, все было слишком очевидно. Ему тоже нравилось спать с Тодороки. И речь совсем не про секс.       Быть может когда-нибудь, у Бакуго хватит сил это осознать, ну а пока он закрыл глаза и уснул, наслаждаясь теплом и спокойствием. Прошлый опыт подсказывал, что происходящее этой ночью еще ни раз повторится, и его это устраивало. Точнее, на самом деле, он просто был счастлив.