Лучше всех

— За моего брата! — Кано поднимает бокал вермута и говорит четко, стараясь, чтобы голос не дрожал, — За Майтимо, эта песня для него... Он проводит рукой по волосам, незаметно сдвигая ушной монитор, чтобы слышать, как зал ресторана вежливо и понимающе аплодирует. Глинхуан за задним столиком приподнимает раскрытую ладонь и медленно сжимает ее в кулак. Любимая из учениц Финдэкано, она почти в точности знает обо всем произошедшем. Может, разве что, за исключением некоторых подробностей. Сегодня никого ближе нее в зале нет. Они выступают каждый вечер и — что уж тут поделать, в конце концов, все друзья и знакомые устают проводить вечера. — Поднят ворот, пуст карман... Он не молод, и вечно пьян... Кано улыбается в старомодный золотой микрофон, почти прижимаясь к нему губами. То, о чем он всегда мечтал. Собственный клуб, очереди любителей ритм-эн-блюза, желающих поглядеть на их выступления... Исполненная подростковая мечта Кано. Гитара в руках откликается неистовой трелью, Кано терпеть не может перегруза, он способен высекать из гитары искры и не используя новомодные эффекты. Его особый звук, ради которого сюда и приходят. То, во что Майтимо верил с той самой минуты, как у Кано вышло достать из гитары что-то помимо гаммы... Он сказал: «ты, кажется, гений», и так долго трепал по голове, что потом пришлось переплетать косу. Майтимо — старше всего на пару лет, повзрослел куда быстрее всех остальных. Наверное, виной тому были все его братья, с каждым из которых он возился, помогая матери. У него было мало времени, но когда Кано сказал, что вместо музыкального колледжа, куда его уговаривали отправиться в школьном оркестре, пойдет помогать с делами отцу и брату, Майтимо сказал ему прекратить думать о ерунде и идти играть. Взгляд у него тогда был странный. Прямо отцовский — суровый и неумолимый. — Обречённо летит душа, от саксофона — до ножа... Отец занимался ювелирным делом с очень богатыми людьми. Но у них была крыша над головой, у них был Нью-Йорк, и деньги. Кано лишь примерно представлял, сколько стоили выставки матери, конный клуб Тьелко, репетиторы Курво и Морьо, няньки близнецов... От отца и старшего пахло дорогим табаком, в баре стояли дорогие бутылки. Возможно, ему стоило думать лучше, но у него была гитара и мечта о клубе. О чертовом клубе, в котором он поет сейчас. Однажды что-то пошло не так. Обвалилась алмазная биржа Антверпена, и отец отказался отдавать главный шедевр своей личной коллекции на продажу, чтобы восстановить ее репутацию. А потом напали и на них. Кано помнит, как мама ушла. Она почему-то очень легко хлопнула дверью, оставив их дом, до того — такой счастливый. Должно быть, все они пропустили ссору. Отец сказал, что им надо срочно покидать Нью-Йорк и возвращаться в родной город, где всё ещё жил дед и хранилась коллекция отца. Они не успели. Видимо, прослышав о скандале с продажей, грабители ворвались в дом. Сильмариллы пропали, а дедушку нашли с проломленной головой. То, что было дальше, вспоминается с трудом. Оно отзывается болью в сердце каждый раз, когда он поет про саксофон и нож. Им пришлось быстро учиться тому, что никогда не должно было коснуться их. Несколько десятков лет — заживо сожженный в крематории отец, Майтимо, подвешенный за руку на одном из небоскребов, ненормальный Финдэкано на параплане, расстрелянные в упор Тьелко, Морьо и Курво, убитые на глазах у Кано близнецы... Шантаж с похищением. Конспиративная квартира. Тюрьма. Досрочное освобождение за хорошее поведение. В конце концов, клуб... То, о чем он мечтал в те годы, когда ещё мог петь звонко, когда любили чистый звук, а ритм-эн-блюз казался самым передовым жанром... Девушки, ученики, поклонницы. Все, что он мог бы получить, и от чего сошел бы с ума в двадцать, может, даже тридцать... Но не в шестьдесят. Не после всего этого. Теперь это кажется призом за участие. — Но зато мой брат лучше всех играет блюз... Круче всех вокруг он один играет блюз... И снова хлопают. На этот раз громко, стоя. Для них он всего лишь музыкант, которому можно аплодировать стоя. Репутация чиста. Все забыто, и только одна деталь напоминает о прошлом... — Я каждый раз плачу... — Глинхуан, вручая ему букет цветов, судорожно смотрит то на Кано, то за его спину, — А правда, что вы услышали ее... — Правда, Глинхуан, со мной сидел один русский, — тихо говорит Кано, — Только никому... Она кивает и теперь уже смотрит исключительно за его спину. — Вы можете попросить его подписать? — быстро спрашивает она, вытаскивая из сумки неясно как влезшие туда палочки. — Отдам на следующем концерте, — обещает Кано, поднимаясь. Зал аплодирует. Вся сцена в цветах. Кано оглядывается, чтобы встретиться взглядом с братом. Тот возвышает над переделанной установкой и молча смотрит в зал. Все ещё стесняется подходить ближе, думая, что никто до сих пор на понял, что он играет одной рукой... Впрочем, он и правда лучше всех играет блюз, а на барабанщиков редко смотрят. Кано вновь поднимает бокал и допивает его. Дорогое и вкусное крепленое вино горчит полынью.