По ночам становится теплее

Регина болеет. Серьезность ее простуды вызывает у меня серьезные сомнения. Особенно после рассказа Регины о том, как правильно трясти градусник, чтобы повысить показывающуюся температуру. Ну хоть на сообщения отвечает, на том спасибо.

«И твоя мама в это поверила? Даже лоб не потрогала?»

«Ее нет дома» «Я кинула ей фото» «Потом она вызвала врача домой»

«Как у тебя все просто»

«От воспаления хитрости страдаешь?»

«Воспаление хитрости?» «Это цитата Веры Николаевны или что»

«Нет, конечно. Неужели она будет сомневаться, что бедная Региночка-ангелочек заболела»

Регина перестает печатать. Я прямо вижу, как она сейчас фыркает или закатывает глаза. Или все вместе. Вижу, только жаль не в реальности. «Вообще-то я правда болею» «Просто не так сильно»

«Конечно»

Ну-ну, конечно. Тогда могла бы и прийти. Этого я ей уже не отправляю. Регина болеет, и в гимназии резко становится нечего делать, так что я просто перестаю туда ходить. Для этого справка от врача мне не нужна. Если только от психиатра. Насколько все очевидно, если я хожу в гимназию, только когда она тоже туда ходит? Я ничего и не скрываю. Может, я слишком смелый. Может, я просто придурок. Разницы на самом деле никакой. Вот он я – на блюдечке. Можешь взять, что захочешь. Только ты не захочешь, и в этом-то вся проблема. Оно и понятно, зачем тебе я? Какие тут перспективы? Но я могу быть старательным. Таким старательным, что это все перекроет. Терпение и труд все перетрут. Я могу быть трудолюбивым. Таким трудолюбивым, что понятие двадцать четыре на семь самоуничтожится, сожмется в процессе эволюции, взорвется, растянувшись до всепоглощающей черной дыры – бесконечность на бесконечность, минус на минус, который дает плюс. Так что я могу быть перспективным. Таким перспективным, что самые влиятельные лица галактики захотят со мной дружить, даже если для этого нужно будет построить летающую тарелку и переселиться на Землю. Даже если для этого мне нужно будет основать свою компанию. Марсиане и меркурианцы будут драться за долю акций в моей корпорации. Мне не нужен стартовый капитал. Мне вообще капитал не нужен – я построю империю на трупах, на чужих костях. Принесу тебе голову Артема, чтобы сделать чашу из его черепа. От такого врага, правда, не почерпнешь ни силы, ни мудрости. Мне-то они не нужны. Тебе тоже. Не нужно все это. И в этом-то вся проблема. Новый год подбирается все ближе, и я спрашиваю у Регины собирается ли она выйти из больничного хотя бы перед праздниками. «Осталась неделя» «Смысл?» Смысла в этом слишком много, чтобы так взять и ответить, чтобы найти для этого слова. Но я все равно их нахожу.

«Ну и что?»

«Ну и зачем?»

«Тебя увидеть»

Связка «зачем – тебя увидеть» повторялась между нами столько раз, что уже лишилась всего – ненужной неловкости и нарочитой небрежности, притворной кокетливости и фальшивой фальшивости. Она потеряла все, кроме правды. Стала опознавательным знаком, символом, формулой, нашей собственной Энигмой, не поддающейся расшифровке. Только мне приходится примерять на себя роль Алана Тьюринга и на каждый ее сложный вопрос находить простой ответ. Ей остается лишь спросить, задать еще один вопрос, всего один, зайти чуть дальше обычного и получить все и даже больше, но она никогда не спрашивает. Регина ничего не пишет, но в начале недели появляется в гимназии. Я хотя бы успеваю увидеть ее перед каникулами. Наверное, можно считать это своим новогодним подарком. Еще одним подарком становится хорошая премия к концу года. Тетя Света хвалит меня за отличную работу и обещает ненадолго забежать к нам тридцать первого, чтобы всех поздравить, пока я думаю, на что потрачу деньги. Отмечаем мы втроем – мама, Маша и я. Папа не выходит из своей комнаты. Не знаю, не хочет он или не может, но хотя бы за это я ему благодарен. Отмечаем, конечно, сильно сказано. Мама готовит пару вкусных блюд (она всегда выступала против новогоднего переедания), Маша кое-как наряжает елку, я радую всех своим присутствием. Мы даже телевизор практически не смотрим, иногда только поглядываем ради приличия. – Богдан, все-таки нужно было пойти с друзьями, тебя же звали, – говорит мама, когда мы собираемся за столом. Обычно мама не слишком позитивно относится к моим шатаниям вне дома, но, видимо, даже она понимает, насколько в этом году у нас получается тухлая вечеринка. – Да зачем? Там ничего интересного, – отмахиваюсь я. Я тут хоть какое-то праздничное настроение создаю – Дед Мороз, Снегурочка и мешок с подарками в одном лице. Представляю, как бы они сидели тут без меня, вдвоем, под болезненные стоны, время от времени доносящиеся из отцовской комнаты. С гадким чувством, что ничем не могут помочь. Ничего уже не могут сделать. – Зато у нас очень интересно, – ехидно бросает Маша. – Тебя вообще никуда не звали, – хмыкаю я, своровывая очищенный мандарин из ее тарелки. – Богдан! – она тут же хватается за меня, пытаясь вернуть украденное. Но я слишком высоко поднимаю руку, ей ни за что не достать. – А нечего рот разевать, – я отламываю дольку мандарина и с показательным наслаждением начинаю ее жевать. – Мам, ну скажи ему! – Маша возмущенно пихает меня в бок. Довольно больно, между прочим. Мама только серьезно качает головой, но уголки ее губ трогает легкая, сдерживаемая улыбка. – Ладно-ладно, – сжаливаюсь я и возвращаю ей не все, конечно, но законную половину. – Так и быть, на. Маша тут же отнимает ее у меня и обиженно отодвигает свою тарелку. О том, что она на меня дуется, она как обычно забывает уже через пару минут. После поздравления президента, мы не смотрим телевизор даже ради приличия. Мама тут же его выключает, даже не давая шанса ведущим Голубого огонька закончить свою приветственную речь, и гонит всех спать. Ну, может, оно и к лучшему. Я иду в комнату. Маша уже разлеглась на своей кровати и зависает в телефоне. Я планирую заняться тем же. Отвечаю на поздравления, просматриваю кружочки с чужим весельем и даже не жалею, что остался дома. Регина не в сети, так что я ничего ей не пишу. Мало ли, вдруг она слишком занята со своей семьей. Мало ли, вдруг они внезапно решили отправиться праздновать на Мальдивы, на Бали или еще куда, а тут я со своим «с Новым годом». Ничего такого, конечно, но мало ли… Меня начинает клонить сон. В какой-то момент жизни болезненные стоны за соседней стенкой становятся настолько привычными, что ты учишься засыпать вместе с ними, не обращать на них внимания. У тебя просто нет другого выхода, если ты хочешь заснуть. В какой-то момент жизни они становятся настолько обыденными, что размываются, рассеиваются в других звуках ночи – в шуме бьющего по стеклам дождя или завывании ветра, в гуле машин или размеренном гудении холодильника, в плаче соседского ребенка. Но в эту ночь становится тихо. Едва утро успевает наступить, осторожно, чтобы не услышала Маша, меня будит мама. Она вся в слезах, и не нужно быть гением, чтобы догадаться, что случилось. И я уже знаю, на что потрачу свою премию. Дальше начинается какая-то суматоха, обсуждения, звонки, скорая, полиция, потянувшиеся вереницей скорбящие родственники. Нашли же силы прийти сюда в такую рань первого января. Мама либо висит на телефоне, либо по десятому кругу начинает докладывать о том, как он умер, новоприбывшим. Их так много, что в собственном доме становится тесно. Я ищу куда бы себя деть и не наткнуться на очередное скошенное печалью лицо. Ищу куда бы себя приткнуть, но не притыкается. Мне нет места тут, в чужом горе. Оно чье угодно – не мое. Поэтому где-то между еще одним звонком в кафе по поводу поминального обеда и трогательным рассказом о том, какой чудесный подарок он сделал Маше на пятилетие – первый и последний, к слову, – я предупреждаю маму о том, что ухожу. О мертвых либо хорошо, либо ничего. Так что вот оно мое ничего, безмолвное и неосязаемое. Мама кивает мимоходом и тут же отвлекается на что-то еще. Похороны завтра, до тех пор я ей явно не нужен. Важные вопросы мы решили, а с остальным лучше и правда не мешаться под ногами. Я оставляю деньги на мамином столе. Родственники тоже много помогают, мама может подумать, что это от них. Хорошо. Потому что иначе она мне их вернет. Мне бы впору чувствовать на маму обиду. Но я никогда не винил ее за то, что у нас не так уж много денег. Только за то, что сделала такой выбор. За то, что зачем-то дала ему еще один шанс. Ей бы поучиться разборчивости у Регины, в самом деле. А работать… Скорее всего я бы начал в любом случае, чисто от скуки. Это не беда. Я выхожу из квартиры в пустой холодный подъезд, и легкие, легкие-легкие, наполняются долгожданным облегчением, на выдохе конденсирующимся в пар. Без понятия, куда сейчас идти. Так что я просто иду, куда глядят глаза. Ступенька за ступенькой, дорога за дорогой, светофор за светофором. Через сколько-то минут, часов, дней, вечностей я останавливаюсь, потому что – все, хватит. Пунктом назначения оказывается остановка. Знакомая такая, выученная иноземным государством, чертой «не заступать», дальше проход закрыт. Дальше нужны вид на жительство, уникальные сверхспособности и чуть больше смелости. Ну и что я тут делаю? Я был здесь всего пару дней, пару вечностей назад, и это ощущалось иначе. В прошлый раз Регина сама меня позвала. А теперь все почему-то кажется недосягаемо далеким, будто и не было ничего, будто я сам себе ту встречу придумал. Если я ее позову, она ни за что не согласится. Новый год все-таки, да и наверняка она с семьей уже где-нибудь в Дубае или Таиланде. Отдыхает на полную катушку. А тут я со своим «у меня умер отец, и я сижу на твоей остановке». Бред же полный, но мало ли. Регина отвечает сразу же. Так можно до греха дойти и подумать, что она мое сообщение ждала. Бред же, ну. Но Регина не просто отвечает, она до греха доводит – тем, что помнит, тем, что ей оказывается не все равно, своим умением понимать все без слов, своей непосредственностью, своим обещанием прийти, спрятанным в шутливых строчках сообщений. Она появляется здесь слишком скоро. Я даже не успеваю придумать, что я ей скажу и как. Глаза у нее какие-то слишком уставшие для человека, который должен быть сейчас в Анталье или на Гоа, а находится на этой автобусной остановке с человеком, которому доступна только поездка до конечной. До точки невозврата. Обратно никак. Глаза у нее – невысказанный вопрос: «Зачем я здесь?» Мои – невысказанный ответ: «Тебя увидеть». Регина тяжело вздыхает и подходит ближе. Не знаю, что сказать, поэтому говорю все как есть. Без лишних подробностей и объяснений, с лишней патетичностью и картинностью. Регина все равно всегда улавливает суть, стряхивая всю мишуру. Мишура нам на этом празднике точно не пригодится, так что ее не жалко. – И… Теперь ты рад? – спрашивает она аккуратно. Аккуратно вгоняет меня в ступор. Я знаю, что она делает. С этими разговорами про чувства явно не ко мне. Даже если бы я захотел, говорить было бы не о чем. Ну да, конечно, я не рад. Но есть ли что-то обратное? Я пытаюсь вспомнить свои ощущения в момент, когда только услышал от мамы эту новость, и все равно ничего не нахожу, кроме единственной мысли в голове – вот и все. Это случилось. Правда есть в этой ситуации и кое-что радостное, хоть на что-то она сгодилась – Регина сейчас со мной. Интересно, она бы разочаровалась во мне, такое услышав? Почему-то кажется, что нет. Наверняка нет. Согласилась бы она быть тут при другом раскладе? Просто так, без ореола окружающей нас трагедии, без чувства жалости и необходимости утешить ближнего. Почему-то кажется, что да. Наверняка да. Только чтобы провернуть этот смертельный номер еще раз, мне потребуется пара вечностей подготовки. – Я? Ага, точно. Очень рад. В жизни не чувствовал такой радости. Выражение лица у нее такое, что становится ясно – она не верит ни единому моему слову. Регина всегда видит глубже того, что я показываю. Возможно, видит меня глубже, чем я есть на самом деле. Нет во мне того траура, который она так тщательно пытается отыскать. Ни горечи, ни раскаяния. Ничего из стандартного набора человека, пришедшего на чьи-то похороны. Может быть, потому что эти похороны я провел уже давно. Еще тогда, когда он был жив. Еще тогда, когда он нас оставил. И ни его признание, ни его поддержка мне больше не нужны, как и он сам – абсолютно лишний, всегда мешающий, всегда приносящий больше проблем, чем пользы. Всегда отсутствующий, всегда осуждающий, всегда… Внутри что-то сжимается, и приходится остановить себя, потому что еще немного и я расплачусь прямо сейчас, при Регине. Ну за что? Это просто нечестно. Регина садится рядом, и хотя на улице зима и сидит она не настолько близко, мне все равно становится теплее. Непозволительно тепло в сложившихся конечных, конченных обстоятельствах. Она придвигается еще чуть теснее, видимо, чтобы меня добить. И я чую неладное. Прямо тут, в своем кармане. И я был бы счастлив, если бы Регина продолжила прижиматься ко мне так и дальше, но приходится отстраниться, чтобы подтвердить свою догадку. Я тут же нащупываю немного помятые шершавые бумажки. Деньги. – Шутишь? – говорю я. Она не могла придумать, как оскорбить меня еще сильнее. Так Регина меня видит? Бедный мальчик, нуждающийся в ее милостыне, собирающий гроши возле царственной церкви попрошайка? – Можем назвать это платой за услуги адвоката, – она прячет взгляд, и я тут же смягчаюсь. Это просто невозможно – злиться на нее. – Тогда я увольняюсь. – Тогда мне придётся открыть вакансию. Этого я допустить точно не могу. Да и вряд ли кто-то другой подойдет на такую грязную работенку, абсолютно неблагодарную вообще-то. Может, не так уж все и плохо. Ведь как говорят – как Новый год встретишь, так его и проведешь. А я совсем не против провести его с Региной рядом, да еще и с деньгами в кармане. Никто же не обязывал меня использовать их для чего-то конкретного. Такого в уговоре не было. А я… Я уже даже знаю, на что их потрачу.

***

К встрече я не готовлюсь. Как минимум потому что к некоторым вещам ты просто готов с рождения. Никто же не учит как, например, дышать или как понимать язык Регины – твои легкие либо раскрываются, либо ты, недостойный, умираешь в агонии. Стало быть, пока я могу сделать вдох, пока выдох не станет последним, – все шансы мира у меня в руках, все звезды с неба под моими ногами, все в порядке. Как максимум потому что к некоторым вещам подготовиться невозможно. Перед смертью, как и перед встречей с Региной, не надышишься. Она предлагает выбрать время и место. Щедрый подарок. Удивительно, что не назначает встречу у своего же подъезда, вместо того чтобы тащиться туда, куда ей скажут. Хотя так я узнаю, где она живет… Понятно. Надо подумать. Время не так уж важно. В конце концов, если прождал шесть лет, то прождать еще один день не слишком сложно. Один. Не больше. Регина пообещала написать сегодня и так и сделала, конечно, но на сегодня аудиенцию уже не назначить. Слишком поздно. Хитрая, выторговала себе пару лишних часов. Но ничего, посмотрим, как она выкрутится завтра, на которое, как ни странно, соглашается без вопросов. Место же вспоминается сразу. То самое, где я видел ее в последний раз. То самое, где она развернулась и ушла. То самое, что недалеко от моей съемной квартиры, поэтому даже ехать не надо. Я отправляю сообщение. Торговый центр, шесть вечера. Верит ли она в такие совпадения? Она вообще ни во что не верит. Ни в себя, ни в нас. Единственный в своем роде бог-атеист. Мне же приходится быть единственным в своем роде фанатиком, чью религию оскорбляет сам бог. Но я не ищу легких путей. Я вообще никаких не ищу – просто иду, куда глядят глаза, и тучи над головой рассеиваются, самая темная чаща леса озаряется светом, самые придирчивые смотрители пропускают без вопросов, самые острые вершины ложатся пологом. Море расступается передо мной. Нельзя войти в одну реку дважды, но про море вроде речи не шло. Смысл фразы, кажется, в другом, но какая разница? Регина бы меня поправила, но ее рядом нет. Ее рядом нет, и в этом все дело. Я перебираю варианты нашей встречи. Торговый центр, шесть вечера. Я думаю, как ее задержать. Как заставить остаться. Слова не вяжутся друг с другом, не переплетаются в цельное полотно, либо комкаются узлами, либо рвутся, бесцельно повиснув в пространстве. Если это вышивание крестиком, то крестик у меня получается только один, прямо на моем лице – мимо, никуда не годится. Если она захочет уйти, то ее ничего не остановит. И любые махинации здесь бессильны. И не помогут ни слова, ни действия. Ни аргументы, ни факты. Ни самые страшные угрозы, ни самые искренние мольбы. Ни-че-го. Поэтому я как всегда сваливаю все на импровизацию. Надеюсь, что все встанет на свои места, все нужное найдется в тот момент, когда ее увижу. Хотя бы увижу. Торговый центр, шесть вечера. А если она все-таки догадается? А если догадается, придет ли? А если придет… Если догадается и придет, это все меняет. Это лучший вариант развития событий. Во-первых, он будет означать, что она обо мне думала. Во-вторых, не придется объяснять, что я вообще тут делаю. И в-третьих, так она придет на встречу со мной. Со мной, а не с кем-то еще. Ну, в худшем я хотя бы получу бесплатную кружку с лицом какого-нибудь персонажа. Да, я сказал, что отправлю приз Тане, но не весь же? Стоп, или весь? Ладно, я уже забыл, чего успел наобещать. Даже если и так, разве я буду виноват, что почта по пути что-нибудь потеряет? Например, кружку. Серьезно, кому они вообще нужны? Ну, кроме меня, конечно. Я стараюсь не сильно задумываться о завтрашнем дне. Получается ли у меня – это уже другой вопрос. Но нужно выспаться, нужно собраться, собрать мозги в кучу, как перед важным экзаменом, главным в жизни собеседованием. В день икс – крестик на моем лице – я появляюсь в указанном месте. Торговый центр, пять пятьдесят. Волнуюсь ли я? Ну вряд ли. Это море волнуется – раз, море волнуется два. Я спокоен. Мне нечего бояться. Не меня же маньячно выслеживает подозрительный подписчик, войдя в сговор с моим близнецом. Так что я сейчас даже в выигрышной позиции, ведь осведомлен лучше, чем Регина. Я в выигрышной позиции. В выигрыш… Черт. Я лезу за сигаретами. Похолодевшие пальцы не слушаются. На улице жара. Я никогда не был в выигрышной позиции, когда дело касалось Регины. – Ты куришь? – голос сзади застает врасплох. Море волнуется три. Морская фигура, замри. И я замираю. Тело покалывает и немеет, сознание отключается как при наркозе, неврозе, некрозе – внутри все умирает. Никогда не думал, что повернуться будет так сложно. Сложнее, чем принять в спину удар, почувствовать острие ее взгляда, воткнувшееся куда-то между лопаток, куда-то в сердце. Сложнее, чем столкнуться с неизбежностью лицом к лицу. Сложнее, чем устроить эту аферу. Я поворачиваюсь. По лицу Регины трудно понять удивлена она или нет. По ее лицу вообще что угодно трудно – прочитать, приблизиться, коснуться – кончиками пальцев щек, губами губ, своей открытостью ее искренности. Разница только в том, что раньше у меня получалось. То ли дело я. Я поражен нашей встречей больше нее, поражен – во все жизненно важные органы, поражен, ведь никогда не был в выигрышной позиции, когда дело касалось Регины. Импровизация не помогает. Нужные слова не находятся, даже ненужные вышибает из головы тут же. Остается лишь пустота, которая жаждет быть заполненной. Хотя бы тем, что окажется поблизости, неудачно подвернется под руку, даже если оно не захочет подвернуться. Вытеснив все другое, ненужное, в мозге крутится бегущей строкой лишь – Регина, Регина, Регина Регина РегинаРегинаРегина. Она здесь. Пришла. Она пришла. – Так ты куришь? – повторяет она, в ее тоне я улавливаю удивление. Я только сейчас вспоминаю о зажатой в руке сигарете. – Ну да? – указываю я на нее. Мой голос мало похож сам на себя. Он похож на кого-то другого, спрятавшегося под его оболочкой. Ослабшую, охрипшую его версию, более глубокую, глубинную – ученые записали реальные звуки из ада, слушать здесь. У торгового центра в шесть вечера. – Нет, ты все еще куришь, – говорит Регина. Говорит. Она со мной говорит. Это хороший знак. – А что, не должен? – хмыкаю я непонимающе. Если бы я мог бросить хотя бы одну из своих нездоровых привычек, я бы здесь не стоял. Но стою же. Прямо как наркоман в завязке. Две тысячи дней трезвости. Медальки. Грамоты. Настороженные взгляды – бывших наркоманов не бывает. Я обыскиваю карманы, чтобы найти там… Не найти. Неужели оставил дома? Я нервно выдыхаю. – Нет, забудь, – качает головой Регина. Ловким движением рук, как заправский фокусник, она достает из ниоткуда зажигалку и протягивает мне. – Это… что? – мой голос срывается куда-то вниз, в адские глубины, голос – оболочка, под которой прячется нечто темное и забытое, нечто, что не принято ворошить. – Зажигалка, – отвечает Регина как ни в чем не бывало. – Откуда она у тебя? Вариант, что Регина курит, я отбрасываю сразу же. Неужели она готовилась ко встрече? Ко встрече со мной. Хотя это глупо, зачем брать зажигалку? Глупо, но все же. – Я просто… – Регина заминается, задумчиво ведет плечом. Просто что?! С тобой никогда и ничего не бывает просто. – Неважно. Еще как важно – мне хочется закричать. Хочется, чтобы она ответила. Хочется прижать ее к чертовой стене чертового торгового центра и… И много чего еще другого – хочется. Дым попадает в легкие, и я расслабляюсь. – Я думал, ты уйдешь, как только меня увидишь. Гарри Гудини – знаменитый фокус с исчезновением. – Плохо думал. Я улыбаюсь. Я боялся слов, еще больше боялся ее молчания, но мы сворачиваем на тропу, хорошо знакомую нам обоим. Понимаем друг друга так, как всегда понимали. Синхронизируемся в единую лингвистическую систему, написанную двоичным кодом, созданную нами двумя ради нас двоих. И кто из нас ноль, а кто единица? Я знаю, друг без друга мы оба неполноценны. Пустота всегда ищет, чем себя заполнить. Чем-то, что попадется под руку. Ну, моя пустота всегда была очень разборчива, даже если ее не очень. Потому что моя пустота все равно всегда выбирает Регину, а ее – выбирает меня. Непонятно откуда взявшаяся уверенность окрыляет. Я пытаюсь прогнать это чувство, ведь не хочу больно упасть, поднявшись слишком высоко, и, как известно, тебя ждут страшные, фатальные последствия, если скажешь гоп, не перепрыгнув, да и вообще цыплят считают по осени – а сейчас только лето, лето, лето. Лучшее лето в моей жизни. Точнее, может таким стать. И станет. Вероятно. Нет, надо срочно сосредоточиться. Регина смотрит на меня выжидательно. В ее руке я замечаю пакет, в котором наверняка находится тот самый приз, но торжественно вручать его мне она не спешит. – Мы так и будем тут стоять? – Регина как всегда не церемонится. – А что? – я скидываю окурок в мусорку. – Ну, ты же хотел меня видеть, – в ее глазах так и читается – зачем. Так и читается – ты хотел видеть меня, а не я тебя. Я тебя видеть не хотела. Я тут вообще ни при чем. Подняться я особо не успеваю, но падать все равно больно. – Ну ладно, давай не стоять, – я оглядываюсь. – Ты случайно не голодная? – Нет, – безапелляционно, безнадежно, безжалостно. – Могла бы подыграть, – безобидно, беззаботно, беззастенчиво. Регина вздыхает. – Ага, я очень голодная. Съела бы парочку любителей подтасовывать результаты. Ну, или кусок мяса, хотя это вроде бы одно и то же. Регина язвит, и это нечто теплое и родное. Регина язвит, значит, все хорошо. Что действительно бы меня напугало, так это ее вежливость. Она такая с другими людьми, с чужими. – Будет тебе кусок мяса. Только сегодня без каннибализма, – уточняю я, улыбка напрашивается сама собой. – Сегодня без каннибализма, – бубнит она. – Что дальше, веганство? Давай встретимся еще раз, и узнаешь – хочется сказать мне. Давай встретимся завтра, а потом послезавтра, а потом послепосле- и послепослепосле- тоже. Давай встречаться, а? Я вообще всякие встречи люблю, по мне же видно. Но я вовремя – не останавливаюсь, нет – притормаживаю. Нужно не так. Нужно медленно и осторожно. Долгий разбег и уверенный финиш. Умеренный риск и стабильный рост. – Ладно, знаю я одно местечко. И не нужно обвинять меня в мстительности. Да, я веду Регину в свой любимый ресторанчик грузинской кухни, в котором был один раз в жизни. Да, я веду ее именно туда, потому что он удачно располагается рядом с торговым центром, а вовсе не потому что в прошлый раз я был там в полном одиночестве и терпел насмешки парочек, которые сам же себе и придумал. И да, увидев Регину там все заткнутся и пораскрывают рты. Точнее, сначала пораскрывают, а потом заткнутся. Ровно в таком вот порядке. – Кто бы сомневался, – фыркает она. – В смысле? Думаешь, я продумал это заранее – отвести тебя в место, которое потешит твои людоедские пристрастия? – Поправка: не потешит, – говорит Регина. И боже, как я по этому скучал. – А что, разве нет? – Нет. – И что… В чем тогда план? – Вообще-то ни в чем, – я развожу руками. – Только в том, чтобы ты пришла. – Вы с Ангелиной придумали план с мегаподставой меня, но не придумали, что делать дальше? – она скептически выгибает бровь. – Ну я не ожидал, что ты так просто согласишься, – или что не развернешься, увидев меня, как в прошлый раз, или что вообще придешь. – Зачем тогда звать? – Тебя увидеть. Регина резко замолкает, а я улыбаюсь – широко так, по-придурочному. Моя любовь к ней – контраргумент, который она никогда и ничем не сможет перекрыть. Это джокер в карточной колоде, неоспоримый догмат, аксиома. Будь Регина хоть в десять раз искуснее в споре, хоть в сто раз логичнее, хоть в тысячу раз умнее – у нее бы все равно не вышло. Здесь она бессильна. Я бережно достаю новую зажигалку и внимательно осматриваю. – Где ты ее откопала? Мне кажется, она в руках развалится уже после следующего применения. Поэтому применять я ее не собираюсь. Пусть останется сувениром, священной реликвией вдобавок к кружке. Можно вдобавок достать портрет Регины и соорудить целый алтарь. Можно молиться и совершать жертвоприношения. Можно заверить свою веру целиком. – Дареному коню, знаешь ли… Ужас, у нас тут вообще-то я спец по поговоркам. У меня отнимают хлеб. И зрелища. И если первое простить еще можно, то второе – никогда. – Так это вроде не конь, – хмыкаю я. – Так это вроде фразеологизм, – Регина не ведется. – Устойчивое выражение с переносным значением. – Спасибо за справку. Что бы я без нее делал? – Деградировал бы. С этим не поспоришь. Да и не то чтобы я собираюсь. Регина умеет держать чужие мозги в тонусе. Изнурительные тренировки: сотня подходов с мыслями, что ей сказать, еще сотня – как ей понравиться, пара тысяч – реально ли это вообще. Повторяйте каждый день и результат вам гарантирован! Какой именно результат неизвестно, но то, что он гарантирован, – это точно. Наконец мы добираемся до места назначения и заходим внутрь. Я немного жалею, что мы приходим слишком быстро. Может, стоило выбрать что-то на другом конце города? Но ничего, есть еще время пока ждем заказ, пока едим. Мы же не в фильме каком-то. Что бы ни случилось, Регина не вскочит и не выбежит отсюда, пока не доест свою порцию. Она осматривается с таким подозрением, будто я привел ее в какой-нибудь притон, а не в новенький ресторанчик. До настоящего ресторана не дотягивает, конечно, но вполне себе. Дело, конечно, не в этом. Регина никогда не была особо привередливой. Возможно, в свете последних событий у нее просто начала развиваться паранойя. Не удивлюсь, если она выискивает тут Ангелину с камерой. Ну, слава богу, такого сегодня в нашей программе нет. Тем не менее Регина не возражает и идет за мной. Я выбираю один из свободных столиков, которых тут не так уж и мало. Зато у окна как обычно все занято. Ну ничего, это даже к лучшему. Так она не будет отвлекаться на живописные виды и сосредоточится на мне. Официантка тут же приносит нам меню, в которое Регина ныряет с головой. Серьезно, только макушку и видно. Я не успеваю ни заглянуть туда самостоятельно, ни как следует умилиться этой картине, как она уже откидывает меню от себя: – Эм, я ни слова не понимаю. – Для таких случаев как раз есть подписи с составом. Меня немного удивляет неосведомленность Регины, ведь она определенно выглядит как человек, живущий на доставках. С другой стороны, выглядит ли она как человек, который станет разбираться в том, что ей доставляют? Вот то-то и оно. – Я сюда есть пришла, а не читать, – хмыкает она. – Вообще есть один проверенный способ выбрать быстро, – я загадочно улыбаюсь. – И какой же? – Ты называешь какую-нибудь страницу, я ее открываю, а потом ты тыкаешь наугад с закрытыми глазами. – Ладно, давай, – спустя пару секунд раздумий она, конечно же, соглашается, ведь нет моей затеи, которую Регина бы не поддержала. Разумеется, кроме той, что предполагает наши длительные и серьезные отношения. – Тогда называй страницу, – предлагаю я так деловито, будто нахожусь на встрече с каким-нибудь бизнес-партнером, а не… А хотя нет, тут все верно. По крайней мере, раньше так оно и было. – Восемь. Я листаю меню. Уже вижу, что ей вряд ли понравится, но нужно уметь держать лицо, иначе неинтересно. Как в покере. Из карт здесь, конечно, только винная, но я сумею разыграть все, что попадется под руку. Я киваю, оповещая о своей готовности, и разворачиваю раскрытое меню к ней. Регина закрывает глаза, ее палец скользит по глянцевой поверхности страницы, останавливается и… – Хлеб? – ее брови возмущенно взлетают. Я очень хочу не засмеяться, но ее недовольство меня добивает. – Ну неплохо. Зато слово знакомое, да? – Вот тебе еще одно знакомое слово – подстава. – Никакой подставы, просто ты даже тыкнуть нормально не смогла. – О да, великое искусство тыканья в бумажку, – Регина закатывает глаза. – Именно так. Потому что я натыкал… Так, посмотрим. Стейк из мраморной говядины, лобстеров и красное вино. А у тебя там что? Ах да, точно, хлеб, – ухмыляюсь я. – В меню такого не было, – фыркает Регина. – Почему это? – Если бы было, я бы сама это выбрала. – Было-было, ты просто не долистала до этой странички из-за своей лени. – Ладно, просто закажи что-нибудь, мне без разницы. Только не хлеб, – предостерегающе добавляет она. – А жаль. Рядом с нами появляется все та же официантка, и я делаю скучный заказ из того, что на самом деле есть в меню и из того, что не является хлебом. Она уходит, и внезапно для себя я расслабляюсь. Регина не выглядит злой, пошла со мной, не планирует уходить и даже разговаривает. И даже со мной. Можно считать это победой. Если не брать в расчет, что мне придется как-то объясниться, сказать какую-нибудь ерунду. Что-то вроде – не прячься от меня, я все равно тебя найду. Что-то вроде – если так хотела уйти, то нужно было делать это правильно, с концами и уходить и из моей головы тоже. Что-то вроде – давай попробуем еще раз. Что-то вроде – я тебя люблю. Я тебя люблю, и можно считать это самым ужасным проклятием, – потому что, ну правда же, посмотри, что ты наделала, – но я не считаю. Можно считать это испытанием, но я его прошел, на золотую медальку, на первое место из одного, на всех демонов в твоем пандемониуме и на всех богов в твоем пантеоне. Можно считать годы разлуки и минуты вместе, считать, что ничего не выйдет и все зря, а можно просто рискнуть. И ты, и я хорошо играем с высокими ставками. Хорошо проигрываем. – То есть это все-таки ты, – говорит она, когда нам приносят еду. В этот раз ожидание не кажется долгим. Я бы с радостью прождал и в десять раз больше, если это значит задержать Регину на еще немного. Я бы заплатил повару, чтобы он испортил наш заказ, и пришлось все переделывать, заплатил официантке, чтобы по пути сюда, она его уронила, заплатил бы богам за умение останавливать время, за умение его перематывать. Чем платить только? У меня в кармане пара тупых шуток и… зажигалка. Ну, может этого будет достаточно. – Всё-таки? То есть ты думала, что это мог быть не я. Когда ты успела стать такой наивной, Регина? – ее имя произносить так легко и естественно, так приятно. – И что ты сделал с Татьяной Гришковец? – мрачно интересуется Регина. – О таком вслух не говорят, – тяну я лукаво. Она приподнимает брови в ожидании, такой привычный жест, слишком знакомый, слишком я-так-по-этому-скучал, и я не могу больше, просто не могу. – Подкупил, – приходится сдать все карты, сдаться без боя, в плен на пожизненное. На посмертное – с преисподней и Люцифером в придачу, на бессмертное – ты от меня не отделаешься. – Не думала, что мои подписчики так легко продаются, – хмыкает Регина. – Подкупил своим обаянием и обещанием рассказать о встрече, – уточняю я. Все же Таня мне здорово помогла, нужно реабилитировать ее честь и достоинство. – Еще хуже, – ну или нет. – И что ты собираешься ей рассказывать? Регина говорит спокойно, так, будто ее это не касается, будто она не прямая участница этих событий, их центр, а лишь сторонняя наблюдательница, будто не она заварила эту кашу, не ей и расхлебывать. Тон ее как всегда холоден, но теперь-то меня не обмануть. Я знаю, что холод этот может не становиться стенами ледяных глыб, непроницаемо высокими, горделиво отчужденными, а бережно укутывать легким свежевыпавшим снегом, тонким морозным кружевом, проказливо покалывающим кожу – так, чисто из вредности. Знаю, что под холодом этим прячется нечто хрупкое, уязвимое, убийственное. Нечто более опасное, более непредсказуемое. Нечто сложное. Знаю, как вытащить это наружу, как согреть, как уберечь. Знаю куда смотреть, чтобы это понять. На то, как она не притрагивается к еде, как отводит взгляд, как пытается куда-то деть свои руки, цепляясь то за тарелку, то за стол, то за себя. На неловкость в движениях, нервную дрожь. Есть и более красноречивый сигнал – Регина все еще тут. И я поддаюсь какому-то неведомому порыву – может, высшие силы, а может, мышечная память. Может, случайное стечение обстоятельств, а может, судьба. Все это уже неважно, потому что я кладу свою ладонь на беспокойную ладонь Регины, и мысли из головы выбивает. Как же я мечтал лет пять назад дотронуться до нее, только чтобы понять, что я больше ничего не чувствую. Как ежедневно вкалывал в себя инъекцию самообмана, чтобы просто дотянуть до завтра. Чтобы завтра пришлось дотягивать до послезавтра – мне и без нее хорошо. Отлично. Она не хочет? Пускай. Если я ее случайно встречу, пройду мимо. Если заговорит со мной, не отвечу. Если случайно коснусь, мне будет все равно. Я неслучайно касаюсь, и меня пробирает, пронзает, промерзает – кровь стынет в жилах. От ужаса, да, этот фразеологизм я знаю. От осознания, насколько я от нее зависим. Регина не вздрагивает, скорее застывает на месте. И я расцениваю это как приглашение. Ее руки как всегда холодны, но там, дальше, выше, они становятся теплее. И я двигаюсь от Арктики ее пальцев к экватору локтя, обхожу параллели и меридианы старых побелевших шрамов, охватываю новые участки кожи так, как смелые мореплаватели охватывали новые территории, как наносили ранее неведомые, недоступные, дикие земли на карту. Так, как делали географические открытия. И я делаю их со свойственной для первооткрывателей смелостью, потому что теперь-то я знаю, что имею на это полное право. Потому что знаю, что она меня не оттолкнет. Что я тоже ей нужен. – Неужели за это время нельзя было найти кого-то лучше? – вздыхает Регина. Я всегда любил ее за эту обезоруживающую честность, за пугающую прямоту, за – сразу к делу. Я всегда ее любил. – Конечно можно было, – соглашаюсь я тут же, не тая. Она ничего не отвечает. Смотрит на меня выжидательно, и я улавливаю в этом жесте напряжение. Отлично. Не ей же одной меня дразнить. – Но хуже? – продолжаю я. – Нет, поверь, хуже тебя никого не найти. Регина улыбается так, будто этой улыбки вообще не должно было случиться, – резко и колко. Колко по-снежному, по-нежному даже, уязвимо-подтаявше, но растекаюсь от этого бесформенной лужей уже я. Мою руку она не убирает. Не убирает. Понимаете, да? То есть в данный момент ей хочется, чтобы моя рука находилась именно там, где она сейчас находится, даже если она находится на ее руке, тем более если она там находится. – И зачем искать кого-то хуже? – бормочет Регина. – Нет, точнее, зачем искать меня? И как вообще у тебя получилось… – Ну так я тебя из-под земли достану, – делюсь я довольно. – В плане Сатана, Люцифер, все эти адские делишки, помнишь же? Помнишь? – Помню, – кивает она медленно. – Только не понимаю зачем. Все ты понимаешь, Регина – думается мне. Даже лучше меня понимаешь. – Тогда зачем ты пришла? – Встреча с подписчиком, – говорит она упрямо. – Ну как, встретила? – ухмыляюсь я. – Я же не могла на сто процентов быть уверенной в том, что это окажешься ты. А на сколько могла? Пятьдесят на пятьдесят? На один или на девяносто девять? Этого я спросить не могу, не сейчас. Мне нельзя сбиваться с курса, сбивать с него наш диалог. – Тогда зачем ты осталась? Регина замолкает. Она задумчиво крутит в правой руке вилку и не придумывает ничего лучше, чем запихнуть в рот порцию уже наверняка почти остывшей лапши из заказа. Ага, теперь-то у нее разыгрался аппетит. Все что угодно, лишь бы не отвечать на прямо поставленные вопросы. Так и подмывает поинтересоваться – вкусно ли? Но тогда мы уж совсем потеряем нить разговора. Регине только дай повод – никакой Тесей не отыщет выход из лабиринта. Я уже думаю, что она ничего мне не скажет, как Регина все же перестает жевать и со вздохом откладывает от себя вилку. – Богдан… Сердце слегка притормаживает. О нет, не называй меня так. Даже если это мое имя – не надо. Голосом таким, с таким взглядом, со скрытой мольбой, с открытой раной – не надо. – Что? – отзываюсь я, выходит как-то хрипло. – От меня куча проблем, – выдает она. И я думаю – серьезно? Это твой главный аргумент, краеугольный камень, альфа и омега? Из всех причин, по которым мы не можем быть вместе, ты выбираешь эту? – У всех куча проблем. Я буду очень не против, если к моим проблемам бонусом пойдешь ты. – От меня всегда куча проблем, – подчеркивает Регина, будто бы меня не напугало больше, если бы проблем с ней вовсе не было. – Я не против вечных бонусов, – подчеркиваю я. – Я, значит, бонус? – фыркает она. – Очень привлекательный, – киваю я со всей серьезностью. – Просто исключительная программа лояльности. – Скорее уж программа избегания. – Ну да, тут ты мастер. Кстати об этом, это было абсолютно жестоко, совершенно ужасно, и это худшее из всего, что ты вообще могла сделать. Ситуацию я сильно смягчаю. – Прости, – говорит Регина. Услышать такое от нее – явно не просто так. Она правда сожалеет, правда вкладывает в это прости все и даже больше. Прости, что тогда не ответила. Прости, что уехала, что ничего не объяснила, что закончила все так. Прости, что в нас не верила. – Ну нет, тебе придется загладить вину, – я качаю головой с улыбкой. Да, не такой уж я и простачок. А что, думала, скажет одно слово, и я тут же ее прощу? Ну, вообще-то так оно и есть, конечно, но Регине об этом знать не стоит. Да и ее извинения нужны мне не столько, сколько она сама. – Каким же образом? – интересуется она. – Так уж сложились обстоятельства, что сейчас я абсолютно не трудоустроен, – я профессионально развожу руками. – Меня, видите ли, уволили, поэтому тебе нужно всего-то ничего – взять меня на работу. – И кем же? – Регина как всегда быстро принимает правила. – Менеджером, пиарщиком, адвокатом… У меня много талантов, уж ты-то должна знать. – В таком случае тебе придется пройти собеседование. – Ого, так у нас все серьезно? – У нас всегда все серьезно. – Хорошо, что ты сама это сказала, – усмехаюсь я. – Ладно, все, держи, – Регина внезапно привстает из-за стола и всовывает мне свой пакет. – Неужели я все-таки заслужил свой подарок? – я удивленно его принимаю. – Ага, забирай, – расщедривается она. – Правда Татьяне Гришковец все равно нужно написать и тоже его отправить, но я сама с этим разберусь. Ты и так уже тут натворил дел… В тоне ее слышится задумчивость, переходящая в какую-то хитринку, но я не придаю этому значения. Обычное дело для Регины. – Неужели? – я мельком заглядываю внутрь. Может, увижу там долгожданную кружку. – Смотри-ка сюда, – Регина прерывает мои поиски, и я поднимаю взгляд, натыкаясь на… камеру ее телефона, наставленную на мое лицо? – Это зачем? – я даже теряюсь. Регина не отвечает, только отворачивает камеру и начинает что-то быстро строчить: – Можешь сочинять песню. На мой собственный телефон тут же приходит уведомление о новом посте в ее канале. Мое свежее фото с пакетом и подпись: «Самому активному подписчику достается дополнительный приз зрительских симпатий».