держи меня подальше от своей руки

      Вова Братишкин предпочитал в целом по жизни не заниматься хуйней. Нормально отучиться, работать, жениться и в целом устроить себе адекватную нормальную жизнь. В течение жизни эти самые границы приходится менять.       Просто потому что банально не каждый человек в состоянии назвать оры в микрофон перед камерой чем-то очень нормальным. Вове уже, если честно, срать с самой высокой колокольни на мнение других людей, и все эти стримерские замашки уже вросли куда-то внутрь Семенюка, но есть некоторые вещи, которые являлись хуйней, и остались таковыми.       Отношения на расстоянии, кстати, в этот список входили.       Но Вова никогда хорошей выдержкой и умением держать слово, данное даже самому себе, не особо отличался.       Поэтому в самолете в Стамбул он летел уверенный в себе на сто процентов.       Эти самые отношения на расстоянии он всё ещё считал какой-то откровенной поебистикой, которой занимаются только те, кому головной боли в реальной жизни не хватает. Но почему-то лучше от этого не становилось.       Потому что сердце делало ебучий кульбит, а по телу расходилось бешеное тепло, когда Лёша отправлял очередную тупую фотку с маской или патчами на лице. Губы сами растягивались в улыбке в те моменты, когда происходили уже редкие сборы сквада в какой-то новой игре. Румянец выступал на щеках, когда Хесус говорил что-то дурацко-милое в наушник, на что Вова взрывался матерной тирадой и умолял заткнуться.       Что ж, если смотреть на это с такой стороны, то эти отношения и правда имели нихуевое значение в жизни Вовы Братишкина.       Именно поэтому в большой толпе перед началом свадьбы, после встречи с женихом, парень высматривает одного определённого человека. Взгляд цепляется за Вадима Эвелона, который определённо похорошел, за Даню Милохина, который хоть и порадовал своим видом, но всё равно вызвал ряд вопросов, и за Костю Плохого Парня, от вида которого стало немного теплее.       Вова совсем не замечает, как и когда перед ним вырастает Хесус.       У Семенюка совсем нет времени трезво оценить впору сидящий костюм на парне и идеально, впрочем, как обычно, уложенные волосы. Всё, на что хватает сейчас Вовы — взглянуть в сияющие радостью и безграничным счастьем голубые глаза.       Семенюку хочется сжать парня в объятиях до ебучего хруста костей и хриплого выдоха на ухо, крепко поцеловать и даже прижать к стене, но если коллеги по цеху и поймут, то некоторые родственники со стороны молодожёнов точно закидают камнями. Или бокалами с игристым, как пойдёт.       Поэтому они просто обнимаются. Не совсем так, как это полагается коллегам или просто знающим друг друга стримерам. Они это делают как давние-давние друзья, у которых уже в горле стоят злоебучие конфликты, которые счастья и удовольствия не вызывают давно, а лишь зудят неприятным горьким осадком после стрима и ощущаются как подавленные всхлипы и горькие слезы в дискорде, во время обсуждения ситуации.       Когда-то Илья, во время одной из пьянок, пока Денис и Ваня орали в микрофон какую-то поебень, сказал Вове, что проблемы периодически нужно решать не жопой, а тем местом, которое изначально создано для этого. Семенюк задумался. А потом, после очередного срача написал Леше с предложением пойти обсудить эту тему, на что Губанов отреагировал очень красноречивым «ахуеть», но в голосовой чат зашел.       Да, не без шишек, ведь в их первый серьезный разговор они бесчисленное количество раз оскорбляли друг друга всеми возможными матами, выходили из звонка, но потом брали себя в руки и продолжали разговор. И, черт возьми, оказалось, что ложиться спать без тяжелого груза за душой из-за ссоры намного приятнее, чем ворочаться во сне из-за давящей на грудь обиды и злости.       Сейчас же Вова понимал, что обнимает не того человека, которого отпустил в другую страну. Сейчас перед ним — повзрослевший и поумневший во многих аспектах человек. Общими усилиями они создали то, что сейчас можно назвать взрослыми и осознанными отношениями.       Леша всегда обнимал крепко, сжимал в объятиях как мог, хотя со стороны иногда казалось, что он сам сейчас переломится. Вова тоже обнимает, прижимается теснее, выкрадывает крупицы тщательно скрываемого трепета и бесконечной радости от наконец-то произошедшей и долгожданной встречи. Они жгут друг друга, посылая искры через прикосновения, словно в дурацком подростковом сериале.       Что ж, наверное, спустя три года разлуки они могут себе это позволить?       Они прекращают нежности очень вовремя — к ним подлетает Эвелон с чатом, который, скорее всего, сейчас тупо взорвётся от этого. Но Вова в принципе и не против. Не для того они впахивали три года, чтобы сейчас бояться друг на друга даже посмотреть на камерах. Нет, у Вовы определённо другие планы на эти два дня.       Уединиться удаётся только после церемонии — до этого Вадим не оставляет их вдвоём даже на пять минут, постоянно тусуясь где-то рядом. Осуждать его за это глупо — он сам их не видел достаточно давно, да и увидит, скорее всего, не скоро. Обняться и сказать что-то провокационное на камеру они ещё готовы, но уходить куда-то вместе и возвращаться растрёпанными парни определённо не хотят.       Поэтому зажаться где-то в туалете получается только после того, как Моргенштерн, отгрохав выступление, уезжает. Лёша возвращается запыхавшийся, но, несмотря на очевидную физическую усталость, тянет Семенюка за руку за собой.       Они входят в туалет, и, слава всем Богам, потому что в здании туалеты — не ебучие кабинки, а настоящие комнатки.       Так что парни вваливаются в одну из них.       Сейчас они впервые целуются за три года и этот вечер.       Вова давно от ощущения чужих губ на своих отвык, и целоваться получается уже не так хорошо, как раньше, но он отдается чужим знакомым губам и остается ведомым сейчас. Холодные тонкие пальцы крадутся по спине, сжимая талию сквозь хлопковую рубашку. Семенюка дергает от яркого и забытого ощущения, он хватается за хрупкие плечи Губанова и спускается к ребрам, но потом, сморщившись, отстраняется.       — Пиздец, ты насквозь мокрый, фу, — без упрека говорит Семенюк, привалившись к стене и шутливо отряхнув ладони.       — М-да, и это первое, что ты говоришь мне, когда мы наконец-то остались наедине, — смеётся Губанов и припадает лбом к чужой груди, чувствуя ладонь в своих волосах. — Ты мне сейчас причёску испортишь, я её полчаса выстраивал, — он уже откровенно ржёт и пытается выпутаться из хватки на макушке, но рука Вовы крепко держится, из-за чего приходится схватить того за запястье и поднять руку выше.       Смех прекращается, когда глубокие голубые сталкиваются с яркими зелёными.       Они снова сталкиваются в поцелуе, который по ощущениям почему-то глубже и серьёзнее, чем прошлый. Парни разговаривают без слов, запускают яркое бешенство по венам, оставляют вкрапления любви прикосновениями и напитывают друг друга силой и энергией через них. У Вовы словно снова на глазах фильтр из две тысячи двадцатого, когда всё ярче и легче казалось, а Лёша перестаёт выглядеть как труп и превращается в человека.       Они продолжают обмениваться поцелуями, ощущая себя самыми счастливыми людьми во вселенной. Для Вовы именно так и ощущается счастье: в холодной кафельной стенке, к которой тебя прижимает твой любимый человек в порыве страсти. Руки Хеса больше не жгутся, как это было до отъезда, и больше не отдают болью на ребрах. Теперь они согревают. После прикосновения на этих местах словно распускаются цветы.       В кончиках пальцев плещется счастье.       Губанов уже осыпает нежностью чужую шею, заставляя Вову и вовсе начать задыхаться, потому для первого раза этого тупо много. Ощущение, что чужие руки и губы везде, и от этого Семенюк теряется. Он со всей мягкостью и неприсущей ему нежностью отстраняет чужую голову от себя. Он перехватывает Губанова за щеки, гладит большими пальцами острые скулы и заставляет посмотреть на себя.       — Если ты продолжишь делать это, то, первое, мои ноги не выдержат, и таскать меня по всему залу будешь сам, и второе, мы потрахаемся прям здесь, а до секса в кабинке туалета я не скачусь, даже не смотри на меня так, — в присущей себе манере говорит Семенюк.       Леша по-кошачьи улыбается, кивает и просто утягивает в очередной поцелуй.       Выходят они из туалета, разумеется, уставшие и раскрасневшиеся. У раковины парни пересекаются с Зубаревым, и Вове совсем чуть-чуть неловко. Тот оглядывает их, а потом взгляд с любопытного сменяется на ошеломленный.       — Не хочу знать, чем вы там занимались, — без упрека говорит Саша и, подняв руки в жесте капитуляции, уходит.       — Из всех, кому мы могли попасться, мы попались ебучему жениху, — давится смешком Вова, когда Зубарев уходит. Леша его настроение подхватывает и тоже усмехается.       Уезжают они вместе, потому что как вообще могло быть по-другому?       Чувствовать кого-то снова так, словно в новинку, и Вова во время процесса почти проваливается в пучину своих мыслей и самокопаний, но Леша протягивает ладонь, крепко хватает и тянет обратно в реальность, где существуют только его губы на затылке и заботливые руки. Семенюк понимает, что ни разу не ошибался насчет этого человека, и каждое его чертово решение было верным.       Засыпать с кем-то на одной кровати немного странно и непонятно, но Семенюк после душа и самого яркого оргазма за последние три года совершенно не ощущает себя как что-то живое, способное считывать свои эмоции, превращать в мысли и тем более анализировать. Так что он просто закидывает ногу на Лешу, позволяет тому уткнуться себе куда-то в район солнечного сплетения и засыпает.       Второй день пропитан солнцем, светом, чем-то теплым, а еще совсем немного горечью. Вова старается не думать о скором разъезде, потому что достаточно в его жизни ожиданий. Он даёт себе раствориться в таком важном моменте, позволяет себе чувствовать счастье. Чужая ладонь на ноге сначала смущает, а потом парень на неё плюёт и расслабляется, потому что рука дарит такое нужное спокойствие в голове и свободу мыслей.       Семенюк распадается в моменте. Оглядываясь назад, стоя в аэропорту, он понимает, что чётко запомнил лишь яркие гирлянды, громкую музыку и тепло Лёши под боком. День точно уходит на полочку с воспоминаниями, которые с особым трепетом хранятся в памяти у Семенюка. Где-то там, на той же полочке, отъезд Лёши, их первый взрослый разговор о чувствах, тот самый день рождения, на котором он от подарков непроизвольно заплакал, «исторические» моменты с чатом, последняя стримхата и много чего ещё.       Сейчас он здесь, в безжизненном аэропорту Стамбула, и пришло время прощаться. У Лёши самолёт только днём, Семенюк настаивал на том, чтобы тот остался дома, но тот наотрез отказался и залез в такси.       Сейчас они стоят там, куда дальше людям, не вылетающим, нельзя.       Сердце разрывается с ещё большей силой, чем три года назад. Потому что за это время оно уже успело зажить, почти перестало жечь и оставило после себя лишь тупую лёгкую боль, если поковыряться и слишком сильно надавить. Сейчас эту рану они вместе распотрошили и сделали из неё кровавое месиво, которым сейчас обливалось сердце. Это ощущалось как издевательство, словно ребёнку дали распаковать сладость, но не съесть.       Лёша тоже не держится, хоть и обычно не показывает эмоций, особенно в людных местах, там он вообще предпочитает играть в камень. Сейчас он беззвучно всхлипывает. Вова болезненно щурится и тянется обнять.       — Когда мы увидимся снова? — Вова не должен был спрашивать, он это знает и чувствует, когда тело рядом непроизольно сжимается сильнее. — Не отвечай, я понимаю. Мы справимся, да? — с надеждой в надломленном голосе интересуется парень, подняв голову.       — Да. Мы ведь всегда можем встретиться. Прилететь друг к другу в конце концов, — утешающе отвечает Леша. Вова с ним вроде согласен, это определенно имеет смысл.       — Тогда что. Пока? — неловко, со смешком, произносит Семенюк.       — Да. Получается пока, — отвечает Леша. Он переводит взгляд на чужие губы, и Вова не может не поддаться. Поцелуй короткий, отдающий солеными слезами, но это последнее, до чего доходят мысли.       — Все, не смотри на меня, а то я не сдержусь и никуда не уеду, — фыркает Семенюк.       — Ты же знаешь, что я не против, — со смешком отзывается Леша, переплетая их пальцы и сжимая их. — Иди. Опоздаешь. А то я тоже могу не отпустить, — Губанов улыбается, хотя глаза уже стали стеклянными.       Вова кивает, берет в руки чемодан и двигается в сторону паспортного контроля. Перед тем как скрыться за стеной, он оборачивается.       Они сделали это одновременно. А еще они одновременно улыбаются, хотя по щекам текут одинокие слезы.       Улыбка пропадает с лица Вовы, и сменяется сдавленным всхлипом, который он прячет в рукаве толстовки. Леши хватает до того, как он попадает в салон такси.