bark over the waves

В прибрежном городке где-то на отшибе Кореи, забытом богом, но не запущенном жителями, было прохладно. Люди не выходили на пляж, и вся прибрежная полоса оставалась казалось холодной и заброшенной. Волны изредка приносили к песку водоросли, а потом вновь уносили, оставляя после себя лишь мокрый след и морскую пену.  Только один человек тогда сидел у волн, но никто и никогда не замечал его. Он не оставлял следов на песке, не пугался воды и никогда не покидал пляжа: он был вечным его посетителем, охранником и другом, неспособным уйти, даже если очень хотелось.  Высоко над водой тревожно прокричали чайки, а небо неодобрительно загремело им в ответ. Тот человек — вернее, дух — нутром чувствовал, что собирается дождь, и море передавало ему посыльные сигналы о том, что буря обещает быть жестокой: надрывные крики чаек, агрессивно набегающие на берег волны и покачивающиеся в легком ознобе кусты сообщали о погоде лучше любых синоптиков. Тут и к гадалке не ходи — догадаешься, что стоит спрятаться!  Но духу моря бури нипочем. Напротив: спустя столько дней солнца и спокойной воды ему не хватало чего-то экстремального, опасного, вводящего в ужас и панику обычных смертных.  Ведь, несмотря на то что духи призваны защищать людей от опасности, они не могут предупредить о ней или воспрепятствовать стихии. Духи огня не могут остановить лесные пожары, духи земли не способны предупредить землетрясения. А духи воды не в силах заставить цунами поменять направление. Зато духи способны спасти людей. Однако невозможно уберечь всех: людей на земле восемь миллиардов, а духов — по несколько штук для каждого леса, водоема или кратера вулкана. Даже для самых огромных территорий отведено не более пятнадцати стихийных духов, а на тех, что поменьше, уж совсем мало.  Чонин был единственным духом этого моря — по крайней мере, этой его части. Он охранял прибрежную полосу, которая хоть и могла показаться длинной, но на самом деле была совсем крохотной по сравнению с другими.  Будучи ещё человеком, маленьким ребенком с сердцем авантюриста, он исследовал эту местность вдоль и поперек. Став духом, Чонин понял, что следить за пляжем совсем не тяжело — напротив, даже приятно: видя детей, пробегающих со смехом по кромке воды и разбрызгивающих её во все стороны, он невольно улыбался, вспоминая себя в детстве, и взглядом провожал маленького будущего человека, только начинающего свой длинный путь в этом огромном сложном мире.  Но сегодняшняя «смена» вправду была до обидного скучной, и приближающаяся буря, казалась, была единственной, кто могла развеять смертельную тоску.  Ветер начинал набирать скорость, и кусты прогибались до самого песка под его давлением. С них стремительно падали листья, улетая куда-то далеко, ближе к жилым домам и дороге, а волны заходили все дальше и дальше и хлестали о берег с возрастающей мощью.  Чонин залез на каменный выступ, стараясь не упасть по дороге, и сел на колени, внимательно вглядываясь в море — а вдруг появится вдали корабль, так неудачно попавший в бурю, на котором каждая живая душа молит о помощи свыше? Но горизонт был все так же сер, и ни одна мачта, ни один парус не поднимался над ним. Чонин разочарованно вздохнул. Ну почему ему так не везет? Спустя долгое время тишины, смешанной с плеском волн и раскатами грома, дух, уже практически засыпавший от скуки, услышал громкий, казалось, встревоженный лай.  Он разносился откуда-то издали, со стороны жилых домов, и совсем скоро на песок выбежала маленькая белая собака с коричневыми пятнами по всему телу. Видимо, её что-то испугало, ведь она бесстрашно неслась прямо к волнам, не обращая внимания на ветер и большие волны.  Мгновение — и её мордочка, тело и хвост исчезли в воде. Еще одно — и Чонин услышал тонкий, жалобный писк захлебывающейся собаки. Последнее — Чонин побежал к волнам, бесстрашно ныряя в воду за собакой, чтобы спасти её.  Море было неспокойным, как никогда мутным: оно хлестало по щекам, затягивало вниз, на дно, быстро заставляя терять координацию и приводя в состояние неконтролируемого страха глубины. Чонин всю свою жизнь пытался подружиться со стихией, считал воду своим лучшим другом — ведь он жил рядом с ней с самого рождения! Но осознание пришло только сейчас. Как боги и люди никогда не будут на одном уровне, так и природа стоит выше духов и управляет ими. Они лишь её маленькие служители, порой отнюдь не послушные и буйные, идущие против её законов. Прямо как Чонин сейчас.  Он задыхался, плевался, кривился от соленого привкуса во рту и, хоть и знал, что не способен утонуть, — дважды умереть невозможно — все равно чувствовал, как в груди накапливается вода, а дышать становится тяжелее.  Собаке было еще хуже. Ее писк едва достигал слуха Чонина, и он постоянно пропадал под толщей воды. Каждый раз, когда пса не было слышно, сердце замирало. А после билось вдвое сильнее, когда бедняжка вновь на долю секунды появлялась на поверхности.  — Держись! — крикнул Чонин, делая отчаянный рывок. Собака услышала его и обернулась, взвывая в мольбе спасти её, — «Совсем как человек!» — внутренне удивился Чонин — а потом вновь оказалась под очередной волной. — Проклятье! Откашлявшись, набрав побольше воздуха в легкие, Чонин нырнул и открыл глаза под водой. Он кое-как разглядел пса, едва шевелящего лапками и почти издыхающего, задыхающегося и кашляющего. Дух собрал последние силы и погрёб, чувствуя приближение особенно мощной волны всем своим телом.  «Есть!» — он схватил собаку за край ошейника и притянул к себе, прижал к груди и посмотрел наверх, одной рукой начал грести, едва ли будучи способным противостоять потоку: мышцы начинали мерзнуть и уставать, а воздуха в легких оставалось критически мало. Наконец Чонин вынырнул, но его тут же сбило мощной волной. Ян ни на секунду не отпускал собаку, перекрикивая ветер, волны и разъяренных богов: — Держись!

***

Такой бури Корея не видела уже давно.  Чонин, весь промокший и продрогший, сидел у камня, наблюдая, как волны лениво облизывают его пятки. Тело ломило от усталости, во рту всё ещё остался привкус морской соли, а мокрая одежда неприятно липла к коже — однако Чонин был по-настоящему счастлив. На его коленях лежала собака, дрожащая от холода, такая же мокрая, как и он сам, и постоянно чихающая — заболела, что ли, бедняжка? — но живая.  — Ты не человек, конечно, но тоже ведь живая душа. — произнес Чонин и потянулся к влажной шерсти, чтобы потрепать её и проверить ошейник. — Ким Сынмин… — прочитал Чонин на блестящем золотом кружке, прикрепленном к потрепанному кожаному ошейнику, и улыбнулся, — А имя-то совсем человечье.  Чонин оставил собаку у каменного выступа, а сам пошел к кустам. На них теперь было больно смотреть: они остались практически без листьев, а их голые ветки словно сложились в молебном жесте. Чонин вздохнул и подобрал пару обломившихся веток. После вернулся к собаке, взял её под мышку, а хворост — под другую, и с улыбкой глянул на вытянутую мордочку.  Пёс спал, дрожа своим маленьким телом. Чонин нежно потрепал его по голове и произнёс:  — Не бойся. Теперь ты в безопасности. 

***

Духи — это бывшие люди, потому многие из них любят селиться в человеческих домах. Некоторые выбирают пустые нежилые квартиры, другие — старые заброшенные домики, которые после сами обустраивают. Есть и те, кто предпочитают спать на улице. Ну а что — у каждого свои тараканы в голове! Чонину повезло больше, чем многим. Его старый прибрежный домик после его смерти оказался совершенно пустым, и он остался жить там. Правда, какое-то время после смерти Чонин не понимал, что он мертв. Он ходил на пляж, в университет, в магазин, и он долго не мог понять, почему же его никто не замечает. Только когда в новостях появилась новость об умершем мальчике, Чонин всё понял.  Его не самая лучшая фотография была показана по телевизору. Юноша был в бешенстве: ну неужели нельзя было выбрать снимок получше?! Нельзя, что ли, проявить уважения к усопшему? А после навзрыд разрыдался, так, как не плакал ещё со смерти родителей.  Неудивительно, что Чонин ничего не понял о собственной же гибели: у него не было ни родственников, которые бы сразу заметили его пропажу, ни близких друзей, которые бы забили тревогу после его долгого непосещения лекций.  Но никто ничего не заметил. И только море, как бы делая одолжение, выбросило его тело на берег. Мол, вот он, ваш пропавший, сделайте же с ним что-нибудь! Принеся пса к себе в дом, Чонин тут же положил его на диван и отправился в ванну за полотенцем, в которое закутал настрадавшееся животное. Оно все ещё дрожало и скулило, но совсем вскоре пёс согрелся и стал изучать Чонина взглядом.  — Ну что? Теплее? — Ян улыбнулся собаке, по-детски радуясь, что она его не боится. — Кушать, небось, хочешь? Чонину пища не была нужна, — все-таки он был духом, а не человеком — однако он все равно всегда держал у себя в холодильнике что-нибудь на случай, если захочется вновь почувствовать себя живым. Красть ему не хотелось, поэтому на вылазки за едой он выходил ночью. Кассиры с утра находили в кассе больше денег, чем было до, и удивлялись. В газете даже написали о том, что «загадочный призрак-добродетель» оставляет приличные чаевые работникам супермаркетов, а Чонин посмеивался с этих новостей, втайне надеясь, что кассиры рады его подарку.  Но чаще дух подкармливал бродячих котов. Животные, в отличие от людей, способны видеть духов, или по крайней мере чувствовали их присутствие.  В боковой дверке холодильника находилась куча корма для кошек, и Чонин взял одну упаковку и тарелку, после чего вернулся к собаке.  — Ну что, Сынмин? Будешь кушать? — дурацким повышенным голосом спросил Чонин, садясь на корточки. Собака спрыгнула с дивана и начала вилять хвостом, очаровательными большими глазами глядя на духа. — Давай, мой хороший, кушай… Пёс накинулся на еду, без зазрения совести чавкая, едва только Чонин поставил тарелку с кормом перед ним.  Ян не мог сдержать смеха, глядя на то, как пёс жадно ест с, кажется, третьей космической скоростью.  — Как долго ты не ел? — спросил Чонин, а собака гавкнула в ответ, после чего послышался скулёж. Казалось, Сынмин хочет что-то ответить, но не может. — Бедный, давно, да? Из жалости Чонин наложил псу ещё одну порцию, которую тот съел всё так же охотно, но уже с менее дикарскими повадками. Только после этого сердце духа успокоилось, и он убрал тарелку в раковину. Сынмин, доев, забрался обратно на диван и устроился поудобнее в импровизированном «гнезде» из полотенца и уложил голову на его край. Совсем скоро раздалось тихое сопение: пёс, согревшийся и наевшийся, уснул.  Чонин улыбнулся, достал плед и укрыл тельце собаки, садясь рядом и гладя её за ухом.  — Доброй ночи.

***

Чонин уснул за столом, пока той же ночью перечитывал старые дневники матери. Очнувшись, он почувствовал адскую боль в спине, и та громко хрустнула, когда дух выгнулся. «Видимо, проблемы со здоровьем преследуют духов и после смерти», — с знаком подумал Чонин и, вздохнув, обернулся, чтобы проверить пса, и тут же вскрикнул от испуга, увидев, что на диване теперь лежала вовсе не собака… — Кто ты такой?! — в истерике воскликнул Чонин, хватаясь за первое, что попалось под руку: шариковую ручку, одной из десятка, что лежали на столе. Половина из них давно не работали, но Чонин был слишком занят, чтобы выкинуть ненужные. На диване развалился юноша, который, видимо, только что проснулся. На нём лежал плед — тот самый, которым Чонин укрыл Сынмина! — а под ним выглядывало полотенце, в которое Ян укутывал пса.  — Что ты сделал с ней?! — С кем?.. — потер глаза незнакомец, хмурясь. — С собакой!.. — воскликнул Чонин, направляя острие ручки на парня, — С… С Сынмином!   Незнакомец глубоко вздохнул и сел прямо, опираясь локтями о колени. Он потёр рукой голову, зажмурился, словно отходил от похмелья, и пробормотал так, что Чонин едва расслышал:  — Это будет тяжело объяснить… — А ты попытайся! — выкрикнул Чонин, и незнакомец вновь тяжело охнул. 

***

— Ты… Что?! Чонин шокированно уставился на юношу, который в очередной раз страдальчески вздохнул. Создавалось впечатление, будто своими вопросами дух отнимает его драгоценное время — занятой, видать, человек! — Я… Превращаюсь в собаку вечером или ночью, и потом утром перевоплощаюсь обратно в человека — утром. — кратко и спокойно, словно объясняя, сколько будет два плюс два, произнес парень. — Это моё проклятие. Чонин ошарашено опустил руку с ручкой вниз. Этот парень что, спятил?  — Ты смеешься надо мной?! Где собака? — Да я и есть собака! — раздраженно поднял голос Сынмин и закатил глаза. — Ты сам-то кто?! — Я? Дух воды! — И как я тебе должен поверить, «дух воды»?!  Чонин открыл было рот, чтобы поспорить, но его взгляд зацепился за кончик носа человека напротив. Он чем-то напоминал ему очаровательный нос спасенного пса. После Ян посмотрел в глаза юноше, и взгляд оказался точно таким же, как у собаки!  «Разве бывают такие совпадения?.. — думал Чонин, молча изучая незнакомца перед собой. — Но неужели этот человек и правда Сынмин, которого я вчера спас?..» — Хорошо. — сдался Чонин и примирительно положил ручку обратно на стол, — Я поверю, что это правда, если ты поверишь, что я дух воды. — Договорились. — без промедлений кивнул Сынмин, и на мгновение между ними повисло молчание. Чонин не знал, что сказать. Вчера он спас собаку, накормил её собачьей едой, сюсюкался с ней, как какой-то идиот, а сегодня оказывается, что это человек! — И… Как это произошло? — неловко спросил Чонин, на что Сынмин тут же стыдливо отвел взгляд и нахмурился.  — Не важно. — пробурчал он, вставая с места и отряхивая одежду. — Подожди, и куда ты собрался? — Домой. — бросил Сынмин и отошел к двери.  — Ничего сказать не хочешь? — выгнул бровь Чонин и ожидающе сложил руки на груди, кончиками пальцев тарабаня по своему плечу. Сынмин остановился у двери. Его рука зависла над ручкой, и он обернулся, заглядывая в глаза Чонину. Тот замер, утопая в черных, казалось бы, бесконечных зрачках Сынмина. Раньше Чонин думал, что такие глаза могут быть только у животных. В тот момент дух убедился: Сынмин не врал, когда говорил проклятии, и вчера дух и правда спас человека в обличии собаки. — Нет. — наконец произнёс юноша и вышел, закрыв за собой дверь.

***

В этот день народу на пляже было больше, чем обычно.  Все они, и стар и млад, собирали мусор на берегу, принесенный ветром и волнами после вчерашней бури. Чонину было не о чем волноваться: сегодня высоко стояло солнце, а дети не заходили в воду. Все слишком были заняты соревнованием по сбору мусора, чтобы с кем-то произошло что-то опасное. Тот, кто соберет больше всех, будет победителем, а человек с наименее полным пакетом будет обязан купить каждому участнику по мороженому — а такой шанс ну никак нельзя пропустить! Чонин был рад, что ему не приходится заниматься такой скучной работой и люди сами ее делают, не полагаясь на духов. В детстве и его родители заставляли заниматься сбором мусора, но тогда это было чистой воды пыткой.   Ян вздохнул и посмотрел себе под ноги, вырисовывая свое имя на песке. Через мгновение он почувствовал чье-то присутствие рядом и тут же поднял голову.  — Так ты не врал о том, что дух. Тебя и правда никто не замечает. Иначе за безделье давно палками с пляжа погнали бы. — произнёс знакомый голос, и Чонин усмехнулся.  — Так ты мне не верил? Смотри.  Дух подобрал с песка ракушку и кинул её в спину стоящего неподалеку мальчика. Тот ойкнул от неожиданности и обернулся, глазами ища обидчика. Увидев Сынмина, невинно стоящего прямо в той стороне, откуда прилетел «снаряд», мальчик вспыхнул.  — Эй, ты что творишь?! — закричал он детским, ещё неокрепшим и практически девчачим голоском и кинул железную помятую банку, которую собирался выкинуть, в Сынмина. Тот успел увернуться, но в него тут же полетела палка, ударившая прямо в живот.  — Да не я это! — застонал от боли Сынмин под тихое хихиканье Чонина. — Видишь? Меня никто не видит! — победно сверкнул глазами дух, наслаждаясь чужим провалом. — Ага, только не делай так больше, придурок. — закатил глаза Сынмин и подобрал банку, брошенную мальчиком. В руках Кима был холщовый мешок, — видимо, он тоже вышел собирать мусор — куда он и кинул её.  Чонин в последний раз хихикнул, но ничего не ответил, а Сынмин продолжил собирать мусор. От скуки дух следовал за ним в молчании, изредка то ставя ему подножку, то ногами кидая песок ему в щиколотки, чтобы вывести Кима из себя и повеселиться. Люди смотрели на Сынмина, как на чудака, когда тот падал на ровном месте или неожиданно начинал бурчать себе под нос проклятия. — Почему я вижу тебя, если другие нет? — спросил Сынмин вполголоса, чтобы услышал только Чонин. Тот пожал плечами.  — Предположу, что это из-за твоего проклятия. — дух сделал небольшую паузу, — А может быть и потому, что я тебя спас. — Проклятия? Спасение? Я не понимаю, о чем ты.  — Ты же сам сказал, что превращаешься в собаку, верно? — Сынмин кивнул в ответ, и Чонин продолжил объяснять: — Только животные способны видеть духов. Получается, что ты наполовину животное, поэтому и можешь видеть меня… — Ладно, я понял. А спасение? Чонин выгнул бровь.  — А ты не помнишь? Я вчера спас тебя из бури. Ты чуть не захлебнулся в воде, а я тебя достал оттуда и принёс к себе. Сынмин наклонился, чтобы подобрать очередной фантик от конфеты, и устремил взгляд в песок.  — Вот как… — проговорил он как-то отстраненно, не поднимая глаз на Чонина. Положив мусор в уже частично наполненный мешок, он продолжил: — Я… Не делю воспоминания со своей собачьей формой. Поэтому я не помню этого. Дух в удивлении распахнул глаза. — То есть… — ошарашено пробормотал он, глядя на темную макушку Сынмина. — Ты совсем ничего не помнишь со вчерашнего дня? Абсолютно? Ким медленно покачал головой, все еще не глядя на духа. Чонин выдохнул. С одной стороны он был рад, что Сынмин не помнит того вечера. С другой… Это значило то, что он не сможет быть искренне благодарен за спасение. Быть может, Сынмин вообще сейчас думает, что Чонин наврал ему, чтобы возвысить себя в чужих глазах. От этого было немного обидно. Но что Чонин может сделать? Не сам же Сынмин выбирал себе проклятие! — Ладно, проехали. Забудь. — вздохнул Чонин и отвернулся к морю.  На водной глади радостно мерцали блики солнца, а волны резво, но не озлобленно подкатывали к берегу, лизали ступни близко стоящих детей и старушек, веселя одних и пугая других. Солнце стояло высоко, но не пекло голову, а свежий бриз со стороны моря пах солью и свежестью. Чонин повернулся к ветру лицом и вдохнул всей грудью, наслаждаясь запахом.  В конце концов он спасал Сынмина не ради благодарности или каких-то почестей, а ради того, чтобы он выжил. Так что не важно, помнит он об этом или нет, благодарен он или нет. Главное, что он спасён. — Ладно, не помнишь — да и бог с тобой! — весело сказал Чонин, пиная камешек в сторону моря. — Главное, что жив остался!

***

Каждый вечер со дня смерти — или, что менее пессимистично, со дня вступления на должность духа воды — Чонин уходил к себе домой и коротал время за тем, чтобы рассматривать старые вещи родителей. После их кончины таковых осталась куча: Чонин ничего не выкидывал, потому что память о родителях была слишком дорога. Ему казалось, что, избавившись от этих вещей, он потеряет последнюю нить, соединяющую его с отцом и матерью, и утратит свою личность. Он не хотел становиться духом без воспоминаний о прошлом, заботящимся только о своем уголке моря и ни о чем более. Ему хотелось помнить прошлое, пусть с каждым годом оно и становилось все более размытым и туманным.  Не забывать лица родителей помогали только фотографии. Одна из них стояла в рамке прямо на письменном столе. Там были изображены его мама с папой, между которыми сидел маленький Чонин, улыбающийся во все зубы — кроме одного, который выпал.   Чонин мечтал о том, чтобы однажды снова встретиться с родителями. Он верил о существовании другого мира, где все умершие живут счастливо, где они наконец обретают свободу и успокоение. Он искренне надеялся, что однажды, когда придет его черед, он отправится в этот мир, и его на входе встретят родители — все такие же молодые, прямо как на фотографии, и счастливые.  Но все сложилось иначе. Чонин не отправился в иной мир, а остался в этом — одинокий и невидимый живыми, но при этом и не принятый в мир мертвых. Чужой среди своих и свой среди чужих. Чувство тоски и одиночества грызло его ночами, когда часы отбивали за полночь своим мерным тиканьем.  Первое время он доставал вещи родителей из шкафа и укутывался в них, пытаясь успокоить себя запахом маминых духов, въевшимся в её пальто. Так он и засыпал: плачущий, дрожащий и укутанный в старую родительскую одежду, на неудобном диване в зале, где обычно мама спала с папой, который смотрел телевизор до поздней ночи.  Но в последнее время каждый вечер к Чонину приходила собака. Та самая, которую он спас — Сынмин в обличии пса запомнил дорогу до дома духа. Чонин не знал, почему Ким продолжает возвращаться к нему каждую ночь, но понимал, что Сынмин все равно ничего не вспомнит. Он пропадал с утра, ещё до того, как Чонин просыпался, и после вновь приходил вечером.  Привязалась ли его душа к Чонину, или это была лишь благодарность за спасение? Так или иначе, присутствие пса помогало справиться с одиночеством, поэтому дух не жаловался.  Сынмин в его собачьем обличии приходил в дом и ложился на диван, кладя голову на его край. Чонин в это время либо занимался уборкой дома, либо пересматривал альбомы или дневники, либо просто перебирал старые вещи в попытках вспомнить больше. Удавалось это редко, и чаще всего дух просто засыпал за столом, а на утро пса уже не было. Оставалась лишь ноющая боль в пояснице и шее.  Но в эту ночь Чонину не спалось. Он раз за разом пересматривал уже наизусть выученные фотографии, зная, что с закрытыми глазами мог бы описать каждую из них в деталях. Сынмин все так же лежал на диване, как и обычно, сквозь прикрытые веки глядя на то, как Чонин в скудном свете лампы распрямляет потрепанные, заломившиеся уголки фотографий, пытаясь обеспечить им более долгую жизнь. — Знаешь, я сначала и правда не поверил, что ты проклят. — неожиданно для самого себя начал Чонин. Он захлопнул альбом, отложил его в сторону и откинулся назад, опираясь о спинку стула. Тот жалобно скрипнул, но практически не прогнулся. — Но… Сейчас я верю. Знаешь… Мне кажется, что я и сам когда-то был проклят.  Сынмин наклонил голову вбок и вопросительно заурчал. Чонин глядел невидящим взглядом в окно, где над водной гладью, напоминающей своим абсолютно недвижимым состоянием зеркало, стоял яркий диск Луны. Она была единственным ярким пятном — если не считать ее кривого отражения в водной глади. Вокруг неё плясали маленькие, крохотные светлячки-звезды, мерцающие в такт пению цикад и сверчков, притаившихся в траве у воды.  — Давно, когда я ещё был жив, я… Был очень тревожным ребенком. — начал Чонин с тихим вздохом. —Я постоянно чего-то боялся. Бурь, гроз, темноты… Смерти. — Ян посмотрел на письменный стол, старый, поцарапанный и местами знатно потрёпанный жизнью и, должно быть, маленьким Чонином, ещё не знающего в свои невеликие года того, насколько же ценны вещи. — Но я постоянно думал о ней. Я трясся от страха, но не мог перестать… И в какой-то момент начал представлять себе ее.  — Я представлял смерть своих друзей, родителей, родственников и плакал по ночам. Я очень боялся потерять всё, что у меня было. Я как-то рассказал об этом маме с папой, но они лишь сказали, что я преувеличиваю, что мои страхи не являются правдой, что я слишком много думаю, но… Они были не правы.  Чонин почувствовал, как его ладони непроизвольно сжались в кулаки, и продолжил:  — Мама умерла от инфаркта. У неё всегда были проблемы с сердцем, и я очень боялся, что однажды это произойдет… И мои страхи оправдались. Но это можно объяснить, поэтому я счел это простым совпадением. Но когда мой папа через месяц упал с лестницы и сломал себе позвоночник… Голос Чонина задрожал, и он закрыл лицо руками.  — Я это представлял, Сынмин. Я не знаю, почему образ этой смерти приклеился именно к моему папе, но оно так и произошло.  Чонин продолжал, и с каждой новой фразой его голос становился всё более нестабильным: — Мой друг, Бан Чан, погиб, когда его дом сгорел в пожаре. Другого, Со Чанбина, сбила машина. Третий, Хан Джисон, повесился у себя в комнате. Я всё это видел. Я всё это знал. Я представлял себе их смерть, я надумывал, я… — Чонин сорвал ся на плач. Сквозь пальцы текли слёзы, соленые, как морская вода, на вкус, и совершенно бесполезные. Ими всё равно не получится никого вернуть. — Я их убил… Я… Если бы я не думал, если бы… В ногу Чонину уткнулось нечто мокрое, и тот, на мгновение убрав руки от лица, посмотрел вниз.  В него упирался холодный собачий нос, а большие, внимательные, грустные, но до удивительного понимающие глаза смотрели прямо на Чонина.  Собака осторожно взяла в рот чужую толстовку и потянула юношу за собой. Чонин всхлипнул и встал, идя за Сынмином, который вёл его к дивану. Когда Ян сел на него, пёс прыгнул к нему и принёс плед, который положил прямо на колени Чонина. Тот несдержанно всхлипнул и погладил за ухом пса, улыбаясь сквозь слёзы:  — Спасибо. — тихо прошептал дух. Пёс подождал, пока он ляжет на диван, а после пробрался под одеяло и улегся близко к Чонину, грея его ещё сильнее.  Ян, недолго думая, прижал к себе пса и поцеловал его в лоб, всё ещё хныча от чувства вины, которое он так долго хранил внутри.  Чонин слишком долго верил в то, что он стал виновником всех смертей, не замечая того, что на самом деле вокруг было множество знаков.  Уборщица на работе отца никогда не использовала табличку «осторожно — мокрый пол!»; проводка в доме Чана уже давно требовала немедленной починки; Чанбин слишком любил слушать музыку в наушниках и не снимал их, даже когда шел по улице; а Джисон долго страдал от затяжной депрессии. Все эти детали были когда-то подмечены Чонином. Его мозг пытался предупредить о возможной опасности, но родительское «ты просто слишком много думаешь» заставило его считать себя придурком, который просто создает проблему из пустого места.  — А потом… — тихо прошептал Чонин спустя долгое время молчания. На часах стояло четыре утра, и за окном начинало светать. Ян почувствовал, что рядом с ним больше не было собаки. Видимо, превращение происходило с восходом солнца: теперь он лежал в объятиях Сынмина, настоящего, человеческого, который положил голову ему на шею и тихо засопел. — Хочешь знать, как умер я?.. Внезапно Чонин почувствовал на своих губах что-то чужое, мягкое и… с легким оттенком шерсти на вкус. Ян закрыл глаза, чувствуя, как на глазах вновь выступают слёзы, смешиваясь в поцелуе, но Сынмин не отстранялся ещё некоторое время, углубляя поцелуй.  — Не хочу. Я хочу спать. — только и произнес он, когда их губы оказались в нескольких миллиметрах друг от друга.  Чонин тихо, рвано и практически бездыханно, болезненно засмеялся.  — Хорошо. — проговорил он сонным голосом и провел рукой по локонам Сынмина. Те оказались на удивление мягкими, и Чонин без зазрения совести повторил это движение. Ким подвинулся ближе, блаженно выдыхая куда-то в ключицу духа, пока тот продолжал его гладить. — Спокойной ночи.  — Доброй ночи.

***

— Так значит, ты всё помнишь? Сынмин молча кивнул, делая глоток из кружки. Чонин вздохнул, садясь рядом на соседний стул.  — Почему? — спросил он, заглядывая Сынмину в глаза, которые тот упорно прятал в чашке. — Почему ты солгал мне? — Я боялся. — наконец произнёс он. — Боялся… Что ты меня не примешь и я тебя больше не увижу. Дух прикусил губу, глядя на фотографию на столе. Мама с папой улыбались ему. А у него, такого же маленького, как и всегда, все ещё не хватало зуба. Никто с фотографии не мог помочь найти правильных слов. — Я… — Чонин прикрыл глаза, набираясь сил. В темноте пронеслась вся его жизнь. Друзья, родители, родственники, одноклассники и учителя — все они остались в той жизни, которую Чонин никак не мог оставить в прошлом.  Но их лица постепенно исчезали. Стирались из памяти, блекли и уходили сами, насильно, против воли Чонина. Но они улыбались ему. Они прощались, махали ему, разворачивались спиной, чтобы навсегда раствориться в прошлом. Чонин ничего не мог сделать с этим. Последние нити — воспоминания — рвались, и он мог только беззвучно плакать над тем, чего уже давно не вернуть.  Он видел это всё. Пусть его глаза и были закрыты, пусть взор преграждали слёзы, он начинал понимать: так будет лучше.  Дух печально вздохнул и открыл глаза, отпуская последние нити, ведущие к тем, кто когда-то был ему близок.  — Я ответственен за тебя. — произнёс Чонин как никогда серьезным тоном.  Сынмин боязливо поднял взгляд, и Ян тут же взял его за руку, сплетая их ладони в замок. — Я спас тебя, притащил сюда. Я… Привязал тебя к себе. Приручил тебя. — Чонин едва заметно усмехнулся после этой фразы, — Как думаешь, насколько ответственно с мой стороны после этого просто бросать тебя? — Чонин… — Теперь мы вместе. — произнес дух, перебивая Сынмина, который прикусывал губу, пытаясь остановить себя от слез. — Человек ты, собака или лось — мне наплевать. Потому что я люблю тебя.  — Ты не знаешь, почему я проклят. — прошептал Сынмин в ответ. — Ты бы… Не раскидывался такими словами, если бы знал. Чонин наклонил голову в сторону, взглядом изучая юношу.  — Так расскажи мне.  — Ты меня возненавидишь. — затряс головой Сынмин, нервно убирая свою руку от чужой. Ким истерически выдохнул и болезненно оттянул свои волосы. — Я себя ненавижу за то, что сделал! Как ты можешь меня любить, если ничего обо мне не знаешь? Чонин встал со стула. Медленно, чтобы не спугнуть, сделал шаг и присел перед Сынмином на корточки, чтобы видеть его лицо. Ян улыбнулся, дотронулся до его щеки и, не чувствуя сопротивления, утер слёзы.  — Не возненавижу. — уверенно ответил он, — И я могу тебя любить. Потому что… А почему нет? Я рассказал тебе свою историю. Теперь твоё время. Мы же вместе, верно? Чонин протянул мизинец. Сынмин то ли всхлипнул, то ли фыркнул, то ли что-то тявкнул на это.  — Это так глупо… — пробормотал он, но все-таки выставил свой мизинец.  Чонин скрепил их и потянул Сынмина на себя, заключая его в крепкие объятия. Тот медлил, но после неуверенно обнял духа в ответ, прижимаясь к нему всем телом, будто брошенная бродячая собака, наконец нашедшая нового хозяина.  Хотя, наверное, слово «будто» здесь все-таки будет лишним. 

***

— Когда я был маленьким, я был ужасным ребенком.  Время близилось к вечеру, но на улице все еще было достаточно светло. Солнце стояло над линией горизонта и светило ярко-красным, алым светом, напоминающим листву осенью.  Может быть, потому она и такая красочная? Потому что солнце к концу лета начинает окрашивать листья своими лучами? — Однажды мои родители купили собаку. — продолжал рассказывать Сынмин, сидя на диване и обняв свои колени. Чонин в это время прибирался на столе, постоянно оборачиваясь к Сынмину, чтобы дать понять: он всё внимательно слушает. — Я… не хотел собаку, но она почему-то ко мне привязалась. Ходила за мной по пятам, как хвостик какой-то, а меня это бесило. Ещё и родители начали уделять ей больше времени, стали любить её больше, стали говорить, пусть и в шутку, что даже собака добрее, чем я… — Сынмин, как маленький ребенок, надул губы, — И мне было обидно. До сих пор обидно. Это так глупо, но… Я ей завидовал, потому что её любили больше, чем меня. Поэтому я на неё кричал, прогонял, пару раз даже ударил… Но все без толку. Она все равно возвращалась ко мне, спала у меня в комнате и ждала меня у двери, когда я приходил из школы.  Сынмин повернул голову к окну, но, увидев свое отражение в стекле, тут же опустил взгляд вниз, начиная от нервов отдирать кожу вокруг ногтей.  — И… Однажды она меня слишком выбесила, и я повел её в лес. Оставил в какой-то яме, а сам ушел домой и лег спать. Наутро мои родители пошли искать собаку. — Сынмин рвано вздохнул, тряся головой. — Они нашли её. Мертвую. Там, где я ее и оставил.  Мама плакала, папа долго её успокаивал. Я не признался им в том, что это сделал я. Мне… было очень страшно. И я чувствовал себя ужасно, но не плакал.  Чонин обернулся, с беспокойством глядя на Сынмина, который все еще истязал свою руку. Было очевидно, что он все ещё винит себя в произошедшем и не может простить себя за то, что сделал.  — Я не хотел, чтобы она умирала. — произнёс Ким дрожащим голосом на грани слёз. — Я просто хотел, чтобы она от меня отстала… Я не был хорошим человеком, Чонин. Я не заслуживал любви этой собаки. Я не заслуживал любви родителей. Лучше бы у них была собака, а не я! Я…  Сынмин глубоко вздохнул, едва ли помогая этим вернуться в нормальное состояние. — Я был монстром, и за это был проклят.  Чонин в это время держал рамку с семейной фотографией, и его руки слегка тряслись. Как же он понимал, о чем говорил Сынмин! Чонин и сам считал себя монстром. Считал, что после своих мыслей он не заслуживает жизни, что тем, кто должен умереть, должен был быть он, а не родители и друзья. Эта боль, которую он носил в себе долгие годы, прошла через него и застряла в сердце иголкой, которая вышила в тонкой плоти кровавый рисунок.  Да, Чонин винил себя и никого более. Но, видя Сынмина, который оказался в той же ситуации, он понял, как был не прав.  Чонин всего лишь не хотел остаться один. Сынмин всего лишь хотел почувствовать себя любимым.  Чонин положил рамку фотографией вниз и подошел к Сынмину, крепко, аж до боли в рёбрах, обнимая его.  — Ты не виноват, Сынмин. — сказал он с надрывом. Казалось, Чонин убеждает не только его, но и самого себя. Он повторял эти слова, пока они не стали вылетать всё громче и громче, пока они не стали напоминать не то мантру, не то боевой клич: — Ты не виноват, Сынмин. Ты ни в чем не виноват.  Носом вдыхая запах чужих волос, давая выплакаться в свою одежду, пропахшую морем и песком, Чонин ни на секунду не отпускал Сынмина, с каждой минутой всё больше отказываясь от своего прошлого.  И принимая своё настоящее и будущее рядом с новым человеком в ней: Сынмином. — Ты не мог предугадать того, что произойдет. Да, ты поступил не хорошо, но ты не мог ничего сделать. Ты был ребенком. Детей нужно любить, а тебя не любили. Ты ни в чем не виноват, Сынмин. Я не виню тебя. Они тоже не винят тебя. Тело, которое Чонин обнимал, внезапно начало уменьшаться. Ян всхлипнул и посмотрел вниз, где у него в руках оказалась собака — вернее, Сынмин, перевоплощенный в неё.  Ян усмехнулся, утер слезу и обнял пса, нежно целуя мягкую и местами мокрую шерсть.  — Я люблю тебя, Сынмин. Ты больше не один.

***

— Эй, Сынмин, подожди! Чонин махал рукой с деревянной палочкой, стоя босиком у края моря. Люди вокруг не видели его, а животные не обращали внимания на его крики — кроме одного.  Маленькая белая собака с длинными пушистыми ушами и коричневыми пятнами по всему телу радостно лаяла, пробегаясь по прибрежным и разбрызгивая воду во все стороны. Чонин стоял, улыбаясь во весь рот, и хлопал себя по голым коленям, подзывая пса к себе: — Ну давай, Сынмин, ко мне! Собака прибавила скорости и с разбегу запрыгнула на духа, который упал на песок и выронил палочку. Чонин рассмеялся, чувствуя, как пес начинает вылизывать его лицо и громко гавкать на ухо, и пытаясь убрать настойчивого компаньона подальше от себя. С дня признания Сынмин больше не перевоплощался обратно в человека.  Чонин долго не мог понять, в чем дело, и испробовал все возможные средства, чтобы вернуть Сынмину человеческое тело, но всё было бестолку. Спустя десятки слезливых ночей он сдался и перестал пытаться. Однако Сынмин никуда не ушел.  Он был рядом с Чонином и день, и ночь: пробуждал его с утра, облизывая щеки и нос, сопровождал его на пляже и ложился спать с ним, забираясь под плед и грея своим телом живот или ноги духа.  Когда печаль прошла, Чонин осознал, что одиночество, преследовавшее его долгие годы, пропало. Он засыпал рядом с Сынмином и просыпался с ним, смотрел на закаты и восходы, ел с ним, купался в море и помогал людям, которым не повезло оказаться в трудной ситуации в море.  Сынмин не мог выразить свои мысли словами, но его присутствие говорило за себя. Чонин стал чаще улыбаться, а каждый новый день уже не казался таким нежеланным и мрачным. Напротив: дух засыпал с мыслью о том, что завтра его ждёт новый прекрасный день с самым родным для него существом на этой планете. Кто же знал, что пёс, которого он спас в бурю, станет для него самым настоящим спасением?  Облизав всё тело и лицо Чонина, Сынмин задорно гавкнул и подхватил палочку, оброненную духом, и побежал вдоль прибоя.  — Эй, ты! — Чонин быстро поднялся на ноги и, спотыкаясь и смеясь, побежал следом, — Постой!  Смех мог поравняться в громкости с криками вечно недовольных чаек, но никто ничего не слышал. Ни Чонина, ни Сынмина не видели ни взрослые, спокойно загорающие на солнышке, ни дети, строящие замки из песка и резвящиеся в море. И только далекий собачий лай пролетал над волнами, растворяясь в солёной воде.