молитва с бабочкой во рту.

сочинение стихов —

последнее доступное

девственное удовольствие.

арсения волжская [21:53]

— сука. камиль шипит, бессильно прижимается всем собой к простыне, плачет почти от давления, но терпеливо держится на коленях дрожащих. — сука. поддерживает даниил. прямолинейно сильный, как божественный суд, как рука под небом, как рука на запястьях. камиль чувствует их хруст в своей голове, жалобно скулит от очередного небрежного толчка, кусает край простыни бесконечной. простыня — бесконечная. даниил — бессердечный. или слишком трогательный. с помутнением головным трудно решить. у камиля в коленях — дрожь, в черепе — кашица, красота и искусство, куда ему до искренности примитивной, куда ему до всего мирского. секс — искусство, камиль — искусство. а даниил в этой прозе второстепенный персонаж, которому судьба оставить пару отметин на коже и сердце, раствориться кубиком сахара в кофе и признать величие поэтическое спустя много лет на вручении премии. хриплый смех пробирает до основания, немелодичный, искусственный, как весь камиль; даниил ворчит прихотливо, вбивается жёстче, мнёт бельё постельное: — недостаточно? — недостаточно, — бормочет камиль, выгибается в спине и вновь насмешливо улыбается. снова движение отработанное, дыхание сбившееся, опять — фарс театральный. драматургический. камиль скулит, плачет, протестует: — недостаточно! — не сказал бы, — фыркает даниил, крепче сжимая руки. хруст — больше не метафора, и камиля тошнит. — а ты у нас в разговорах спец? поясница его — жалкий вид, он сам — на одно только сочувствие пробирает, но то не жалость, осознание есть и в голове, и на задворках запотевшего в пылу яростном сознания, да только пользы от бессмысленного знания — столько же, сколько от беспечной веры в себя и своё величие. говорить о величии в положении унизительном — стыд. наслаждаться — самоубийство. камиль морщится, когда даниил окунает его лицом в подушку и одинокие мысли, бытовые, пресные и скучные. искусства в данииле немного, ни звука, ни картинки, ни чувства. в данииле — избыточная серость материальная, душная, недееспособная, грубая. она ранит преступной мнимостью своей. камиль — ранение живое, похороны эмоциональные чувствует всем слабым и бессильным собой. своим животом мокрым и белым, запястьями покрасневшими, уязвимой и позорной тошнотой. когда даниил выходит и сворачивает презерватив, он поднимается на колени и спрашивает беззлобно: — опять равнодушием пытаешь? — я не делаю ничего из того, что тебе самому бы не понравилось, — отвечает даниил и наклоняется к мусорке, теряется в темноте, — неправ? — прав, — кивает камиль и оборачивается, садится нагло на чужое одняло и продолжает, — ты опять её имя называл. — врёшь, — возражает даниил и щурится. ткань к ногам липнет самым раздражающим образом — камиль терпит и поправляет футболку в плечах, только потом находит паузу достаточной и мотает головой с издёвкой: — а мне на диктофон стоило записать? — и я, оказывается, садист. и я, оказывается, тебя пытаю. шпилька справедливая, но камиль рассуждает, что в его творчестве жизненном честности и благородству места нет, а подробностям интимным — отведено главное и самое почётное. — а я и не спорю, так сказать, признаю и принимаю себя. — ещё и гордишься этим. — завидуешь? даниил смотрит с осуждением и скепсисом неприкрытым, камиль закатывает глаза и показывает на окно, на сумерки сентябрьские: — третий курс. третий! ты бегаешь вокруг неё, словно выхаживаешь раненую птицу, а не девушку обольщаешь. — я не обольщаю. — скажи это моей заднице! в ответ раздаётся молчание, камиль изнемогает от него сильнее, чем от болезненных ритмичных толчков, закатывает глаза и давит снова: — прекрати. скажи ей. — отъебись. — отлично! камиль фыркает и утыкается лбом в колени — тонкие и худые, субтильные, неправильные. трогательные. молчание — не его профиль, он продолжает рассуждать вслух, разглядывая затмение комнатное: — я ведь… даже не похож на неё. я думал, тебя волнует только то, что пониже. — меня и волнует, — срывается даниил и царапает свою щиколотку, задевает венку, — только не в том смысле, какой твой пошлый мозг в это закладывает. — так просвети такого нехорошего меня, — язвит камиль и спускает ноги с кровати, обжигается холодом линолеума, лишь бы лицо, полное неприязни, не видеть. — вот, опять. в один день ты прекратишь вести себя как дитя малое и тебе будет очень стыдно. — жду не дождусь, — парирует камиль и находит наглость снова обернуться, — этого дня. встречает взгляд, тускнеющий в полумраке вечера, вздыхает тяжело и сжимает губы до побеления. — лиза — это не про твоё вульгарное и постельное; лиза — это про целомудренное и нежное. я её испорчу. камиль вновь смеётся и уничижительно указывает: — и я тут веду себя как дитя? а сам ты не многовато чести на себя берёшь? может, лиза достаточно взрослая, чтобы сама решать, что для неё хорошо? — об этом… и речь, — вздыхает даниил и прикрывает глаза устало, — я боюсь разочароваться в своём образе. боюсь, что она окажется… — …не твоим ангелом, а обычной девушкой, которая нуждается во внимании не только духовном? — продолжает камиль и кивает. — вроде того. — да ты мечтатель, дань, — перебивает камиль и натягивает бельё, — за тобой раньше не наблюдал. — а я не афишировал. — как знаешь, — лениво отзывается камиль, на кровати уже разложившись, — я предполагал нечто подобное, каюсь. ты всегда казался мне сложнее, но я не мог представить, что между вами динамика «творец-муза»; как минимум потому что ты своё искусство закопал, а лиза не сильно вдохновляет на созидательное со своей репутацией. хотя воздыханий в вас… — …блядь, ты слышал что-нибудь о вежливости? — кипит даниил и бросает на него взгляд. сердится комично. — только о том, что я ей не владею, — хихикает камиль, — но, если честно и без моей мелодрамы — ты идиот. гонишься за образом, продолжая общаться с ней настоящей, вселяешь ложные надежды. ты ей сердце разбиваешь больше, чем она тебе. напоминаю: тебя ранят твои же домыслы и слабости, а лизу — эта галимая неопределённость. хотя это тоже всего лишь моя теория. повседневность университетская. бытовая и блёклая, как уныние мыслей в подушке и акте. камиль ищет образец совершенства, натыкается раз за разом на шаблонное кино из архитипичных образов. — боюсь, ты прав, — сокрушается даниил, — она просто в плену моих мыслей о ней. — и? — убеждается камиль, скуку толкает поглубже, а сострадание почти выплёвывает через силу. — и я идиот. — сразу бы так, — вздыхает он утомлённо и разочарованно, — выбирай: либо жить реальным миром, как ты натаскал себя за эти годы, и мириться с тем, что девочки тоже трахаются, либо терпеть фантазию, иллюзию и мечтание, в которых ты даёшь свободу бедной лизе и ебёшь меня, представляя её образ. даниил молчит подозрительно, а камиль не замечает: камиль вообще мало что замечает, внимательности не всегда хватает. всё — мысли. всё — образы бездарные и идеи равнодушные. — противоречивый же ты человек. мечтаешь о непорочной, а имеешь, — эм, её фантазию? — как последнюю блядь. телефон издаёт загробную вибрацию и тихий писк. камиль игнорирует его, как предпочитает не замечать что угодно из того, что людьми признано важным и ценным. даниил — скорбь непостижимая, двусмысленная. лиза — бедовая, плюшевая. недостаточная красота, безвкусица. у камиля по людям из картона и клея, по людям нереалистичным и диковинным, абстиненция. ломка. — она должна быть невинной, даже в моих мыслях, — шепчет реальный даниил. даниил, у которого нет в голове стандартов к признанию. морщится от протяжного звонка телефонного. даниил, который сердечный и мнительный, как человек, а не желанный его прототип — гипертрофированный и бездушный — внутрь себя копает и от парадокса напрягается болезненно. разрывает венку. кровит. — какую цену ты готов заплатить, чтобы её освободить? — потешается камиль бездумно, хмурится, будто пафоса не хватает совсем напряжённому вечеру. тишина. скупая и беспощадная, как весь даниил. камиль чувствует себя победителем невнятного спора, набирается опасной смелости и добивает ядовито: — моя мама всегда говорила: требуешь — соответствуй. — твоя мать — мудрая, — сухо бормочет даниил и мочит пальцы в крови: то остановить силится, то больнее сделать; бросает пустой взгляд на чужой мобильник. — а ещё она женщина, — беспечно соглашается камиль, матерью хвалится и улыбается живо, честно. — перезвони этой женщине. твой телефон настоебал пиликать, — просит даниил покладисто и тихо. возражать камиль не видит смысла. чувствует свою власть над моментом, кульминацию и развязку тухлой истории. даниил выберет лизу, потому что не пленится идеалами, лиза — ляжет в постель, потому что она человеческая дочь с лицом невинности. ни ангельского, ни плотского. а маме нужно перезвонить и доложить о своих победах, друзьях, любимой, о том, что звучит хорошо и изящно, с эстетикой. мама — она любит образы. камиль — любит маму. он удаляется, подпевая задорной музыке звонка, уходит в общий душ, чтобы всем своим видом отразить безразличный протест социальным нормам. мечтает, чтобы соседи возненавидели его сильнее, чем это возможно. не смотрит ни под ноги, ни на потолки. воздвигает неживую человечность. люди — никогда не смотрят на потолки: даже когда видят на них тёмные силуэты.