x
22 октября 2024 г., 20:10
Мизу боролась с желанием расправиться с ним целый месяц, отвлекая себя созерцанием волн, хлещущих по борту рассекающего океан судна. Кусачих, озлобленных, бурлящих — совсем как она сама.
Мизу приходила к нему, заглядывала в изумрудные глаза сквозь зарешёченное окошко его каюты и мечтала в них плюнуть.
Мизу внушала себе быть терпеливее, кормила себя обещаниями — пресными, как флотская еда. И каждый раз, возвращаясь на нижнюю палубу, знала — он будет ждать и улыбаться своей выжидательной улыбкой, проверяя на гибкость её внутренний стержень.
— Добрый вечер, юная мисс. — В том, как он это произносил, не было ни злобы, ни насмешки. Ни единой живой эмоции в противовес её собственным, пенящимся внутри как солёные волны за бортом.
Но эта игра не ограничивалась одним участником, и Мизу не без усилия находила в себе подходящие слова: такие, чтобы под стать — без злости, без насмешки; мертвее мёртвого, в лицо его безрадостной улыбке, прячущей истинные намерения.
И так снова, и снова, и снова…
Мизу упрямо муштровала себя оставлять весь гнев на верхней палубе, и всё же иногда фасад её давал трещину, и тогда она спускалась с клинком наголо — почти готовая, почти решившись. Но даже в такие дни он всё ещё продолжал дышать. И дышал ровно, словно не чуя угрозы.
И так обещания от него избавиться с каждым визитом неминуемо убавляли в весе. Но Мизу день ото дня глядела на бушующие волны, собиралась с духом, и возвращалась, не давая ему о них позабыть. Ведь времени у неё было предостаточно.
За месяц пути раны его пропали почти без следа: растворились синяки, затянулись ссадины. Лицо его, исписанное глубокими тенями на запавших щеках, раз за разом встречало её улыбкой, так и выпрашивавшей разукрасить его по новой. Но Мизу держала себя в руках, хоть и мечтала проехаться кулаком по этой его улыбке.
Месяц. Это продолжалось уже целый месяц… Четыре недели казались десятком лет, и в какой момент её визиты стали затягиваться до самого утра точно сказать было сложно.
Однако она так и продолжала мечтать о том, чтобы вышвырнуть его за борт — даже пока он выцеловывал её шею. Или мечтала, больше всего на белом свете мечтала, залить яд прямиком ему в глотку, пока он вколачивался в её истекающее противоречивым желанием нутро, придавливая своим весом; мечтала всадить ему меч ровно в солнечное сплетение, расплескать кровь по пушистой груди и расписать её иероглифами — чтобы клясть не только словом… Мечтала, но вместо этого позволяла хватать себя за бёдра, выстанывая ошмётья неубедительных проклятий и осипших междометий.
Она осыпала его проклятиями так, что он должен был поперхнуться и сдохнуть уже давно, но всё же эта дьявольская белозубая ухмылка на поросшем светлой щетиной лице, подчёркнутом контражуром одиноко коптящей свечи, не прекращала её преследовать.
И так, пока Мизу мечтала рассечь ему брюхо, он хаотичным касаниями восхвалял её тело — угловатое, мускулистое, вкривь и вкось разлинованное шрамами; бледнокожее, местами румяное — точь-в-точь как его собственное.
И каждый вечер она, мечтая о скорой его погибели, оказывалась в зарешёченной каюте, не решаясь признаться самой себе в истинной причине своего визита. И каждый вечер после однобокого обмена угрозами и обещаниями смерти оказывалась она в его койке: под ним, до хрипоты задавленная его весом; на нём — с его перекрещенными на её пояснице лодыжками, или рядом — спиной к груди, кожа к коже, с цепкой до помутнения в глазах хваткой на своей шее, слепо вверяя свою жизнь стискивающим горло пальцам.
Иногда, вонзаясь зубами в его скользкую, дебелую шею до крови на зубах, до сиплых «о да, о крепче», утыкалась она лицом в рассыпавшиеся по матрасу рыжие локоны, презирая себя за то, что в момент этот мечтала в них раствориться. Полной грудью вдыхала запах — комбинацию сырости и солёной от пота кожи, и загнанно рычала, когда пальцы, не щадя, сжимали её тощие ягодицы.
И даже тогда шептала, что ненавидит: на родном, на ломанном английском, шёпотом клялась расправой — так страстно, как клянутся в любви. Но вместо любви клялась она в прожигающей сердце ненависти, обрушивая кулаки на усыпанную веснушками грудь.
В ответ на ненависть, распластав по матрасу её дрожащее в неге тело, горячие губы прищипывали шею, а скользкие пальцы истязали её изнутри, заставляя забыть обо всём кроме имени своего; и эти самые губы пылко нашёптывали что-то на ещё не ставшем привычным языке. Но Мизу хотелось верить — шептали они о ненависти.
Она мечтала, что единственным, что они делили напополам была ненависть. Только ненависть и плывущий к туманным берегам Британии корабль. И уходила под утро, пряча в узорный шарф продолговатые следы недавней страсти.
***
— Фаулер… — приходя, она никогда не приветствовала его, никогда не обозначала по имени. — Здравствуй, юная мисс. Принесла мне новых угроз? — вопрошал он с чрезмерной нарочитостью. И хмылился, словно видел её насквозь — так, что и притворяться пусто. И каждая фраза его жгла как пощёчина. — Чем изволишь порадовать на этот раз?.. Будь Мизу сильнее — пережала бы ему горло на этом самом месте; выдавила бы жизнь без остатка, удостоив некрасивой смертью подлеца. Но её сила была в мече — а меч, в подтверждение обещаний самой себе, она оставляла в своей каюте. Вместо этого она с треском хватала его за воланы рубашки. И скоро рубашка его устилала пол. — Ненавижу, — стонала она, млея от непристойных касаний, — Ненавижу… — повторяла с неубедительным придыханием, а он лишь облизывал солёные губы, притираясь колючей щекой к её бедру, и переспрашивал своим чужестранным акцентом: — Ненавидишь?.. — крадущимися пальцами пробираясь вниз по тазовым костям и натыкаясь на бесчисленные рубцы зализанных временем ран, — В чём же дело, миледи?.. Пальцы его собирали её влагу, на просвет растягивая тягучие нити, словно бы в насмешке: «это так ты меня ненавидишь?», «это так я тебе противен?». В такие моменты доказать свою ненависть хотелось особенно яростно, но слова ей в этом не помогали, а действия… Действовать она не могла. — Ненавижу… — повторяла она обессиленно, без запала, когда веки её наливались свинцом, а вид до сих пор не потухшей свечи плыл перед помутневшим взором. А потом, обнимая её обмякшие плечи, говорил уже он, под завязку набивая карманы обещаниями: достать ей лучший на всём туманном Альбионе револьвер — скорострельный и смертоносный, под стать будущей владелице, не покидать её ни на шаг, быть языком для её идей и ножнами для её кровожадного клинка... Говорил и гладил, тыльной стороной ладони с отросшими полумесяцами ногтей смахивая с румяной скулы выбившуюся прядь и повторяя то, чего ей так страстно желалось услышать: про её дело, про её миссию, про её долгожданную месть — наперечёт зная все её желания. Гладил, и гладил, и гладил, тоном сладким как патока вырисовывая картину её идеального мира красками пущенной крови… И Мизу, частью по воле рока, частью от рокового безволия, заслушивалась, хоть внутри её и выкручивало от противоречий. Сознание велело поддаться инстинкту расправы, разорвать порочный круг возвращений в его каюту, но тело её сознание не слушало наотрез — расслаблялось, мягчало, таяло, позволяя ненавистным ладоням осыпать себя ласками там, где ещё недавно те расписывали кожу назревающими синяками. А когда слова наконец затихали, и рука тяжело оседала на её талии, Мизу, жмурясь от тупого бессилия, заставляла себя подняться в постыдном ритуале собирания разбросанной одежды. И только лишь тогда не могла она заставить себя заглянуть ему в лицо — измождённое, надменное, в профиль обрисованное дрожащим светом догорающей свечи. Она бы предпочла сбегать по темноте, но предпочтения её с реальностью не совпадали во многом. И с прожигающим нутро стыдом она кралась к двери, зная, что спрятаться ей некуда — ведь она такая же пленница, как и он. Они оба застряли на этом корабле. И оба никуда друг от друга не денутся. Только вниз — только за борт, к кусачим, озлобленным волнам… Скинуть его — не скинешь, прыгать сама — не станешь. — До скорой встречи, юная мисс-с… — без единой эмоции летело ей в спину. И Мизу как никогда мечтала дать отпор; убедительный, точный — как мечом отсечь, но знала: пока корабль не пришвартуют в незнакомом порту — пытаться бесполезно. Он нужен её мести. А значит, нужен и ей. Потому уходила она не глядя, ни слова не говоря. До следующей встречи, от которой ей никуда не деться.
