Сезάр Менор

— … Ведь улыбка твоя ярче звезд на небе, Руки нежнее самых перьев изящных, Все это я безгранично люблю в тебе, Спи сегодня спокойно, мой прекрасный…       Уголок страницы аккуратно загибают тонкие пальцы, прежде чем бережно закрыть небольшую книгу в твердом переплете и любовно погладить ее ладонями, укладывая ту у себя на груди и слегка приобнимая. Слегка печальный вздох сорвался с суховатых юношеских губ, а глаза прикрылись. У него под веками твориться целая история. Она пробирается теплом в самое нутро, медленно расходится по всему телу, а после выливается картинку. Он вновь видит своего Сезара. Правда, лица он его никогда не видит. Образ ограничивается лишь статным силуэтом, иссине-черными густыми волосами, которые слегка завиваются на концах, крупных эстетичных ладонях и тихим, томным голосом. У него каждый раз мурашки, потому что он его не слышит, он его чувствует кожей. Он будто обволакивает его и всецело впечатывается в себя, заставляя внутренне взлетать, будто отправляет в совершенно другую вселенную. Однако сеанс «погружения» был нагло прерван, заставив юношу встрепенуться и вздрогнул от хлопка двери, и шустрому топанью чужих ног по скрипучему дереву. — Опять вздыхаешь по своему поэту? — лепетает детский голос, в то время как сам мальчишка хрустит яблоком и прыгает на кровать к старшему, стесняя его к стене. — Братец, имей уважение и научись уже стучаться, — бурчит юноша и отбирает фрукт под фырканье, громко кусая его, стирая подушечками пальцев ароматных сок со своего подбородка, после чего кидает его в открытое окно, выходящее в сад. — Пф, невежа, — дует губы младший, закидывая ноги на брата. — Кто бы говорил, — глаза закатывает и скидывает чужие босые ноги, приподнимаясь на постели, — Когда уже придут гости? Я невозможно хочу есть. — Они уже пришли, — безмятежно отвечает мальчик, сдувая небрежно уложенную челку с глаз. — Что? — подрывается старший, начиная разглаживать свою рубашку и одновременно поправлять свои волосы, которые и до этого были идеально уложены, — Почему меня не позвали, Чонгук? — в ход идут ботинки, которые туго обволакивают ступни и не комфортно сидят, но мать настояла одеть на ужин именно их. — Пришли пока только Господин Мин и старший сын, вино распивают с отцом, Госпожа Мин и твоя будущая невестка пока задерживаются, так что выдыхай. — с кряхтением поднимается Чонгук и начинает разминать спину. — А… — с губ и правда срывается облегченный выдох, тело распрямляется, — Странно, Юнги не зашел повидаться еще… — Он какой-то грустный сегодня, — задумчиво тянет младший брат, подходя к окну и шумно втягивая прохладный воздух, — Холодает уже, осенняя хандра поди. — Я тогда пойду позову его.       Юноша выходит из комнаты, тихо прикрывая дверь и выглядывает из-за стены, направляя взор в гостиную, где за столом сидели мужчины и громко что-то обсуждая, делая свое присутствие максимально незаметным. Взгляд цепляется за молодого мужчину, который, подперев подбородок одной рукой, покачивает в другой почти опустошенный бокал с вином. Взгляд у него и вправду несколько печальный и отстраненный. Хосок высовывает голову полностью, улыбается, взгляд не отрывает от друга и машет ладонью, пытаясь привлечь к себе внимание. Его замечают почти сразу. Чужие глаза в момент загораются, а губы ответно растягиваются в легкой улыбке. Юноша ладошкой к себе подзывает и скрывается за стеной, слыша как в тот же момент скрепит по полу тяжелый стул и слышатся шустрые извинения, прежде чем стук каблука чужой дорогой обуви не прекращается, когда его обладатель доходит до него. — Привет. — Привет.       Они пару секунд просто смотрят друг на друга и улыбаются, прежде чем юноша не склоняет голову к двери своей комнаты и сам начинает двигаться в ее сторону. Заходят также молча, пока взгляд Хосока не цепляется за брата, который бесцеремонно листает его новую излюбленную книгу и что-то брезгливо мычит. — И что ты нашел в этих гейских романах такого? Твой любимый поэтишка пишет какую-то пошлость… — Где твои манеры, Чон? — подлетает к нему в тот же момент старший, отбирая книгу и почти опасливо прижимает к груди, при этом хмуря брови, — Это не гейские романы, а поэзия. И это абсолютно не пошло. А теперь шуруй к себе в комнату, живо. — Бе-бе-бе. Чон. — язвит Чонгук, прежде чем выйти из братской комнаты, начиная весело посвистывать, а после принципиально хлопает дверью. — Зараза мелкая… — шипит Хосок, аккуратно укладывая книгу на стол. — Не злись на него, он еще даже не подросток, так что сохрани свои нервы до этого периода, — становится рядом Мин, подбадривающе улыбаясь юноше, прежде чем кивком указать на книгу, — Что за поэтишка такой? — Это… Я не думаю, что ты читаешь такое, — слегка смутился младший, отходя к кровати и садясь на нее, неловко сжимая колени и поднимая губы, — Это Сезар Менор. Невероятные вещи пишет. — А про что все-таки? — все также мужчина остается повернут к столу и рассматривает книгу, прежде чем легонько ее коснуться узловатыми пальцами, а после повернуться с вопросом, — Можно? —Да? — дергается Хосок, а после трет глаза, прежде чем спокойнее ответить, — Да-да, конечно, — и наблюдает за тем, как друг начинает бережно перелистывать страницы и внимательно во что-то всматривается, — Это сборник стихов и проз. Они… Про любовь. Про невероятную любовь, чувственную, грустную, но красивую… — с придыханием почти тараторит он, — Правда тут… Про красивую любовь одного мужчины к другому мужчине. Впервые вижу настолько глубоко выраженные чувства, а это очень цепляет. — Ты интересуешься гомосексуальными отношениями? — вопрос ставит в ступор. — Я… Я нет! Я интересуюсь любовью, это совсем другое… — начинает оправдываться юноша, бегая глазами по комнате, но чужой смешок заставляет его недоумевать еще больше. — Ты так волнуешься, будто я тебя осуждать буду. А я не буду, Хосок, — чужой голос звучит мягко, — Я же твой друг как никак, — Мин оставляет сборник на столе и направляется к младшему, присаживаясь рядом, — Так что же тебя цепляет? Вроде ничего особенного. — Ты не прав! — тут же загорается юноша, проворачиваясь корпусом к другу, — Он невероятно пишет! Честно говоря, иногда мне кажется, что он своими буквами имеет свойство гипнотизировать… — слегка переходит на шепот, — А еще Сезар очень загадочный: никто не знает, как он выглядит, публикуется каждый раз через новых людей и разные издательства, но… Я могу его понять, — почти грустно хмыкает, опуская глаза, — Я бы тоже не хотел, чтобы все… Ну… Ты понял, я думаю, — неловко улыбается. — Да, я понимаю, — задумчиво тянет Юнги, откидывая голову назад и смотря в потолок, — Ты любишь мою сестру, Хосок? — Что? — удивляется вопросу младший, но в этот момент в комнату врывается Чонгук со словами: — Пришли! — а после сразу же убегает обратно. — Пошли, — резко поднимается молодой мужчина с места и скрывается за дверью, пока Чон пытается прийти в себя, а после быстро подрывается с места, направляясь в гостиную. — Здравствуй, зятек! Как твои дела? — улыбается ему Госпожа Мин и тут же быстро стискивает его в объятиях. — Все хорошо, Госпожа, — сдержанно улыбается юноша, пока он глазами пытается найти друга глазами, а после находит его за столом, медленно потягивающим вино. — Здравствуй, Хосок.       Тоненький голосок раздается за спиной и в тот же момент он замечает, как Юнги мимолетно нахмурил брови и резко поставил бокал на стол. Но обернуться приходится. — Здравствуй, Гина, — также сдержанно улыбается ей юноша, прежде чем взять девичью руку и оставить мимолетный поцелуй на ней. — Глядите какого джентельмена я вырастил, — со смешком выдает Господин Чон, — Как породнимся, ни минуты не пожалеете за такого зятька! — Ой, Усок, мы тебе верим! — щебечет госпожа Мин и посмеивается, помогая Госпоже Чон раскладывать ужин по тарелкам, о чем-то воркуя с ней параллельно. — Прости, что пришлось так долго ждать, мне очень неловко, — опускает глаза девушка и топчется на месте, но только Хосок хочет что-то ответить, как его прерывает решительный низкий голос: — Прошу прощения, Господин Чон, но я тут резко вспомнил, что не заполнил одну важную документацию по работе, так что, к сожалению, мне придется вас покинуть.       Все резко начинают суетиться, старшие охают, а Гина лишь жмется ближе, Хосок это плечом чувствует, пока удивленно глазами провожает своего друга, мысленно пытаясь придумать поводы, чтобы тот остался, все-таки давно не виделись. Да и… Смущает еще такое близкое присутствие его сестры, хоть та и станет невестой скоро, но не может он пока свыкнуться с этим. — Юнги! — выбегает за ним таки в коридор старший из братьев Чон, — Может, останешься? Работа подождет, а мы… — Нет. — обрывает мужчина на полуслове, слово было громкое и резкое, но он спешит смягчиться, — Хосок, не могу.       А Хосок замечает опять ту грусть на его лике, только теперь она будто витает в воздухе невидимым облаком, трогая ближайших, накидывая эту меланхоличную вуаль на плечи. Или только его так трогает настроение друга? — Мы опять не скоро увидимся, да?… — шепчет Чон, будто только для его ушей. — Я… — шерстяное громоздкое цвета крепкого кофе пальто уже накинуто на мужские широкие плечи, а ладонь лежит на ручке входной двери, — Не могу, Хосок. — выходит из его рта с придыханием как-то, толи секрет только что вымолвил, — Благодарю за гостеприимство! — повышает голос да улыбку натягивает перед старшими, не забывая поклониться на прощания, а там свободная рука шляпу находит кою на голову сразу цепляет как в спешке, — До свидания.       И дверь захлопывается. Грусть на Хосока накатывает с той же скоростью, как опускаются уголки его губ вниз. Его немного дергает, когда теплые девичьи руки обвивают его руку, а миндалевидные глазки смотрят из-под лба стеснительно. — Пойдем к столу?       Остается вздохнуть тихо и последовать за всеми.

***

— Все так суетятся, какой ужас… — бегает Хосок глазами по всему периметру церкви. В нос бьет ладан, что аж голова кругом идет, а в глаза бьет яркий свет от свечей. — Так сегодня свадьба твоя, братец, а не аристократичные посиделки у камина, — слегка чавкая и ковыряя ботинком деревянный пол, отвечает Чонгук. Тот еще по зубам леденцом во рту водит так, что аж раздражает. Как-будто все сегодня раздражает ужасно, а ведь... —… Да, сегодня моя свадьба… — и слова эти еле как вырываются из уст. Не верится. Не хочется. Но нужно. — И много денег папа получит за это, да? — младший еле шевелит губами и говорит тихо, своими большими глазами посматривая то на брата, то на суетящихся людей вокруг, кабы кто не услышал, — И Юнги не будет сегодня? — будто подозревая что-то глаза щурит. — Я… Не знаю, Чонгук… — и на какой вопрос ответил тоже не знает, слишком много мыслей в голове. Костюм слишком жмет, сорочка давит горло, ботинки натирают, тело в нервности потеет и все липнет так неприятно.       Мысленный шум прерывает стук каблучков гувернантки дома Мин, которая также присутствует на свадьбе, придерживает подол платья и спешит к ним, будто тревожно. — Хосок, дорогой! — восклицает она негромко, а лицо у нее впечатленное до ужаса, как-будто свежую сплетню несет, но Чон замечает в ее ладони письмо с большой синей перламутровой печатью. На нем еще подпись интересная, будто автограф на вид, — Это представь себе, Хосок… — чуть запыхалась женщина, — Сезар Менор! — кричит шепотом она и трясет в предвкушение письмо это в руках, а потом ему протягивает. — Как! — получилось громче, чем он думал, — Как… Сезар Менор? Но как? Откуда, Суджин? — глаза в панике бегают по запечатанному конверту, а пальцы начинают подрагивать, когда те цепляют край бумаги. — Ух ты! Это тот, которые твои любимые голубые романы пишет? — как-будто без интереса тянет Чонгук, за что получает толчок бедром от старшего брата и шипение в ответ. — Помолчи, братец. Суджин… — дрожь перешла на руки юноши, когда те начали с интересом вертеть конверт, рассматривать, но боясь открыть его, — Откуда? — Это Юнги передал. — женщина сама удивлена была, в курсе она этого загадочного поэта, — Утром сегодня передал так безмятежно и на вопросы не ответил, пошел собираться. А… — воскликнула она, как вспомнила важную деталь, — Сказал только, чтобы тебе после свадьбы передала, но не могла я удержаться, понимаешь? — продолжала улюлюкать она. — Открывай давай! — П-подождите, Суджин, мне все-таки уединиться нужно.       И быстрым шагом вышел на задний двор церкви, всех минуя. Примкнул к каменной стене холодной и открыл не медля. А почерк знакомый такой… — Точно Сезар Менор?       Но взгляд поскользил по словам и дыхание сбилось в тот же момент. — Быть не может… И слезы по щекам побежали. Дорогая моя Нежность, Свет очей моих, Моя большая Влюбленность, Для кого был каждый мой стих, Ты стал Вдохновением моим, Одержимостью моей, Был чувствами гоним, По сей день ликом очарован твоим, Не могу больше боль в сердце держать, Каждый день вспоминать, И тихо воя вечерами страдать, Не могу я даже больше писать, Понимаю, судьба у нас такая, Оставалось только ждать и мечтать, Это проблема, все голова моя дурная, Что оставалось только сестре своей завидовать, Ей теперь суждено целовать тебя по утрам, К телу твоему непорочному прикасаться, А тебе ее водить по балам, Да в будущем детьми вашими заниматься, Но стоили ли деньги счастья твоего? Почему пошел на поводу у семьи? Ты же не чувствуешь к ней ничего, Будешь дальше романы читать и над ними лить слёз ручьи, Да, я злюсь, прости, мой Нежный Так мне жалко нас двоих, Что не сказал все сразу, это характер мой скверный, Что все стихи были о тебе и грёзах моих, Будь счастлив, мой прекрасный, Не буду я тебя тревожить, Не увижу лик твой больше сладкий, Не плачь и попробуй жить. Люблю тебя, прости.       Слезы каплями размазывают чернила на бумаге, а ладонь у рта глушит крик. Он все понял. Все услышал. Все вкусил и теперь так жаль. Так больно в груди, что раньше не заметил. Ноги бегут обратно в помещение и ищут гувернантку глазами, пока та стоит подле Минов беспокойно. — Суджин, ты говорила, что Юнги утром собирался, так где он сейчас?       Взрослые ошарашены его видом, глава семейства брови хмурит и хочет что-то сказать, но жена его прерывает. — Зятёк, ты чего? Разве он не говорил, что уезжает сегодня? — удивленно тараторит госпожа Мин, — По работе. Сказал, что письмо тебе направлял, ты не видел, что ли? — Куда? — вид у него дикий, — Где он? — На вокзале уже, Хосок, — хмуро отвечает господин Мин, — На кой он тебе сейчас сдался? Вот-вот торжество начнется, приведи себя в поря…       Но он не дослушивает, срывается с места, выбегает к дороге, где стоит их семейная машина с шофером, запрыгивает в салон и хлопает дверью: — Срочно, везите меня на вокзал! — Но…! — не успевает шофер возразить. — Езжай! И срывается с места Ролс Ройс. — Хоть бы успеть…       Хосок вне церкви, но молится как на исповеди, про себя шепча почти безумно, пока сердце гулко бьется.       Буквально за углом образовывается пробка, люди и машины дорогу друг другу преграждают. А юноша с места подрывается и из машины выбегает, направляясь скоро в сторону вокзала и платформ. Минует охрану, те кричат ему в спину, люди которых он задевает возмущаются, но ему лишь бы успеть к нему.       Он не знает куда Юнги направляться может, но сердце ведет его к четвертой платформе, та следует в столицу. Отдышаться сложно, в колени упирается, а слезы горячие на глаза новой силой набегают, потому что не видит его нигде. В ушах шум, но он ловит слухом чей-то встревоженный низкий голос. Родной. —… Хосок? — мужской голос дрожит. Чон в ту же секунду оборачивается и начинает навзрыд рыдать. — Юнги…       Перед ним стоит мужчина, будто измученный весь, осунувшийся. На нем все тоже пальто, та же шляпа, и та же печаль на лице. — Хосок, что ты здесь делаешь? У тебя свадьба сейчас! — Мин с тревогой хватает его на плечи и чуть встряхивает, чтобы тот в себя пришел. — Знаешь какой нагоняй от родителей получишь? Возвращ… — Нет, Сезар, я здесь ради тебя.       Для Юнги это ощущалось как пощечина, даже дернулся и отошел на шаг, шатаясь. — Как?.. Суджин же… — Терпения не хватило. — говорит уже спокойно юноша и улыбается облегченно, — Мне тоже. Не уезжай, прошу. — берет его за ладонь, та мокрая и холодная. Смотрит в глаза, а на них ответная влага. — Родной, либо со мной уедь. Я не отпущу. Не сейчас.       И плачут они в объятиях друг друга, не обращая внимания на чужие взоры и возгласы. — У судьбы свои планы… — печально шепчет в ухо Хосоку мужчина. — Судьба в руках наших родителей здесь. В Сеуле никто нам не указ, мой Сезар. И слышится стук колесных пар, свисток паровоза и гул суетящихся людей. Сезар Менор хотел, чтобы они были неразлучны. Теперь эта их мечта на двоих.