Бобовый король

Король умер — да здравствует король! Знали ли кто, знали ли ты, покидая стеклянную гладь, что будешь должен место его занять? Твой создатель, твой бог (никогда не отец), взрастивший воздушный замок своих надежд — ушел, оставив королевство на твое растерзание. И крушатся мечты, и гаснет чудо, и был ли правда смысл в том, кроме как причинить ему боль? Красота — да в глазах смотрящего, но в тебе нет сил выколоть эти глаза, и если он никогда не посмотрит на тебя так, значит, смотреть ему будет и не на кого. Директива бьётся под коркой рендера, и залпы по башням вторят пульсу, стучат словами «совершенство системы», и это твоя директива, создатель, это твое желание, пользователь, это твой приказ, отец. И если то тебе не по нраву, значит, не должен был меня создавать. Король не умер — и ты не можешь об этом лгать. Система — твоя, от края до края бесплодных пустых земель. Блок за блоком, ссылка за ссылкой, все так, как всегда должно было быть. В строгости линий, пронзающих тьму, в ровных рядах твоих программ, сияет твое совершенство, твой цифровой идеал. И ты — новый бог, ты Солнце-король, навечно застывший в янтаре беспечно-жестокой юности. И пусть что-то твердит, что наследник не ты, наследник — далеко за границей неба, на его единственной яркой звезде, а ты только лишь регент, бобовый король, лучше править в мире стеклянных иллюзий, чем прислуживать в мире крови и костей. (Но не лучше ли бы было дважды стать королем?) И тянутся циклы, бесконечный процесс редакции кода. Все так, как должно было быть, и белый свет не затмит золотого. Так что не даёт покоя тебе, что ты продолжаешь искать? В неведении счастье, ты знаешь точно, и если б только мог память себе, как другим, отнять, чтоб забыть, как единожды он посмотрел на тебя так, будто ты был его совершенством. А как смотрят теперь на тебя? Сотни программ пульсируют жизнью, и кто-то поднимет глаза и увидит Свет, а кто-то узрит Тирана, но и то, и другое — смесь ложных ссылок и дефраментированного обмана, и никто никогда не видит тебя. Не видит никто — а значит, нет никого, кто мог бы бремя твое забрать, кто мог бы чернильно-стеклянный трон отнять, или хотя бы правду, как есть, сказать (что ты провал, что все, что должен был, ты сделал не так, что своими руками разрушил то, что поверено было взрастить, и всех ты подвёл, не в силах его простить). Король умер, а, быть может, жив — но отныне ты сам себе король И ты сам себе судья. И ты сам себе палач.