here is very little left of me and it's never coming back

      Простил бы он ему это?       Он смотрит на мраморно-красную кожу, на жуткую синеву одного глаза, которая остается видна, несмотря на то, что тот находится без сознания, на ослепительную белизну свежих бинтов – их недостаточно, чтобы скрыть то, что осталось от Керли.       У него, черт возьми, нет рук, как и одной ноги. Оставшаяся конечность выглядит отвратительно, представляет собой изуродованное месиво, в которой больше костей, чем мышечной ткани.       Керли больше не может быть пилотом.       Команда обсуждает возможность убить его, пока тот без сознания, но отказывается от этой идеи по разным причинам.       Когда он наконец просыпается, становится очевидным, что другого решения быть и не могло.       Немые, глухие крики. Взгляд единственного уцелевшего глаза становится безумным. Аня удерживает его, пока бинты становятся кровавыми и липкими от трения. Аня умоляет его прекратить, плачет, говоря, что так он вредит самому себе, что ему нужно лежать неподвижно, чтобы они могли дать ему лекарство.       Это выводит из равновесия – то, что Керли не слушает, что Аня все больше теряет рассудок, пока не начинает хлюпать носом, а в уголках ее губ не собираются слюни и скатившиеся сопли, и ее бормотание превращается скорее в всхлипывание, нежели в нормальные слова. Она выглядит отвратительно. Джимми не может понять, как он вообще мог ее хотеть. Его собственная хватка усиливается на ребристой, горячей поверхности бедер Керли. Он мысленно заставляет того просто перестать двигаться, чтобы они могли покончить с этим, и он мог начать все исправлять.       Затем ярко-голубой глаз поворачивается к нему, как будто он только сейчас понял, что в кабинете находится не только Аня, и он улавливает это своим затуманенным взглядом. Джимми пытается уловить хоть какую-то эмоцию, но не может ничего обнаружить на чужом лице. Ни губ, чтобы улыбнуться, ни бровей, чтобы нахмуриться. Ни ебучих век, чтобы как минимум моргнуть. Только пронзающий взгляд и широкий ряд зубов, врезавшийся в его лицо.       Простил бы он ему это?       Керли наконец затихает, не считая рваного дыхания и беспокойного движения его глаза.       Аня нервничает все больше, ее бьет сильная дрожь, когда она держит его руки и запихивает ему в глотку таблетку, которой он давится. После она пялится на пятна крови на своих руках и говорит что-то о том, что ей нужно привести себя в порядок и переодеться, прежде чем сбежать.       Джимми ее почти не слышит.       Керли смотрит на него снизу вверх, в то время как он смотрит вниз.       – Ты сделал это с нами, – говорит он и почти начинает верить в это. Нужно убедить всех, что это была ошибка Керли – если они узнают правду, то никогда не позволят ему стать капитаном, а он им просто необходим как лидер. Да. Если бы Керли не был Керли, ему бы не пришлось быть Джимми.       Простит ли Керли его за это?       Да, думает Джимми.       Он прощал ему поступки гораздо хуже.       Джимми.       Джимми.       – Джимми!... – Хриплый шепот у его виска. Наполовину предупреждение и наполовину мольба. Джимми едва слышит его из-за бьющей в ушах крови и не может надеяться, что разберет в чужих словах хоть что-то, кроме своего имени, пока толкается в тугое кольцо мышц, не имея достаточно слюны и времени для того, чтобы смазать пальцы и облегчить процесс для них обоих.       – Ну же, ну... – Слова звучат возле потной шеи партнера, полные нетерпения и едва заметного подбадривания. Он сжимает свой член, пытаясь ввести его полностью. Тот факт, что он хочет причинить боль, стоит его собственного дискомфорта, идя рука об руку с взаимным разрушением. Керли облокачивается на локти, приподнимает бедра и выдыхает. Джимми понимает еще до того, как чувствует, что член начинает входить легче, что он заставляет себя расслабиться. Пытается взять себя в руки.       Как только войти в того становится возможным, Джимми толкается бедрами вперед, и блондин издает такой звук, словно его потрошат. Он почти всегда так звучит – как отчаявшееся, тонущее существо. Не считая те случаи, когда Джимми не трахает его так, потому что он не всегда пытается так яростно кончить. Потому что иногда в звуках, которые издает Керли, есть что-то сладкое, определенная интонация, которая напоминает ириску, что застревает между зубами и вынуждает вытаскивать себя языком.       Но сейчас нет ни ирисок, ни сладких ноток, потому что он трахает Керли на полу общественного бара в настолько дерьмовом кабаке, что даже Джимми никогда здесь не бывает. Они уже четыре для как закончили работу, а деньги жгли ему карман, и Керли выглядел пиздец каким гордым, ведь он на целых две недели опередил дедлайн. Но больше он не может выглядеть гордо, когда его золотистые волосы волочатся по засохшей моче и черт знает чему еще, когда Джимми поднимается, чтобы рассмотреть его. Керли не место здесь, среди этой грязи. Это место для Джимми – где-то в сточной канаве, переполненной дождевой водой и вчерашней блевотой. Но Керли отказывается в это верить и просто оставляет его гнить там, так что меньшее, что он может сделать – потянуть Керли за собой.       Он ужасно близок к тому, чтобы кончить, так ужасно быстро, что это заставляет чувствовать себя бессильным, заставляет злиться на того, кто так плотно, так идеально обхватывает его, смотрит на него снизу вверх сквозь подрагивающие светлые ресницы, едва заметные в темноте, но такие густые, изящные и прекрасные, когда на них падает луч света. Он давится слюной, задыхается от эмоций, злобы и чего-то еще, когда со стоном кончает, делая несколько финальных толчков, которые наконец-то становятся плавными благодаря смазке в виде его спермы. Керли приоткрывает рот. Его губы красные, как у шлюхи, в том месте, где он их прикусил, и это похоже на упрек. Джимми вытаскивает член, замечая кровь, но это уже не первый раз. Он смотрит на полувставший член Керли с самоупреком и обхватывает его мозолистыми пальцами. Пальцы самого Керли мягкие, не запятнанные физическим трудом. Он уже давно знает об этом, обнаружил это много лет назад, когда засунул его палец в рот, сомкнув зубы на передней фаланге, пока не представил, как кость хрустит под давлением. Он думает, что Керли нравится шершавость его руки так же, как ему нравится собственная грубоватость. Керли определенно нравится это сейчас. Ириска застревает у Джимми в зубах, когда он сглатывает, а Керли издает стон, когда кончает.       Джимми чувствует себя великолепно, когда смотрит на то, как сперма другого мужчины пачкает его ладонь. Керли кончил так же быстро, как и он.       Керли хромает, когда они уходят; он хромает и на следующий день, когда они получают новую работу.       – Извини, – говорит Джимми, стоя рядом с ним, когда они достают два комплекта стандартной униформы, по крайней мере до того, когда это извинение перестанет звучать уместно.       – За что? – С улыбкой отвечает Керли, но отворачивается, прежде чем Джимми успевает ответить.       Керли идеален, Джимми знает это уже очень давно, но это также значит, что и его прощение идеально.       И даже это не самый ужасный раз, бывало и хуже…       Они вместе учатся в летной школе, потому что всегда обещали друг другу, что вместе туда поступят. Детские мечты, которые они обсуждали друг с другом после уроков, были детскими не по масштабу, а из-за того, что они верили, что когда-нибудь будут на одном уровне. Джимми хотел бы назвать это соперничеством, но это было невозможно, ведь соперничество требует конкуренции, а конкуренция – равенства, а Джимми точно не ровня Керли, как и особенно талантливый мальчишка не ровня Джимми.       Несмотря на это, Керли вел себя так, будто они соперники, будто недостатки Джимми – всего лишь временные трудности, будто он наверстает упущенное в любой момент, если в него продолжат верить. Керли великодушен в этом, как и в своем притворстве, будто он все еще спит, когда Джимми впервые забирается на него на койке, засовывая пальцы в рот, чтобы провести ими по слюнявому языку, и насухо трахает его между бедер, пока не кончит. Он не знает, зачем делает это, но оргазма лучше у него никогда не было.       На следующий день Керли здоровается с ним, как ни в чем не бывало, и Джимми так стыдно, что ему приходится отказаться от приглашения на завтрак.       Конечно, ему чертовски стыдно – это его лучший друг и единственный человек, который всегда был на его стороне, несмотря ни на что, – но и этого недостаточно, чтобы помешать ему делать это снова и снова, пока он не смазывает пальцы смазкой, купленной в магазине на углу, и не вводит их в Керли, внезапно понимая, насколько глупо продолжать вести себя так, будто Керли не проснулся.       Он вжимается в него до боли в костяшках, и ему нравится думать, что то, как тот сжимается вокруг его пальцев, можно описать словом «жадность», когда он наконец притягивается к уху Керли и говорит:       – Возьми на себя хоть каплю ответственности.       Потому что несправедливо, что Керли продолжает притворяться, будто не чувствует пальцев Джимми в глубине своей мягкой задницы, в то время как Джимми собирается провести остаток своей жизни, думая об этом.       Керли реагирует отрывистым «Джимми», которое слетает с его губ, потому что он хороший парень, который не собирается игнорировать его просьбу. И Джимми жалеет, что бросил ему вызов, потому что хотел бы, чтобы он продолжил притворяться, что ничего не происходит, потому что теперь они словно равны – но только им никогда не быть на одном уровне. И он снова чувствует себя униженным и проигравшим.       Он кладет скользкую от лубриканта руку на чужой рот, когда входит в него. Само осознание того, что он сейчас делает, почти так же приятно, как и физическое ощущение «погружения» в Керли. Он входит в него словно в горячую ванну, в которой не был прежде.       – Керли… – Он ненавидит то, как произносит сейчас это имя, потому что это должно было звучать как свидетельство его доминирования, но слоги кажутся такими слабыми, слетая с его губ. Жалкое всхлипывание, когда он кончает всего через несколько толчков, и приглушенное дыхание Керли эхом разносится по маленькой комнате.       Еще одно «доброе утро» на следующий день. Еще один отказ от предложения позавтракать, пока Джимми дрочит, вспоминая вчерашнюю ночь.       В их комнате пахнет спермой и сексом. Но это нормально – здесь не бывает никого кроме него и Керли.       Керли, который никогда не сопротивляется, не просит заняться этим в другой комнате, не делает ничего, кроме как позволяет Джимми творить с ним все, что тот пожелает, на постоянной основе. Они никогда не говорят об этом, даже во время самого процесса.       И это лучшее чувство, что он когда-либо испытывал. Керли по-прежнему отлично учится, быстро продвигаясь к успеху, знакомится с компаниями и полезными людьми, чтобы заиметь еще больше возможностей, пока Джимми барахтается в своей бездарности. Раньше в академии оценивали студентов по колоколообразной кривой, отчисляя в конце года десять процентов худших. Джимми считает, что это куда гуманнее, чем заставлять их платить за обучение, зная, что у них все равно нет реальных перспектив трудоустройства. Но для него отчисление – не выход. Он не может так поступить с Керли.       Он ничтожество – родился им и никогда не станет чем-то большим. Он прижимается носом к изгибу плеча Керли. Запах успеха, возможность быть внутри – заставляет его чувствовать себя лучше.       И теперь он практически живет в Керли, в этом нет никаких сомнений. Либо Керли так ужасно слаб, что не может дать ему отпор, либо сливки общества настолько развратны, что позволяют ему осквернять себя ночь за ночью. Его устраивает любой из вариантов, хотя он чувствует себя так, словно отрезал ему крылья, обрек на жизнь на земле. На Земле хватит работы для них обоих. Он мог бы видеться с ним каждый день, вечно. Ни одному из них нет нужды уходить.       До выпускного месяц. Джимми не может дождаться. Он ненавидит здешних людей, но себя в этом месте ненавидит еще больше. Больше всего он ненавидит и любит Керли.       – Я уйду до выпускного, – говорил Керли, глядя на тарелку за салатом, будто это было что-то обыденное, а не блядский удар под дых.       Джимми корчит губы в полуулыбке, будто это шутка, будто это пустяк.       – Что?       – Мне предложили работу. – Керли говорит об этом без тени шутливости, так, что портит настроение, вынуждая принимать эту информацию серьезно. – Я уезжаю в понедельник. Мне разрешили досрочно окончить учебу, так что я не вернусь.       В голове у Джимми будто что-то щелкает.       – Ого, – говорит он, балансируя между настоящим восхищением и сарказмом. Он отрезает кусок мяса со своей тарелки, кладет его в рот, жует и проглатывает, прежде чем продолжить. – Круто, наверное.       – Ты, – Керли делает паузу, и Джимми начинает раздражаться от этой театральности, – важен для меня. Ты же знаешь это? Как только я устроюсь туда, я смогу тебе помочь. Я хочу, чтобы мы работали вместе.       Джимми смотрит на него поверх двух тарелок и огромного общего обеденного стола и впервые понимает истинную степень осознания Керли различий между ними. Он всегда думал, что Керли намеренно закрывает глаза на недостатки Джимми. Но взгляд Джимми был слишком оптимистичен – Керли знал, что единственный способ, который бы позволил работать им вместе, не имел ничего общего с личными заслугами Джимми. Только теперь Джимми понимает, что Керли знал это все время.       В ту ночь он заставляет Керли взять хуй в рот, не обращая внимания на то, что у него не хватает воздуха и спазмирует горло, пока его не вырвет – зеленью, желчью и чем-то еще, что он съел в тот день – на пол их комнаты.       – Прости, – выдыхает Керли, и Джимми понимает, что впервые за все это время он сказал что-то кроме его имени. – Мне жаль.       То, что говорит Керли, заставляет его ответить:       – Нет. Тебе не жаль.       Они трахаются без лишней нежности, забравшись на верхнюю койку, которую Керли уступил ему в первый день – просто секс ради секса. Он слышит, что Керли начинает себе дрочить. Ему в голову даже не приходила мысль, что тот тоже может возбудиться по время процесса, но теперь видит толстый член, который (он не может не признать этого) больше его собственного. Осознания этого достаточно, чтобы не дать ему кончить, заставить оставаться нетронутым, пока Джимми насилует его, грубо раздвигая руками его ноги. Он плюет в его лицо, и ловкий язык Керли слизывает слюну.       Джимми хочет, чтобы каждый гребаный человек, предложивший Керли работу, возможность выбраться отсюда, зашел к ним сейчас, чтобы увидеть Керли не таким, какой он есть обычно – совершенным и идеальным, – а таким, какой он есть сейчас – слабый, слабый, ужасно слабый.       – Керли, Керли, – рычит он, уткнувшись в лицо напротив, безжалостно вдалбливаясь в него бедрами.       Говорит ли он ему в тот день «не бросай меня»? Наверное, только в мыслях. Но уверен он в этом не был и ни за что бы не заставил себя спросить это.       – Джим, – и голос Керли звучит так…       Не нежно, не испуганно, а как что-то среднее. И это что-то звенит у него в ушах, в пространстве вокруг него, как пуля, уничтожающая все на своем пути, лопающая барабанные перепонки.       Джимми разрывается между нежностью и безумием, не понимает, что так тянет в его животе, что овладевает им, когда он шепчет:       – Как ты мог позволить мне сделать с тобой это? – И кончает в него, понимая, что это был последний раз, когда Керли возвышался над всем этим, как он делал всегда, что все будут праздновать выпускной, и никто не узнает, что Джимми был с ним в его первый, в последний раз, и во все разы между ними.       – Пожалуйста, пожалуйста, – хнычет Керли. Джимми понимает, что никогда в жизни не слышал, чтобы тот о чем-то его просил. В нем не остается сил сопротивляться, когда он наклоняется к члену Керли и доводит его до оргазма. Сперма на языке ощущается чем-то живым, похожим на животворящую силу. Он сглатывает её, будто это как-то сможет ему помочь.       Он думал, что летная академия была самым худшим временем, пиком всепрощения Керли. Но, оглядываясь назад, он понимает, что тогда все было не так уж плохо.       Может, было хуже, когда они снова встретились?       – Привет, – сказал Керли, поджидавший его на заднем дворе после смены, будто Джимми не отнял у него молодость, не поволок его за собой в череду неудач и пустоту. Будто Джимми не зажимал ему рот рукой, не вдалбливал член в задницу, не заставлял его делать это снова и снова кучу раз. Ему казалось, что с тех пор прошла целая вечность, но на самом деле прошло не больше лет, чем они провели в академии.       – И тебе не хворать, – Джимми тоже может играть в игру «я делаю вид, что ничего не было». Ждать, пока другой заговорит об этом, и так и остаться в тишине.       Керли ведет его в заведение высшего класса, которое, как он наверняка знает, Джимми не по карману.       – Мой второй пилот уходит на пенсию, - ухмыляется он Джимми, словно не считает его никчемным. – Я сказал им, что у меня есть хороший кандидат, и они хотят провести с тобой собеседование.       – Да ну, – отвечает Джимми, но он не может звучать так же непринужденно, как Керли, поэтому слова наоборот кажутся неестественными, а не расслабленными и беззаботными, как у другого. – Я едва академию закончил. Они ни за что не возьмут меня.       Керли хлопает его по плечу, как будто они сообщники.       – Они реально впечатлены! Я дал тебе отличную рекомендацию. Я же говорил, что хочу, чтобы мы работали вместе. – Даже после нескольких рюмок, даже с пьяным румянцем на лице, ему удается выглядеть искренним, будто он хотел сказать это целую вечность.       Джимми знает, что поступает как сволочь, когда спрашивает:       – Как сильно ты хочешь, чтобы мы работали вместе? – Он заставляет свой рот искривиться в ухмылке, но тот все равно остается в прежнем положении.       Прошло много лет – морщины, появившиеся в уголках глаз и на лбу Керли, поначалу не давали ему покоя, – но ощущения остались прежними, когда он входит в него в переулке за тем элитным рестораном. Керли, конечно, умоляет его не делать этого, не здесь, где кто-то может увидеть, как его безупречный образ рассыпается по частям из-за грязной ебли, но когда Джимми вставляет ему, он чувствует, что тот практически втягивает его в себя. Он никогда не занимался сексом с Керли так открыто, поэтому удивляется тому, как легко другой позволяет унижать себя, лишь бы удовлетворить его низменные потребности.       – Ты трахался с кем-то еще за это время? – Спрашивает он, потому что обязан знать.       Керли мотает головой, и когда Джимми прислоняется к нему, то видит, как его член, прижатый к кирпичной стене, истекает предэякулятом. Блять.       – Хорошо. – Он дрочит Керли только ради того, чтобы не кончить раньше него. В итоге они кончают одновременно. Он собирает сперму с члена Керли и прижимает их к его рту, и это напоминает ему о том, как они в юности делились сигаретами, протягивая друг другу фильтр, чтобы другой мог зажать его губами. Может быть, именно это воспоминание заставляет его спросить:       – Ты действительно хочешь, чтобы я присоединился?       Голос Керли такой хриплый и сексуальный, что Джимми кажется, что он мог бы дрочить на него вечность, когда он отвечает «да».       И Керли снова прощает его, хотя это именно он предложил ему работу, о которой Джимми и мечтать не мог, и единственной благодарностью, которую он получил взамен, было то, что Джимми его изнасиловал. Раньше Джимми никогда не думал об этом в таком ключе, но ведь так оно и было на самом деле, это та реальность, которая четко отпечаталась в его сознании.       Керли был само совершенство, и его всепрощение было абсолютным.       Пока Керли дает ему шанс, Джимми пользуется им, рейс за рейсом. Он использует его тело – отчасти потому, что может, а отчасти потому, что это Керли. Если бы Керли родился женщиной, он мог бы зачать от него ребенка, обзавестись домом и заботиться о семье, как и обещал Пони Экспресс – все это было бы вполне досягаемо. Он дергает Керли за волосы, мягкие, как у девушки, смотрит на его жеманно длинные ресницы и представляет это. В ту ночь Керли прикрывает рот рукой и вскрикивает, пока Джимми кончает в него снова и снова, как будто может делать это все то время, пока у него есть шанс. Это тупая идея – он никогда не хотел бы, чтобы у него была такая жизнь, и никогда не хотел бы, чтобы в ней появился ребенок, но, черт подери, как же у него от этой мысли встает.       Они проводят последнюю ночь пятимесячного путешествия, доставляя какую-то хрень, которая Джимми совсем не волнует. Прошло уже слишком много времени, пока он просто стонал, поэтому он начал бормотать Керли на ухо что-то о создании их общего домашнего очага – просто какой-то бред, который ничего не значит, который он хочет сказать, чтобы кончить.       Ему просто нравится давать обещания, потому что говоря всякую чушь о семье и доме он чувствует себя мужчиной. Он знает, что у них никогда не будет этого. Это просто грязные разговоры. А Керли так возбужден, что с него буквально течет, дрочка его члена такая влажная, словно ему только что отсосали.       Керли кончает первым с таким громким криком, что кажется, будто его слышит вся команда. Часть Джимми надеется, что так и есть, что они слышат, каким на самом деле является их бесстрашный лидер, но другая часть надеется, что звукоизоляция капитанской каюты достаточно хороша, чтобы только он мог слышать такого Керли.       В следующий раз они отправляются в рейс, который должен продлиться почти год. В последнюю минуту к ним добавляют какого-то богатенького парня, и Джимми видит, что Керли обеспокоен этим – как минимум потому, что криокапсул не хватит, если что-то случится. Джимми же недоволен этим по другой причине – что-то в том, что этот парень родился с серебряной ложкой во рту, а на стажировку попал только ради опыта, его раздражает.       Он зажимает Керли в коридоре между кабиной пилота и складом, мнется сзади него, вылизывая участок кожи между воротником и линией роста волос. Керли отрастил волосы и не стал их стричь, пока они отдыхали между заданиями. Сейчас он зарывается лицом в эти локоны и прижимается пахом к его заднице.       Он пытается затащить Керли к себе в постель, и впервые на его памяти тот прямо отвечает отказом.       – Разве это не слишком долго продолжается? – спрашивает Керли, и Джимми кажется, что он находится в другой реальности, где его ладонь не лежит на каменном члене блондина. – В плане, это уже не совсем то, чего ты хочешь на самом деле, верно?       Кровь застывает в венах, а улыбка на лице. Керли молчит, давая ему время на то, чтобы взять себя в руки.       Он такой ебуче тупой, ничтожный, он на дне канавы, тонет в сточных водах и чьей-то блевотине.       Как он может на это отреагировать? Что ему нужно ответить?       – Наверное.       Он должен сохранять спокойствие. Такт.       – Ты закончил?       У Джимми по-прежнему стоит, ему нужно еще несколько секунд, чтобы расстегнуть выданную Пони Экспрессом форму и прижаться к нему всем телом, как раньше.       – Да, я думаю, все, – Керли улыбается ему, как старому другу, с которым он выпивает за компанию, будто Джимми все еще не трется о него. – Наверное, нам обоим пора начать что-то серьезное, да? – В его словах слышится нерешительность, как будто он думает, что ему пора остановиться на этом, замолчать. – К тому же, ты знаешь, как это будет выглядеть, если об этом узнает отдел кадров, ведь ты член команды и все такое.       Он не дает ему закончить их отношения той ночью, потому что для это слишком – думать о том, чтобы остановится прямо сейчас, когда перед ним стройная фигура парня, который, как он знает, никогда не откажет ему до такой степени, которую он бы не сумел преодолеть. Он зажимает рот Керли рукой, как в летной академии, чтобы никто не услышал его хриплые вздохи и жалкие стоны, и доводит его до оргазма прямо в коридоре, не дойдя до спальни. Керли создан для этого, его влажное нутро идеально, как и все остальное в нем.       – Керли, – на выдохе произносит его имя, уткнувшись в шею другого и пытаясь убедить себя, что влага в собственных глазах – это всего лишь пот. Ноги Керли дрожат, как у олененка, костяшки пальцев Джимми мокрые от слез, когда он отрывает руку от рта и проводит пальцами по этим желанным кудрям, изображая поглаживание. – Керли, прости меня, – больше похоже на беззвучный выдох, чем слова, произнесенные ему на ухо, когда он опускает голову до тех пор, пока не упирается лбом в чужое плечо. Джимми обнимает Керли за талию и держит его, пока тот не прекращает дрожать. Тогда он в последний раз ощутил тяжесть чужого тела, безупречного и полноценного, прижатого к его собственному.       Керли не должен был разрушить то, что у них было. Джимми не должен был позволить ему это сделать.       Это все испортило, направило их на путь взаимного уничтожения. Они всегда должны были быть вместе, только вместе. Но Керли предал его, точно так же, как он предал Керли, но Керли сделал это первым, даже хуже – поставил его на один уровень с остальными членами экипажа, как будто им двоим никогда не было пятнадцати, и они тайком не таскали пиво после уроков, никогда восемнадцати, когда они готовились к вступительным экзаменам в летную академию, никогда девятнадцати, когда они впервые взлетели вместе, и двадцати, двадцати одного, двадцати двух. И каждого гребаного года с тех пор, и всего, что у них было, что они делали и делили вместе, и он не провел свою юность, разыскивая Керли за каждой закрытой дверью и за каждым углом, только для того, чтобы в конце концов стать нарушителем кадрового законодательства, столкнувшись с капитаном из-за какой-то гребаной ошибки, как будто они не были вдвоем против всего мира, как будто они никогда не были только вдвоем.       Джимми наклоняется, кошмарная реальность чужих ран становится все более заметной с каждым сантиметром, пока его рот не оказывается возле того места, где раньше было ухо Керли. Немигающий глаз по-прежнему таращится на него.       – Я знаю, ты прощаешь меня, – шепчет он. – Но я тебя нет.