Собирая осколки

Он снова проснулся от пронзительного крика брата. Который уже день подряд? Это... выводило из себя. Мягко говоря. Заставляло мечтать стать глухим или слепым, чтобы никогда не видеть и не слышать этого кошмара. Низ живота свело от рвотного позыва, когда он услышал еще более громкий крик. Время только шесть утра. Брату только пять. Сколько это уже продолжалось? Когда Старатель начал эти жестокие тренировки?Почему он бросил его? Глухой удар. Он отозвался в воздухе, разрывая обманчиво-спокойную тишину. Всхлип, полный отчаяния, напомнил о том, что происходит. Снова удар — на этот раз сильнее. В груди застопорился воздух. Пришлось напомнить себе о том, что надо дышать. Крик, наполненный страхом и безысходностью, пронзил пространство. У него участился пульс, голова начала гудеть. Мысли путались, словно в густом тумане. Снова всхлипы. Запахло горелым - резкий, удушающий аромат проникал в ноздри. Видимо, им снова придется менять полы и обои. Если Тойе стало плохо только от услышанного, какого же было Шото, который являлся источником половины звуков… Тойя медленно поднялся с кровати, его тело ощущалось тяжелым и уставшим, хотя день только начался. С трудом он оторвал взгляд от потолка, на котором, казалось, застыли тени его навязчивых мыслей. Он медленно направился в ванну, не стараясь шагать тихо – скрип пола все равно заглушали крики и прочее. Холодная вода стекала по запястьям, помогая немного прийти в себя. Он не мог показывать слабость своей семье, только не им. Тойя засунул голову под ледяную струю, но это тоже слабо помогало. После рождения Шото и ухода матери вообще мало что помогало. Он медленно направился на кухню, не вытираясь, лишь слегка встряхнув мокрой головой. Капли воды стекали по тыльной стороне шеи, заставляя немного поежиться. Мысли в его голове не давали покоя. Когда это закончится? – Тойя, доброе утро! Сестричка Фуюми. Доброе утро? Серьезно? Его сейчас стошнит. Он прижал руки к вискам, словно это могло остановить его боль, которая с каждой секундой становилась все сильнее. Несмотря на солнце за окном, в доме было темно. На стене раздражающе шли часы, будто насмехаясь над ним. Над всеми ними. Тик-так. – Тойя, привет. – Привет, Нацу. На завтрак яичница с беконом и овощи. Ничего нового. Ничего. Вкус яиц и мяса почти не чувствовался, только металл. А, кажется, он просто прикусил язык. Тик-так. Крики и удары прекратились, остался только тихий плач, оглушающий всех присутствующих. Послышались тяжелые шаги по направлению к кухне, скрип полов, не скрываемый теперь иными звуками. Сестренка напряглась, братик нахмурился и сжал палочки. Всё вокруг словно замерло, но шаги становились всё ближе. Воздух потяжелел во всех смыслах и стал давить. Завтрак прекратился в немую сцену, где каждый боялся пошевелиться. Игнорируя эту атмосферу, все так же шли часы. Тик-так. Старатель зашел на кухню. Стало еще жарче, воздух будто горел. Нацу поежился, как от холода. Скорее, внутреннего холода, пробирающего до костей, появившегося сразу после того, как зашел отец. Лицо отца было каменным, взгляд – нечитаем. Нацу снова поежился, в попытках успокоить нервы. Но тень отца словно накрыла их всех, не давая даже спокойно вдохнуть. Тойя смотрел ему прямо в глаза и вскоре заговорил. – Папа, ты посмотришь на мои успехи сегодня? Может, ему повезет. Может, он найдет время и на него. Может- Тик-так. – Тойя, я сказал тебе оставить это. Прекрати, – голос звучал строго, нарушая затянувшуюся тишину, а после он продолжил, обращаясь уже ко всем детям – Чтобы я никого не видел рядом с Шото, вы поняли меня? Нацу вздрогнул и еще сильнее нахмурился, как будто он мог ожидать чего-то другого. Сестренка Фуюми отвернулась, ее плечи еще сильнее сжались, в глазах появилась привычная грусть. Энджи молча взял бутылку с водой и ушел, оставив после себя лишь кучу давления и желания скрыться. В этом тоже ничего нового. Часы продолжали смеяться над их безысходностью. Они снова слышали громкие всхлипы и просьбы прекратить. Тик-так. Тойя усмехнулся, хотя в глубине души готов был реветь. Почему..? В какой момент все стало так? Где он ошибся? Хотелось кричать, драть волосы на голове, сжечь тут все дотла. Но он понимал, что таким образом точно не поможет ни себе, ни Шото. «Надо отвлечься», — пронеслось в голове. Нацу стиснул зубы, пытаясь сдержать нарастающее бешенство, которое, казалось, распирало его изнутри. Время тянулось медленно, и каждый тик часов резал слух, как нож по коже. Видимо, так казалось не только ему, потому что после очередного тика – или после крика Шо? – Нацу резко поднялся и с силой ударил кулаком коробочку. Старое дерево треснуло. Тик-… Часы замолкли. В комнате повисла гнетущая тишина. Из звуков осталось только тяжелое дыхание Нацу, бешеное сердцебиение Тойи и всхлипы, прерывающиеся резкими ударами. Они застряли в этом кошмаре, из которого не было выхода. Доброе утро, да? Нацу глубоко вдохнул и выдохнул. Он отряхнул руки, извинился перед сестрой за сломанные часы и залез в ящик тумбы. Он принялся копаться в вещах, которыми они часто пользовались. Вскоре он что-то вытащил и закрыл ящик с небольшим хлопком. Перед глазами Тойи на стол упал полупустой блистер с таблетками. Оу. Значит, Нацу заметил… Внутри неприятно закололо. Он не хотел, чтобы его брат видел его слабость, его боль. Как он понял..? – Ты снова тянешь свои волосы. – Прости. – Не извиняйся за такое. – Угу. Тойя выпил одну таблетку обезболивающего, чувствуя, как ее горечь смешивается с неким облегчением. Нацу слишком хорошо его знал, да и постоянная головная боль, к сожалению, стала неотъемлемой частью их жизней. Тойя отвел взгляд, стараясь скрыть свою уязвимость. – Я уйду, поиграйте сегодня без меня. – Братик, куда ты постоянно сбегаешь? Пожалуйста, не истощай свое тело тренировками, тебе же больно… Проигнорировав сестру, Тойя ушел с кухни, оставив недоеденный завтрак. Внутри него нарастало желание вырваться из этого душного пространства, где каждый звук напоминал о том, что происходит в их жизнях. Ему нужно отвлечься. Он займется кое-чем другим. Нацу в последнее время стал слишком скучным, игнорируя его жалобы, а женщины в этом доме бесполезны и ни на что не способны. Может, мама могла бы что-то сделать. Но с ее «ухода» прошло несколько дней, и не похоже, что она скоро вернется. Тойя остановился на мгновение, раздумывая о том, что ему стоило бы остаться и поддержать брата с сестрой. Но у него были иные планы. Он и так слишком долго оставался дома. Он переоделся в более свободную одежду, сбросив с себя тяжесть домашней рутины, стащил с кухни немного еды и выбежал за дверь. Благо, он был быстрым, и никому еще не удавалось проследить за ним. Эти встречи были его маленьким секретом. Лес на пике Секото встретил его светлой опушкой и пением птиц. Он знал каждый поворот тропы, каждую поляну, где можно было укрыться от мира, но его интересовала лишь одна из них. Никаких криков и страхов. Тут спокойно. Солнечные лучи приятно грели кожу, трава щекотала голые пятки, ветер ласково играл с его волосами. Запах деревьев успокаивал. Здесь, среди зелени и шороха листвы, он был свободен. – Птенчик! Кусты рядом с большим величественным дубом зашуршали, и показалась светлая макушка. – Тойя? – Конечно, кто еще может к тебе прибежать? Искренний смех раздался в воздухе, наполняя пространство легкостью и радостью. Если отец не дает ему шанса стать полноценным героем, то он может спасти хотя бы его. Ребенок, убедившись в том, что это действительно Тойя, выбежал из кустов и накинулся на него с объятьями. Ноги подкосились, и дети с радостными визгами и смехом упали на траву, приминая ее своими ворочающимися телами. – Я скучал. – Да, я тоже. Яркие красные крылья широко раскрылись под прикосновением старшего. Они были прекрасны, как и всегда, яркие, притягивающие взгляд. Он прекрасен, как и всегда. Только… – Тойя, я же просил не трогать их! – несмотря на возмущение, Таками не пытался уйти от прикосновения, а наоборот, еще больше подставлялся под широкие ласковые ладони. Ему не хватало этой нежности. И Тойя об этом знал. – Эй, Птенчик. Что с тобой? К сожалению, старший Тодороки привык к побитому виду друга. Но сегодня он выглядел еще хуже. Его кожа, словно мел, была еще бледнее, чем обычно. Худощавое тело казалось слишком хрупким, кости слишком сильно выпирали. Травмы, постоянно покрывающие его тело, были серьезнее, и их количество тоже увеличилось. Синяки, порезы, ожоги… Все это заставило сердце сжаться. Они не виделись всего четыре дня, такое происходит не впервые, но тут всего было слишком много. Не так, как раньше. Значит, что-то точно случилось, не могло не. Жизнь научила Тойю быть внимательным к мелочам, поэтому он старался обращать внимание на все. От его взгляда не ушло то, как друг поднялся с земли и отошел. Не просто отошел, скорее, отстранился, словно выстраивая между ними высокую стену. Пальцы нервно теребили футболку, которая была намного больше, чем сам ребенок, крылья снова сжались, их стало почти не видно за спиной. Весь он выглядел так, будто ему что-то угрожало, могло причинить боль. Но не мог же он бояться Тойю, да..? Внутри все сжалось от тревоги, когда он заметил, как дрожат плечи друга. Он физически стал ощущать повисшее в воздухе напряжение. Подул мерзкий холодный ветер, заставив его вздрогнуть. Замолчали птицы. – Тойя, я... Стал известен мой вторичный пол. Он не понравился моим родителям. И я боюсь, что он не понравится тебе. Неприятно зашуршала листва дуба, нагнетая атмосферу еще больше. Тойя выдохнул и сжал руки в кулаки, чувствуя, как гнев и беспокойство заполняют грудь. Как можно доводить ребенка до такого состояния только из-за вторичного пола... Хотя, он знал, что его отец вел бы себя так же – безжалостно и жестоко, будто от этого зависела вся жизнь. Ему повезло оказаться альфой, что спасало его от избиений, на Нацу и Фуюми отец никогда не обращал внимания, словно их не существует, а Шото был еще слишком маленьким для проявления вторичного пола. Единственной омегой, на которую отец обращал внимание, была мать, и Тойя мог только посочувствовать ей в этом: постоянные побои и крики навсегда запомнятся ему. Все это отлично показало ему отношение отца к таким. Мысли о родителях друга и своем отце вновь вернули его в тот дом, воспоминаний становилось слишком много, его гнев разгорался, он хотел выплеснуть все эти эмоции и- Ветер снова зашелестел в листве. Тойя открыл глаза и одернул себя. Он медленно вдохнул: свежий воздух, с примесью запаха гари, наполнил легкие. Его кулаки немного задымились из-за чрезмерного количества негативных эмоций, и Кейго, испугавшись такой реакции и, очевидно, восприняв ее не так, сделал еще пару шагов назад. О нет, теперь точно он его напугал. Он должен быть его защитой, опорой, а не страхом. Тойя медленно разжал руки и немного приподнял их, будто сдаваясь. Он сделал еще пару глубоких вдохов, беря себя в руки. Не факт, что Кейго омега, зная его родителей, они могли рассердиться от самого факта проявления вторичного пола, хотя, на самом деле, это не особо имело значение. Из-за ветра трава качалась и ласково щекотала ноги. Это помогало вернуться из воспоминаний в настоящее. – Птенчик, послушай, мне плевать на это. Кем бы ты ни был, я буду с тобой. Иди сюда, м? Он сел на траву и раскинул руки в стороны, приглашая к себе. Не давить. Не наседать. Птенчик пугливый, ему тяжело довериться, особенно, после всего пережитого. Доверие – очень хрупкая вещь, и Тойя тоже это прекрасно понимал. Но это ничего, он справится, он очень терпеливый. Солнышко осветило лицо Птенчика, который спрятался в тени дуба, и Тойя заметил блеск на его щеках. Его Птенчик…плакал. Нет-нет-нет. Он совсем не хотел такого. – Птен- Он не успел договорить. Как только Тойя в беспокойстве начал подниматься, на него набросился младший. Он плакал. Рыдал. Его маленькое тело дрожало, словно листва под порывами ветра. Он крепко обнимал Тойю руками, цеплялся за спину очаровательными коготками, случайно царапая кожу – но Тойя не обращал на это внимания, плевать на эту незначительную боль. Кейго обвил их обоих крыльями, будто пытаясь укрыть от всего мира, спрятаться. Слезы продолжали течь по его щекам, дыхание сильно участилось. Все, на что у Тойи хватило сил – приобнять его одной рукой, опираясь на вторую, чтобы не упасть и не повредить случайно крылья. Он ласково теребил волосы младшего на затылке, не решаясь ничего сказать. Фантомный страх совершения ошибки сковал все его тело. – Я омега, Тойя. Тойя сделал все, чтобы не вздрогнуть. На самом деле, такая мысль уже успела побежать в его голове, поэтому он не мог сказать, что это ошарашило его, но, несмотря на это, он не был полностью готов. Внутри смешалось удивление и нежность – от этого знания его отношение к Птенчику никак не поменялось. Он медленно поднял руку, словно все еще боялся спугнуть дрожащий комочек, и начал гладить Таками у основания крыльев – это всегда его успокаивало. Кейго слегка наклонил голову, позволяя Тойе продолжать, мир вокруг них словно замер. Шумный ветер утих, из звуков осталась только тихая трель птиц вдалеке. Тойя чувствовал, как напряжение покидает его тело, а сердце наполняется теплом. Птенчик тоже расслаблялся в его руках, всхлипы стали тише, дрожь ушла. Тойя медленно зашептал, стараясь не нарушить эту атмосферу и продолжая гладить Кейго. – Тш-ш, Птенчик, все в порядке. Все хорошо. Видишь, я все еще тут. Я с тобой. Все будет хорошо, я буду рядом. Всегда буду. – Обещаешь? – Обещаю.

***

Тойя мертв. Кейго не верил. Каждый день он вновь и вновь сбегал в лес на пике – или, скорее, то, что от него осталось – несмотря на многочисленные побои и запреты. Он не мог позволить себе перестать. А вдруг, он придет, вдруг, он жив? Но Тойя не приходил. В тот день зимние ветра завывали, а воздух был сухим. Начался пожар. Он слышал пронзительный крик, пробирающий до мурашек. Когда он вышел, все горело. Горячее пламя заполонило всю верхушку Секото и распространялось с каждой секундой. Воздух вокруг был пропитан углекислым газом, было тяжело дышать, просто находясь у подножья. Если Тойя был там- «Не приходи завтра, пожалуйста. Я собираюсь показать отцу, на что я способен!» И все. Это было последнее, что Таками услышал от своего друга. Кейго не уверен, планировался ли такой исход изначально, или же что-то пошло не по плану. Тойя не мог предать его, он не стал бы… да? Таками не знает. Он не хочет думать об этом, от одной только мысли сердце сжимается, а желудок сводит от рвотных позывов. Он тихо плакал всю ночь, после того, как был пойман матерью на улице. Он мог бы помочь тому, кто кричал, он должен был помочь, особенно, если это был Тойя. Мать не пускала его наружу. Отец истерил. Его заперли в чулане без окон, чтобы он не привлек внимания сбежавшихся на пожар людей, героев и полиции. Таками не знает, сколько прошло времени, прежде чем его выпустили, но от пожара остался только обгорелый кусок склона. Он при первой же возможности сбежал из дома. Он должен проверить, должен убедиться. Кейго оббегал все. Все Секото, начиная с целого подножья, заканчивая остатками пика. От старого любимого дуба остался лишь обгоревший пень. Вместо приятной зеленой травы всюду был черный пепел. От его друга ни осталось ничего. Он ушел сразу, как только услышал шаги. Это, наверное, были родственники Тойи или кто-то из героев или полиции. Как бы то ни было, Кейго не хотел видеть никого из них, это могло принести еще больше проблем его семье. Дома, к сожалению, не менялось ничего. За исключением того, что теперь он постоянно, каждый божий день, сбегал на пик не для того, чтобы избежать гнева отца и отвлечься, а ради поисков Тойи. Он не хотел терять надежду. Это продолжалось вплоть до одного дня. В очередной раз вернувшись с пепелища, он постарался тихо пробраться в комнату, чтобы не получить нагоняй от отца. Но, как оказалось, это было ни к чему. – Его… арестовали. Мать выглядела разбито. Пусто. Еще хуже, чем обычно. Ее глаза были затуманены, лицо бледное, как лист бумаги. Она все продолжала что-то бормотать, сидя на коленях, словно сама не до конца осознавала произошедшее. У Кейго в голове проносилось множество мыслей. «Что с ними будет теперь?» – спрашивал сам себя Кейго, спрашивала вслух его мать. Она решилась на путь, под влиянием страха и ответственности – побег. Кейго был готов к такому. Спустя пару дней, стоя рядом с матерью в каком-то здании – Таками не особо задумывался о том, где они – он пытался поступить правильно. Пытался убедить свою мать в том, что они должны найти выход, что жить так у них не получится, долго они на улице не протянут. – Зачем тебе вообще эти крылья? Таками вздрогнул. Нежный радостный голос пронесся в его голове, оживляя счастливое воспоминание. «Вау, твои крылья потрясающие! Ты же можешь летать, верно? Это очень круто!» Нет-нет, нельзя думать о нем сейчас. Это усугубит ситуацию, ему станет хуже. Он должен взять себя в руки и помочь матери. Если не он, то кто? Люди, одетые в деловые костюмы, напрягали его. Они подошли к ним спустя какое-то время. Казалось, что прошла еще неделя, но это был все тот же день. Странно, как все замедляется в такие моменты. Люди, вроде как, хотели помочь, поэтому Таками поверил. Если они спасут его мать, избавят ее от постоянного страха, он пойдет на все. Было страшно. Эти взрослые пугали. Они стояли над ним, отбрасывая на него мрачную тень, от которой хотелось спрятаться. Их голоса звучали фанатично, безумно. Улыбка была больше похожа на оскал, прикосновения небрежны. Все они выглядели фальшиво. – Он просто обязан стать идеальным героем. Кейго забрали, мать отпустили. Ей обещали помощь и свободу, а значит, он должен остаться с ними. Он смог помочь своей матери, смог спасти ее, да? Ему объяснили, что для маминого благополучия ему всего лишь нужно быть послушным. Казалось бы, ничего сложного, и Таками, естественно, согласился. Не мог не. Хотя позже он понял, что от выбора там тоже была только иллюзия. Детское наивное восхищение героем, спасшим его, придавало мотивации стараться и стать еще лучше, смириться с теперешней жизнью. Стать идеальным, как говорили все эти люди. Звучало все хорошо, красиво, воодушевляюще. Это оказалось сложно. Тяжело. Больно. Казалось, Комиссию не устраивало в нем все. – Боже, состригите ему эти противные когти! Он должен быть идеальным. «Твои коготки? О, я думаю, что они интересные! Они же могут помочь тебе при охоте или что-то вроде того!» Строительные клещи в руках одного из сотрудников, следивших за ним, сильно напугали его. Они же не собираются..? Ужас сковал все тело ребенка, Кейго попытался убежать, но его быстро схватили еще двое мужчин. Обычные ножницы не справлялись с его когтями, но он не думал, что дойдет до такого. Работник подходил все ближе, послышался первый крик. Спустя какое-то время он очнулся на полу, все его руки болели, пальцы были покрыты кровью, на многих из них было срезано слишком много. Горячие слезы потекли по щекам, он медленно поднялся на дрожащие ноги и пошел в сторону ванны, чтобы смыть кровь. – Птичий хвост, серьезно, блять? Вырвите эти перья, плевать как, у него не должно быть мерзких мутаций. «О, хвостик! А он тебе не мешает? Нет? Это самое главное. Я думаю, что он миленький. Ну, чего ты так смущаешься, Птенчик!» Вырывать перья всегда было больно. Это часто делал отец, во время пьяного скандала, так что Кейго думал, что он привык. Но боль от выдирания перьев со спины и с хвоста кардинально отличалась. У Таками было ощущение, будто ему втыкают в кожу тысячи иголок. Глядя на валявшиеся на полу крылышки и пух, он боялся еще сильнее. Что еще они захотят исправить в нем? – Твою мать, это еще и линяет! Скрывай это, слышишь меня?! «У тебя же скоро линька, да? Чего ты удивляешься, конечно, я запомнил! Обязательно приходи, я принесу тебе вкусненького и помогу расчесать» Линька всегда приносила кучу проблем: во время нее крылья становились неуправляемыми и он не мог просто скинуть их. Отец возмущался из-за грязи в доме, мать выгоняла его чиститься на улицу или поливала холодной водой. С его появлением стало проще, он показал, что крылья не обязательно драть, их можно расчесывать, что было эффективно и безболезненно. Комиссию, естественно, такой вариант не устраивал. Это – слабость. Ему пришлось вернуться к выдергиванию перьев частями и холодной воде, чтобы хоть как-то облегчить боль. – Хватит, блять, отвлекаться! Мне поебать на птичье зрение, ты должен уметь контролировать себя! «Нравятся блестящие штучки? Хочешь, я стащу какое-нибудь украшение сестры для тебя? Это же здорово!» Кейго не мог не отвлекаться. Блестящие предметы притягивали взгляд, и оторваться было сложно. Он был очень внимательным и замечал все, что попадало в его поле зрения. Но во время обучения это принесло некоторые проблемы. Ему ограничивали зрение специальными очками, что вызывало панику. Воздух в легких кончался, в глазах темнело, тело не двигалось. Если в такой момент он не мог ответить на вопрос учителя или выполнить поручение – его наказывали. Он старался контролировать себя, отказываться от инстинктов. Лишь бы не испытывать это на себе снова. – Ты нихера не весишь! Это может напугать людей, это странно. Молчи об этом. «Птенчик, ты такой легкий! Все-все, отпускаю. А, полые кости? Вау, это безумно удобно для полетов, да?» Полые кости были действительно полезны, и он не понимал, что не так с ними. Но Комиссия возмущалась. Если он выходил наружу, ему надевали утяжелители, что, конечно же, мешало летать, но так «никто ничего не заподозрит», если вдруг…что? Кейго не понимал, почему это является проблемой. Неужели люди не изучают биологию и всякое такое… – Шкура, ты задрал сжирать всю еду. Мне насрать на птичий метаболизм, привыкай к диетам. «Птичий метаболизм? Ох, мне жаль, что ты не можешь есть столько, сколько тебе нужно. Я буду приносить тебе больше еды!» Он думал, что на попечении у Комиссии он наконец-то сможет хорошо питаться. И он соврет, если скажет, что это не так. Ему давали поесть три раза в день, как и всем обычным людям, но он не был обычным. У него были мутации, о которых Комиссия, естественно, знала, а у нее было хорошее финансовое положение, так почему они ругали его за то, что он просит еду? Сочетать постоянные тяжелые для тела тренировки и птичий метаболизм было ужасно тяжело, его показатели ухудшались, но Комиссия, конечно же, винила только его. Хотя, может, так и есть..? Может, ему стоит откладывать еду, чтобы перекусывать потом или что-то в этом роде… – Он чудовище, я видел, как он ел сырое мясо! Не смей больше так делать! «Ты ешь мышь? О, все в порядке, если тебе вкусно, но это может быть опасно. Я принесу тебе сырое мясо завтра, что тебе больше нравится?» Он стал готовить себе сам. Возраст позволяет, а работникам надоело играть роль поваров. Это не было проблемой – он часто готовил, когда был ребенком, если в дом попадала еда. Проблемой стало то, что он просто перекусил сырой курицей. Его организм переваривает сырое мясо, оно довольно вкусное, да и не надо тратить время, что снова не так… За его готовкой теперь постоянно следили, и проверять что будет, если он снова решит ей пренебречь, он не горел желанием. – То, что сейчас зима, не дает тебе права постоянно спать! Ты обязан работать, как обычно. «Птенчик, ты чего задремал? Если ты плохо переносишь холод, можешь погреться об меня, я же буквально горячий, хах! Ну же, иди сюда» Организм в холод постоянно требовал быть в движении, чтобы не мерзнуть и не спать. Стоило ему замереть, как мороз сковывал тело, наполняя его легкостью, а глаза сами закрывались. Он думал, что это не станет проблемой из-за постоянных тренировок, но не тут то было. Герои имеют и бумажную работу, и почему-то обучение ей выпало прямо на зиму. А ведь в тот день тоже была зима. Постоянные мысли о нем не делали ситуацию лучше, скорее наоборот. Нет, он должен взять себя в руки. Мутации – это ужасно, а он должен стать идеальным героем. – Ебануться, ты что, чирикаешь? Чтобы я больше никогда не слышала этих звуков, ты герой, а не попугай. «Птицы красиво поют, да? Погоди, это был ты?! А можешь сделать так еще раз? Пожалуйста! Ох, Птенчик, это очаровательно!» Он не всегда мог контролировать свои щебетания. Это вырывалось само, как если человек вскрикнет от боли или охнет от удивления. Омерзительно, он даже такую простую вещь не может проконтролировать. За каждый лишний неправильный звук он вырывал себе перья – в качестве наказания. Он это заслужил, он должен стать лучше. – Какого хуя ты не сказал, что ты омега! Боже, не смей раскрывать это, это ужасно! «Тшш, Птенчик, все в порядке. Все хорошо. Видишь, я все еще тут. Я с тобой. Все будет хорошо, я буду рядом. Всегда буду» Это было очевидно. Омеги – позор общества. Они слабые и ни на что не способные. Да, есть герои омеги, но он не может сравнивать себя с ними. Для всех людей он станет бетой. Методы Комиссии и их воспитание было не единственным, что тревожило Кейго. Не думать о Тойе не получалось. Эти мысли и воспоминания приносили много боли, но именно они помогали ему оставаться на плаву в свое время, особенно в самом начале. Обучение в Комиссии было суровым, но оно того стоило. Он откажется от своих сущностей, будет их скрывать, он будет идеальным. Он станет таким же героем, как Старатель, который его спас. Ради такого можно и потерпеть, верно? Когда контроль над ним стал чуть меньше, он стал скрывать то, что не нравилось Комиссии в нем, или то, от чего было больно избавляться, то, что возвращалось в итоге. Как бы он ни старался, он не мог отказаться от всего. Отросший хвост под штанами – его теперь редко осматривали, так что с ним проблем не было, когти под перчатками, очки на глаза, чтоб были не так заметны его отвлекания. Большинство инстинктов Кейго просто насильно сдерживал. Это мерзко. Комиссия всегда была права на его счет. Первая течка прошла просто ужасно. Все тело болело, разум разрывался на части. Все, что он мог, это лежать в кровати, завернувшись в крылья, и рыдать. Ему было всего четырнадцать лет. Кейго был безумно рад, что его не положили под какого-нибудь альфу – это был его главный страх, и он искренне был уверен в том, что Комиссия и тут не станет церемониться, но нет. Его просто накачали подавителями, которые в дальнейшем стали его ежедневной рутиной. Чтобы никто ничего не узнал, не учуял. Что ж, так определенно лучше. Кейго смотрел на свое отражение в зеркале, и сердце его сжималось от отвращения. Птичья сторона, которую он когда-то считал частью себя, теперь вызывала лишь стыд. То, что он омега делало ситуацию еще хуже, и это он ненавидел тоже. Это было противно. Противно от самого себя. Он мерзкий. Как он вообще собирается понравиться людям, если его самого от себя тошнит? «Все в порядке», — говорил он себе, в надежде на то, что это сработает. Он должен верить в это. Он должен стать тем, кем люди будут восхищаться, тем, кто сможет спасти их в трудную минуту. Он должен стать идеальным героем. Ведь так..? Комиссия слепила из него то, что хотела. Он просто всегда должен улыбаться, всегда должен выглядеть уверенным в себе. Мир нуждается в героях, и если для того, чтобы им стать, ему придется носить маски и жертвовать собой, он не против. Все в порядке. От Кейго Таками не осталось ничего. Он стал Ястребом.