Schoethenovelle

На Веймар спускались сумерки. Гёте проводил взором последний розовый отблеск за окном и вздохнул. Пора было зажигать еще свечи: тех, что стояли на столе, не хватало, чтобы осветить и половину комнаты. На столе стояла открытая бутылка вина и бокалы, рядом стояли чернила, лежала бумага, перья — всё в привычном шиллеровском беспорядке. Гёте поморщился: у него самого в кабинете каждый листок лежал ровно, каждая стопка параллельно углу стола, и всякий, кто осмеливался нарушить эту гармонию, удостаивался его фирменного взгляда, от которого мурашки бежали по коже, а несчастный провинившийся еще несколько дней не мог прийти в себя и в кошмарах видел, как Гёте вписывает его имя в свое новое карикатурное стихотворение. Ну, по крайней мере, такова была задумка. Однако своего друга Гёте не осуждал. Он слишком ценил эти вечера, которые проводил у Шиллера дома: сердечный прием, ужин в кругу семьи, мягкая улыбка Шарлотты, детский смех; захлопывающаяся дверь кабинета, горячий чай, ближе к ночи — вино, полутьма, потрескивание камина, беседа, плавно или не очень перетекающая в бурное обсуждение, скрип пера, шелест бумаги (срочно записать, пока мысль не вылетела из головы, пока не убежала рифма, пока видишь героя как живого перед глазами), мягкое кресло, взволнованные шаги из угла в угол, горящие голубые глаза… Да, ради этого стоило почти каждый день покидать дом, стоило приучить себя вслед за другом ложиться с рассветом и вставать в обед, и если Вольфганг порой замечал в глазах Кристианы разочарование… что ж, она знала, с кем связала свою жизнь. Он любил ее. Конечно, он любил и ее, и маленького Августа, но, если раньше он мог довольствоваться одним уютом в семейной жизни (а Кристиана умело создавала этот уют), в последнее время он его стал тяготить. Чего-то не хватало, или наоборот, чего-то становилось слишком много, и Гёте доходил до крайностей: либо запирался у себя в кабинете, часами не пуская никого к себе, либо при любой возможности уходил из дома: благо, служба и так этого от него требовала. Когда Шиллер наконец переехал в Веймар, и не куда-нибудь, а в дом на соседней улице, Гёте выждал подобающее приличиям количество времени, чтобы дать семье обустроиться, а потом стал постоянным гостем в доме Шиллеров. Гёте подошел к окну. Пейзаж за ним уже стал родным, Гёте мог бы по памяти изобразить его на бумаге и не забыть ни одного сучка на деревьях. Оставалось только выучиться рисовать, но тогда бы он, пожалуй, первым делом принялся за портрет… — Прошу прощения, дорогой друг, но мальчики отказывались ложиться, пока я не расскажу им, что произошло с Одиссеем в царстве мертвых. Да, вот за его портрет. Фридрих, виновато улыбаясь, прикрыл за собой дверь и упал в кресло напротив. Свет свечи лег отблеском на его рыжие волосы, озарил светлые ресницы, и Вольфгангу захотелось протянуть руку, чтобы поправить выбившийся из-под ленты локон, будто бы невзначай мазнув рукой по щеке. Она бы тут же зажглась румянцем — но для этого они были еще недостаточно пьяны. — Вы пересказываете своим детям «Одиссею»? — Да, и это было моей ошибкой. Они каждый раз требуют от меня целого спектакля, а от их манипуляций не убежать. Приходится актёрствовать. — Неудивительно: они превосходят вас количеством. Фридрих тихо рассмеялся, и смех перешел в долгий зевок. Гёте не выдержал и зевнул следом, хотя спать еще не хотел, несмотря на позднее время. Шиллер вновь принялся извиняться: — Не подумайте, что ваше общество меня утомляет! Мне неловко и на этот раз перекладывать вину на моих детей, но сегодня мне пришлось проснуться раньше, потому что сначала они устроили драку, потом Эрнст чуть не выпал из окна, — Шиллер нервно усмехнулся и махнул рукой, — а Лотта сейчас слишком занята Каролиной, сами понимаете, она как раз учится ходить… Простите, вам едва ли интересны подробности; однако моей усталости есть лишь такое объяснение. — Всё в порядке. — Жестом Гёте прервал его извинения. — Поверьте мне, когда я вспоминаю свои детские годы, я удивляюсь, как мне удалось дожить до совершеннолетия. Потом я вспоминаю, сколько усилий приложила моя матушка, чтобы я в целости и сохранности в нужное время покинул родительский дом. — Ваша матушка проделала поистине восхитительную работу. Гёте пропустил комплимент мимо ушей, наклонился вперед и взял руку Шиллера в свои, заглядывая тому в глаза: — И у вас с Шарлоттой получится. Вы отличный отец, Шиллер, никогда не извиняйтесь за это. Тот вспыхнул и уставился на их соединенные руки. Смущение было ему к лицу. У Гёте снова промелькнула мысль о том, что они еще слишком трезвые. Он отстранился и подлил им обоим вина. Фридрих схватился за спасительный бокал, пробормотал слова благодарности и как ни в чем не бывало продолжил: — А днем я потратил добрую пару часов на то, чтобы научить их игре в шахматы. Гёте вскинул брови: — Шахматы? Не рановато ли в их возрасте? — Не в карты же, — отмахнулся Шиллер. — Сомневаюсь, что они много запомнили, кроме, разве что, того, как ходят фигуры — да и я, признаться, в игре полный дилетант, и ладно еще показать, но играть — обычно у меня попросту не хватает терпения как следует обдумать свой ход, и я играю скорее интуитивно. Однако детям было интересно, и они не отпускали меня, пока не наступило время обедать. — И что же, ваша интуиция приводит вас к победе? — Когда как, — улыбнулся Фридрих и поставил локоть на стол, еще дальше отодвигая от себя весь беспорядок. Гёте тоскливо проводил его взглядом. Сегодня работа не шла. Зато отлично продвигалась беседа — бумага же на столе оставалась едва тронутой. Фридрих ослабил шейный платок, притягивая внимание Вольфганга к своей шее — тот задался вопросом, не намеренно ли. — Хотите проверить? — Что, простите? — Гёте поднял взгляд и встряхнул головой. — Мою интуицию. Шахматы в соседней комнате. У него на щеках снова играл румянец: то ли виной был алкоголь, то ли жест с платком все-таки был не случаен, то ли Вольфганг видел то, чего нет. Он кивнул: почему бы и не сыграть парочку партий. Правда, к шахматам он не притрагивался уже несколько лет, но раньше точно мог утереть носы большинству своих знакомых, а у Шиллера, судя по всему, практика была только с детьми, старшему из которых не исполнилось и семи лет. Фридрих ушел и вернулся с шахматной доской. Пока Гёте расчищал им место на столе и аккуратно высыпал на него фигуры, он подлил им еще вина: бутылка опустела. Открыли новую. Гёте зажал в руках по фигуре и повернулся к Шиллеру. Тот задумался — видимо, сразу решил пустить в ход свою интуицию — и указал на правую руку. Гёте с ухмылкой разжал кулак: на ладони лежал черный слон. Фридрих тихо выругался, но слона взял и принялся расставлять свои фигуры. — Интуиция сразу подводит вас, мой друг, — пошутил Гёте. — Может, стоит сразу сдаться? — Ну уж нет! — подхватил шутку Шиллер. — Она еще проснется, вот увидите. Кстати, играем на желание! Вольфганг поднял бровь. — Желание? Например? — Не знаю, придумаем. Что угодно. Проведете денек с моими детьми, пока я буду на охоте: уже давно обещаю Гумбольдту, Вильгельму, составить ему компанию, а случая никак не представляется. На его губах играла улыбка, и Гёте позабавленно покачал головой на такое заманчивое предложение. — Зря вы так уверены в своей победе, мой дорогой Шиллер. Когда фигуры обоих цветов были на доске и оба сделали открывающие ходы пешками, Фридрих вдруг сказал: — А знаете, как мы развлекались в академии? — Удивите меня. — Играли в шахматы на раздевание. Рука Гёте замерла над конем. — Это вы называете развлечением? — Было весело! — бросился защищаться Фридрих, вновь очаровательно краснея. — Сказать по правде, веселья в те годы было значительно больше, чем учебы… — И это мне говорит профессор. — Бывший профессор, — поправил Шиллер. Повисла пауза. Белый конь шагнул на F3. Гёте прищурившись взглянул на оппонента. — Какие же правила были у вашего… развлечения? Шиллер смущенно пожал плечами. — Снимали один элемент одежды, когда теряли фигуру. Обычно мы играли не вдвоем, а группой людей против другой группы, ходили по очереди. В конце игры выполнял желание тот человек из проигравшей команды, на котором было меньше всего одежды. Он поспешно сделал ход пешкой, кажется, лишь в попытке скрыть свое смущение. Уже жалел, что начал рассказывать. Ход вновь перешел к Гёте, тот усмехнулся и помедлил. — Полагаю, в нашем случае один из нас проиграл бы дважды? — Необязательно, — нахмурился Шиллер. — Можно поставить мат и с меньшим количеством фигур. — Но, учитывая, что мы с вами оба дилетанты, такой исход маловероятен. — Вольфганг взял еще одну эффектную паузу, после чего съел своей пешкой неудачливую черную и многозначительно оглядел Фридриха с головы до ног, словно говоря: ну, выбирай, с чего начнешь. Тот застыл, явно пытаясь понять, верно ли истолковал значение этого взгляда. Вдруг в его глазах сверкнуло озорство, он поднял руки и, медленно развязав платок, стянул его с шеи, чуть откинув голову назад и не отрывая глаз от Вольфганга. Тот проследил за тем, как румянец пополз ниже по его шее, и почувствовал, что выигрывает здесь, возможно, пока не он. Куда делась хваленая интуиция, было неясно, но удача сегодня явно была не на стороне Фридриха. Через несколько минут он потерял еще одну пешку и слона, что заставило его избавиться от туфель. Из-за того, что Гёте теперь скорее стремился не выработать тактику, а съесть как можно больше чужих фигур, внимательность подвела и его: теперь туфель под столом было три штуки. Разговор сошел на нет, теперь играли молча и сосредоточенно, не отрывая взгляда от доски и лишь изредка протягивая руку к бокалу с вином. К поверженным фигурам присоединился черный конь, сразу же за ним — белый. Гёте решил не вносить в игру разнообразие и снял вторую туфлю, а Фридрих с самодовольным выражением лица положил на край стола ленту, которой были подвязаны его волосы: локоны красиво рассыпались по плечам. Вольфганг решил не уточнять, насколько это был честный ход, и вернулся к игре. Фридрих поверил в себя, и зря: в ловушку угодил его ферзь. Он застыл в нерешительности. — Думаю, такая важная фигура равняется вашему камзолу, дорогой мой Шиллер, — подсказал Гёте, с удовольствием наблюдая, как дрогнули его руки, когда он потянулся к пуговицам. Их он расстегивал мучительно медленно, но Гёте никуда не спешил и спокойно (или не очень) следил за движениями длинных пальцев. Камзол был повешен на спинку кресла, Шиллер остался в одной нижней рубашке. Он смущенно повел плечами, улыбнулся смелее, чем себя чувствовал, и продолжил игру. Гёте убрал с доски еще одну черную пешку и пожертвовал своей ладьей (и тоже наконец снял шейный платок), чтобы избавиться еще и от чужого слона — второго по счету. Фридриху оставалось либо окончательно перейти грань приличий, либо снять чулки. Он выбрал второе. Не слишком грациозно стянув один чулок, он потянулся к ремешку на второй ноге, но Вольфганг перехватил его за запястья и, глядя ему в глаза, хрипло произнес: — Позволь мне. Их лица оказались слишком близко; взгляд Фридриха скользнул вниз, на губы Вольфганга, и задержался там. Фридрих сглотнул и отклонился назад, так, чтобы Вольфганг мог положить его ступню к себе на колени, аккуратно расстегнуть ремешок, удерживающий чулок на месте, мягко провести пальцами по гладкой ткани вверх до колена и, неспешно стянув чулок с ноги, бросить его на пол. Разбрасываться шелковыми чулками — дорогое удовольствие, но Вольфганг был готов купить Фридриху еще хоть десять пар. Тот, все еще отчаянно краснея, по-мальчишечьи уселся в кресле с ногами. И как только смог так изогнуться, с его-то ростом? Впрочем, Гёте сейчас волновало не это. С еле сдерживаемой улыбкой на губах он проследил за тем, как Шиллер, уже даже не пытаясь использовать логику, делает абсолютно бессмысленный ход, и сдвинул своего ферзя на три клетки по диагонали. — Мат. В неверии Шиллер уставился на доску, нахмурился, перевел взгляд на Вольфганга, потом снова на фигуры. Кажется, наконец он увидел подтверждение тому, что был в пух и прах разбит, потому что смешно выпятил нижнюю губу и скрестил руки на груди, словно обиженный ребенок. А может, и спрятаться пытался: Вольфганг видел, как подрагивали его пальцы. — И каково будет ваше желание, господин фон Гёте? — преувеличенно патетически спросил он, но его голос предательски дрогнул. Упомянутый господин мягко усмехнулся. — Я хочу тебя поцеловать. Фридрих не смог выдержать зрительного контакта: ресницы затрепетали, локоны скрыли часть лица. — Ты знаешь, что я и без желания бы тебе это позволил, — тихо сказал он. Вольфганг почувствовал, как в груди расползается тепло. Он встал, погасил все свечи, кроме одной, сделал шаг к креслу Фридриха, присел рядом и за подбородок повернул его лицо к себе. До их встречи он и сам не подозревал, что способен на такие трепетные жесты. Поцелуй был со вкусом вина, тепла и спокойствия. Вольфганг пропустил момент, когда такое умиротворение стало ассоциироваться с запертыми дверями и ощущением мужских рук у себя в волосах, на плечах, на талии… Фридрих отстранился первым. — Реванш? — В другой раз. И Вольфганг задул последнюю свечу.