***
21 октября 2024 г., 09:43
Баллистер себя психологом никогда не считал, но понять, что чувствует Амброзиус, смог бы даже абсолютный слепец с атрофированной эмпатией. Виной от Голденлойна несло за версту, она ощущалась почти физически, оседая неприятной горечью на языке. И у Болдхарта, положа руку на сердце, были весомые причины на него обижаться. Но влюблённые люди, к счастью или сожалению, склонны прощать своим объектам воздыхания если не всё, то очень многое.
Подумаешь, отрубил руку. Подумаешь, выискивал по всему городу, словно выдрессированная гончая, пытаясь арестовать. Некоторые люди совершают вещи и похуже. Убивают королеву чужими руками и узурпируют власть, например.
В общем, Амброзиус давно был прощён и поставлен об этом в известность. Только вот до него эта мысль вряд ли дошла, потому что прикасаться к Баллистеру он всё ещё боялся. Объятия стали невесомыми, а поцелуи превратились в отвратительную формальность. Стоило Болдхарту проявить инициативу и невзначай забраться ладонью под футболку любовника, Голденлойн сразу ретировался, будто невинная девица. И наблюдать всё это Баллистеру надоело до зубного скрежета. Не могли многолетние отношения, сотканные из душевной близости и искрящейся страсти, скатиться в недоверие и детскую стеснительность.
Нужно было срочно выводить Амброзиуса на решительные действия.
***
Амброзиус просыпается неохотно, бормочет что-то недовольное и силится обратно заснуть. Однако сон безвозвратно утерян, как это обычно бывает в те редкие дни, когда никуда не надо идти. Парень разлепляет тяжёлые веки, устремляя замыленный взгляд на соседнюю половину кровати и ожидая увидеть там Бала, закутанного в одеяло по самые уши. Но место пустует, и данный факт моментально разгоняет сонливость. Где-то под рёбрами ворочается беспокойство. Голденлойн резко садится, прислушиваясь к звукам в квартире, и… расслабляется почти сразу, уловив на кухне знакомое копошение. Спускает на пол голые ступни, морщась от контраста температур, но ленится надевать тапочки и бредёт на кухню босиком, стремясь поскорее удостовериться, что с Баллистером всё в порядке. Едва переступив порог комнаты, Амброзиус замирает, внезапно разучившись пользоваться собственным телом. Болдхарт непринуждённо стоит у плиты, одетый только в чёрные боксеры. Его голая спина поистине восхитительна. На смуглую кожу падает солнечный свет, придавая ей бронзовый оттенок и очерчивая каждую мышцу. Изгиб талии манит уместить на ней ладони, спуститься ниже и сжать упругие ягодицы. А ноги… Ноги у Баллистера действительно длинные, бёдра крепкие, и Голденлойн не может отделаться от навязчивых воспоминаний. Как же хорошо ощущаются эти блядские ноги, скрещённые на его пояснице. Амброзиус хочет подойти ближе, хочет уткнуться носом в сильную шею и вдохнуть терпкий запах знакомого тела, хочет обернуть руки вокруг чужой талии и вжать Болдхарта в себя. Но взгляд падает на стык искалеченной кожи и металлического протеза, и Голденлойн себя сразу одёргивает. — Хей, доброе утро, золотой парень, — бодрый голос Бала спасает от неловкой паузы. — Завтрак почти готов. — Доброе утро, — едва слышно роняет Амброзиус и сбегает в ванную комнату, надеясь смыть со своего лица предательский румянец. Больше всего на свете ему хочется провалиться сквозь землю.***
Амброзиус заглядывает в просторную комнату, ранее пустовавшую, но переделанную ими с Балом в импровизированный спортзал. За окнами только-только занимается рассвет, и Голденлойн не ожидает найти Болдхарта здесь в столь раннее время, методично избивающего напольную грушу. На Баллистере, по субъективному мнению Амброзиуса, снова критически мало одежды. Спортивные штаны, из-под которых выглядывают голые щиколотки, всегда казавшиеся Голденлойну идеальным местом для оставления пурпурных засосов, будто специально обтягивают манящую задницу. Взмокший торс блестит, настойчиво призывая вонзить зубы в чужое плечо или провести языком вдоль ключиц, собирая солёную влагу. Под кожей перекатываются напряжённые мышцы, и Амброзиус почти забывает дышать, поглощённый наблюдением за слаженной работой тела, давно уже изученного с маниакальной дотошностью. — Ты чего так рано встал? — запыхавшийся голос Болдхарта выдёргивает Голденлойна из бездны лихорадочных мыслей. — Без тебя стало холодно, — отвечает машинально, не сводя взгляд с точёного пресса. — А ты? — Не спалось, — пожимает плечами Баллистер, усмехаясь уголками губ. — Присоединишься? — В другой раз, — растерянно бормочет Амброзиус, спеша покинуть злополучную комнату. Ему срочно нужен холодный душ.***
Они смотрят какой-то доисторический фильм, название которого никто из них не соизволил запомнить. Диван слишком уютный, а пульт валяется слишком далеко, чтобы побороть великую силу лени и переключить на что-то более интересное. Амброзиус готов провалиться в сон в любую секунду, убаюканный лепетом телевизора и умиротворяющим теплом Баллистера, свернувшегося у него под боком, словно ласковый котёнок. Внезапно раздаётся отвлекающий звук, недвусмысленно намекающий на прочтение нового сообщения. Медлительное копошение, щекочущее бок, вынуждает Голденлойна распахнуть слезящиеся глаза. Нежданная картина, открывшаяся сонному взору Амброзиуса, заставляет его сердце забиться в два раза чаще. Перегнувшись через колени любовника, Болдхарт тянется к кофейному столику, расположенному справа от Голденлойна. И оторвать взгляд от чужого зада, обтянутого чёрной тканью боксеров и маячащего прямо перед лицом, не получается совершенно. Амброзиус начинает всерьёз беспокоиться, что стал уделять этому столько внимания, но Баллистер, справедливости ради, в сложившейся ситуации никак не помогает. Только тушит бензином разгорающийся пожар. Взяв свой телефон, Болдхарт возвращается на место и умилительно щурится, читая сообщение от Нимоны. А Голденлойн беззвучно молится, чтобы его парню не взбрело в голову прилечь к нему на колени.***
— Бал, ты случайно не видел… — переступив порог спальни, Амброзиус обрывает свой вопрос на середине. Баллистер только вышел из душа и… И блять. Мокрые волосы, взъерошенные в художественном беспорядке, настойчиво лезут в глаза, липнут к вискам и выглядят совершенно очаровательно. Голденлойн заворожённо наблюдает за тем, как суетливая капля воды, сорвавшаяся с чужого подбородка, стремительно катится по груди, минует поджарый живот и исчезает под махровым полотенцем, кроме которого на Бале нет решительно ничего. Амброзиус собирается разочарованно вздохнуть, но стоически проглатывает это желание в последний момент. Проблема давно перестала быть надуманной, ведь Болдхарт абсолютно реален, стоит перед Голденлойном практически голый и смотрит невинными глазами, словно заблудившийся оленёнок. — Ты что-то хотел? — непринуждённо вопрошает Баллистер. — Не помню. Переспроси, когда оденешься. — Серьёзно? — Болдхарт издевательски выгибает тёмную бровь. — Ради всего святого, сколько раз ты видел меня голым? — Раз пятнадцать за последнюю неделю. — Что? — Что?***
Амброзиус возвращается домой поздно, небо потемнело ещё три часа назад, вынуждая парня заказывать такси по завышенной цене. День выдался не из приятных, впрочем, как и все рабочие дни в последнее время, всё-таки после внезапной революции дел накопилось немерено. Но почему-то именно сегодня придурок Тодд капал Голденлойну на мозги с удвоенной силой, из-за чего Амброзиус пребывал не в самом лучшем расположении духа. — Я дома, — роняет на автомате, заходя в уютный полумрак квартиры. — С возвращением, — раздаётся приглушённое со стороны кухни. Голденлойн идёт на звук, зачем-то старясь вести себя тише. И первое, что видит, переступив порог кухни, — оттопыренная задница Баллистера, стоящего на коленях и, кажется, моющего пол. На Болдхарте старая футболка Амброзиуса, растянутая и выцветшая до состояния половой тряпки, и спортивные штаны, заляпанные соевым соусом, который не получилось отстирать даже с помощью белизны. У Голденлойна срывает крышу. — Да пошло всё… — Что ты… — начинает Баллистер, но ошарашенно замолкает, когда сильные руки поднимают его с пола, разворачивают и усаживают на стол. Амброзиус впивается в его губы голодным поцелуем, обвивает поясницу руками и отчаянно прижимает к себе, не оставляя и миллиметра свободного пространства. Отчётливо чувствует, как пальцы настоящей руки Болдхарта зарываются в волосы, а горячий язык переплетается с его собственным, отвечая на поцелуй с неистовой страстью. Грудную клетку печёт от недостатка кислорода, но Голденлойн отстраняется только тогда, когда Баллистер сам отклоняется назад и судорожно втягивает ртом воздух. — Наконец-то. Зачем было неделю скакать перед тобой без одежды, если можно было просто один раз помыть пол? — Ты… Ты делал это специально?! — Поверить не могу, что ты не догадался. Фантастическое отсутствие наблюдательности, сэр Голденлойн. Амброзиус раздосадованно морщится, но ничего не говорит. Вместо этого вновь нетерпеливо целует, не имея возможности устоять перед родными губами. — Ты точно готов? — уточняет взволнованно. — Вдруг тебе будет со мной некомфортно, я же всё-таки… — Знаешь, меня немного напрягает твоя озабоченность моей рукой и прочей эмоциональной хренью, которая в данный момент не имеет значения. Хочешь, сходим вместе к психологу? — Пожалуй, я лучше трахну тебя прямо сейчас. — Такой вариант меня тоже устраивает. Баллистер удивлённо охает, когда оказывается перекинут через плечо одним уверенным движением. На кровать в спальне его укладывают почти бережно, придавливая сверху увесистым телом. Болдхарт предательски стонет, когда чужая рука лишь мимолётно ложится на его пах, а затем перебирается к основанию шеи, придушивая на долю секунды. Футболку с него Голденлойн срывает так быстро, что Бал не успевает даже понять, в какой момент это произошло. Мягкие губы Амброзиуса везде, оставляют соцветия засосов на смуглой коже и выцеловывают каждый сантиметр доступного пространства. Его зубы прикусывают дрожащий кадык, а язык зализывает место укуса, словно извиняясь за несдержанность. Отстранившись от любовника с большой неохотой, Голденлойн в два счёта освобождает себя от одежды. Неожиданно переворачивает Болдхарта на живот, срывая с его губ очередной пошлый стон, затем стягивает чужие штаны вместе с нижним бельём, на мгновение залипая на подтянутых ягодицах. Тянется к прикроватной тумбочке, где, по воспоминаниям, должен лежать запылившийся лубрикант. Найдя заветную упаковку, обильно смазывает свои пальцы. Растягивает Баллистера долго и с наслаждением, запоминая каждый лихорадочный вдох. Целует напряжённые лопатки и вылизывает шею до сладких мурашек, периодически напоминая себе не забывать дышать. Входит медленно, давая возможность свыкнуться с ощущениями, и начинает двигаться только тогда, когда Болдхарт подаётся бёдрами навстречу. Нужный темп находится сразу. Всё же совместных ночей у них было много, поэтому необходимости притираться друг к другу ожидаемо не возникает. Амброзиус готов умереть от щемящей нежности, переполняющей каждую клеточку тела, когда Бал запрокидывает голову назад и ищет его губы своими, выпрашивая очередной поцелуй. И Голденлойн его с радостью дарит. Амброзиус кончает первым, прижавшись к разгорячённой спине любовника, и помогает Болдхарту закончить следом, излившись в чужой кулак. Голденлойн перекатывается на спину, загнанно дыша и вслушиваясь в такое же сбивчивое дыхание Баллистера. Пару минут они лежат молча, едва прикасаясь друг к другу мизинцами. — Я люблю тебя, — негромко произносит Амброзиус. — Это тебя так вымытый пол впечатлил? Болдхарт смеётся, когда ему в лицо со всей силы прилетает подушка.
