День рождения

      Выйдя из автобуса, Мирабель сразу раскрыла зонтик, прячась от дождя. Свет фонарей отражался в лужах на тротуаре, и она осторожно, стараясь не промочить ноги, обходила их, поглядывая по сторонам. Заметив группу парней, она слегка замедлила шаг, но один из них приветливо помахал рукой, ненадолго снимая капюшон:       — Здрасьте, сеньорита адвокат! — крикнул он, и Мирабель, улыбнувшись, помахала в ответ. До дома ее проводили, ненавязчиво идя чуть поодаль — раньше она была бы ни жива, ни мертва от такого «эскорта», а теперь уже привыкла. В конце концов, парнишки были и правда славными, и если общественную библиотеку все-таки откроют, на что она искренне надеялась, может, перестанут лезть во всякий криминал…       Сеньора Йоланда, разумеется, была на своем посту возле окошка, и, заметив Мирабель, тут же окликнула ее:       — Сеньорита Мирабель, ай, как хорошо, что вы вернулись, ужас, как поздно, конечно, вам звонила ваша мама, просила перезвонить, как вернетесь.       — Я сейчас, зонтик занесу домой… — Мирабель стряхнула капли, прячась под козырьком дома, и сеньора Йоланда замахала руками:       — Ай, да что за глупости, будете вы еще по лестницам бегать туда-сюда, заходите, звоните, ну покапает немного на пол…       Мирабель, прислонив зонтик к стене у двери, зашла к сеньоре Йоланде и, тщательно вытерев ноги о коврик, подошла к телефонному столику, набирая домашний номер. Мама взяла трубку после второго же гудка, будто караулила:       — Мира, mi vida, ты так поздно?!       — Ну, прости, эссе само себя не напишет, — Мирабель улыбнулась своему отражению, слушая неодобрительное ворчание от мамы, что кое-кому следует поменьше торчать в библиотеке за книгами и учебниками, и почаще бывать на свежем воздухе.       — Я так понимаю, ты это говоришь самой себе из прошлого? — весело спросила Мирабель, и мама рассмеялась в ответ:       — Хорошо, хорошо, согласна. Но все равно, mi linda, нельзя же столько учиться… Мира, я звоню насчет завтра. Ты и… мой брат, как, сначала к нам, и все вместе поедем в ресторан, или своим ходом и встретимся уже там?       — Часа в три, да? — Мирабель прикусила губу, мысленно прикидывая, что проще. С одной стороны, чудовищно хотелось поспать подольше, опять же, поздравить Бруно… А с другой стороны, ему ведь и с сестрами тоже хочется отпраздновать, и не только в официальной обстановке. — Мам, мы, наверное, к полудню приедем к вам.       — Отлично! — мама, судя по голосу, искренне обрадовалась. — Но мы все равно особо готовить не будем, мы тут с Пепитой тарталетки затеяли, потом еще канапе, и…       — И, как обычно, в ресторан мы приедем объевшись, — закончила за нее Мирабель, и мама снова рассмеялась.       — Люблю тебя, mi vida, — попрощалась она и, замявшись на секунду, добавила: — Брунито привет.       — Завтра увидимся, — пообещала Мирабель, повесив трубку, и, попрощавшись сеньорой Йоландой, поднялась домой, еще на лестницу чувствуя соблазнительные запахи, доносившиеся из-за их дверей.       В квартире было сумрачно и тихо — горел только торшер возле дивана и подсветка на вытяжке. Мирабель, сняв кроссовки, бесшумно прошла в ванну, и, вымыв руки, заглянула в их спальню, где горела одна настольная лампа с ее стороны кровати — tío Бруно не расстилал постель, а дремал поверх покрывала, накинув на себя халат.       Стараясь ступать на цыпочках, Мирабель обошла кровать и вздрогнула — он уже не спал, и глядел на нее с сонной и мягкой улыбкой.       — Голова или глаза? — шепотом спросила она, положив очки на тумбочку и забираясь к нему под бок. Бруно, притянув ее ближе, ткнулся носом в шею, оставляя невесомый поцелуй.       — Голова, — пробормотал он. — В середине дня начала болеть, я пришел, выпил таблетку, приготовил нам ужин и прилег… И проспал все на свете, даже тебя не встретил.       — Ничего страшного, меня наша группа поддержки проводила, — успокоила Мирабель, обнимая его и Бруно натянул халат на ее плечи. — Звонила мама, насчет завтра. В общем, завтра мы сначала к ним, где-то к полудню, а потом уже все вместе в ресторан… Ты не против?       — Полностью за, — согласился Бруно, снова закрыв глаза. — Только… Это будет вечер неловкого семейного общения.       — Да нет, мама уже даже почти не запиналась, когда говорила про «нас», — возразила Мирабель. — Мне кажется, она немного свыклась с этой мыслью.       — Надеюсь, что так, — Бруно потерся носом о ее шею, и Мирабель, довольно фыркнув, чуть повернулась, чтобы не давить на руку. — Завтра напомни, нужно забрать цветы.       Мирабель согласно угукнула, мягко прочесывая его волосы пальцами, стараясь не дергать. Tío Бруно, довольно заворчав, потянулся и открыл глаза, которые словно сияли изнутри, и она притихла, чувствуя, как от щемящей нежности сжимается сердце. Мирабель довольно прикрыла глаза, когда Бруно провел кончиками пальцев по ее лицу от виска до губ, и потянулся к ней навстречу.       Мягкий, нежный поцелуй обещал перерасти во что-то больше, но тишину комнаты нарушило утробное урчание в животе, и Мирабель, покраснев, сдавленно захихикала, зарываясь лицом в подушку. Бруно, посмеиваясь, прислонился лбом к ее макушке, поглаживая спину.       — Все, романтика утеряна безвозвратно, — произнесла Мирабель, отсмеявшись. — Я голодная, как ягуар. Нет, как стая ягуаров.       — Они не ходят стаями, Антонио подтвердит, — tío Бруно решительно откинул халат и сел в кровати. — Ладно, я тоже хочу есть, так что мы тут два голодных ягуара.       — Ну вот, практически стая! — обрадовалась Мирабель, спрыгнув с кровати. Распахнув шкаф, она стянула водолазку и, поймав в зеркале отражение tío Бруно, снова захихикала. — Tío! Тебе не стыдно?       — Нет. Я удовлетворяю эстетический голод, — с довольным видом сообщил он, растянувшись на боку и не сводя с нее глаз.       — Ага, конечно. Эстетический, — передразнила его Мирабель, повернувшись спиной.       — Как прекрасна ты, милая моя, как прекрасна! Волосы твои, что стадо черных коз, сходящих с горы Галаад, — по памяти прочитал Бруно, и Мирабель окончательно покраснев, спрятала лицо в ладонях, давясь смехом. — Губы твои словно алая лента, щеки твои за вуалью — румяны, словно половинки граната…       — Tío! Я сейчас упаду, — Мирабель, хихикая, уткнулась лбом в дверцу шкафа, пытаясь расстегнуть джинсы. — Не смущай меня!       — Я не смущаю, я говорю, что думаю, — Бруно потянулся, снова садясь на кровати. — Изгиб твоих бедер, как ожерелье, дело рук искусного мастера…       Мирабель, фыркнув, наконец-то расстегнула пуговицу и, извиваясь, стащила джинсы с ног, а затем, хмыкнув, расстегнула бюстгальтер и, слегка театральным жестом повела плечами. Удерживая его за лямку на согнутом пальце, она повернулась лицом к Бруно и приподняла бровь, стараясь не смеяться.       — Все еще эстетическое наслаждение? — поинтересовалась Мирабель, и Бруно, кивнув, продекламировал:       — Пупок твой, словно круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино, а груди твои, как два олененка, как двойня газели… Ты прекрасна, милая моя, вся прекрасна, и нет в тебе изъянов.       — Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви! — с пылом произнесла Мирабель, и ее желудок снова заурчал. — Ну и от голода тоже. От него в первую очередь.       — Яблок и вина нет. Рис с креветками и кофе устроят тебя, о прекраснейшая из всех женщин? — tío Бруно поднялся с кровати и с хрустом потянулся, и Мирабель отчаянно закивала, натягивая домашний тонкий свитер и лосины.       Пока ужин разогревался, Бруно варил кофе, и Мирабель с довольным видом щурилась, устроившись на табурете как на насесте, поджав ноги.       — В воскресенье я буду перепечатывать эссе, так что машинка моя, — предупредила она, не сводя влюбленного взгляда со сковороды. — Tío, уже пора, не издевайся!       — Еще две минуты. Я думал тебя вытащить на прогулку в воскресенье.       — Не получится, — Мирабель с сожалением покачала головой. — Нам, как всегда под конец семестра, навалили кучу заданий, я хочу с ними побыстрее разобраться, чтобы освободить зимние каникулы.       — Разумно, — tío Бруно, наконец, выключил газ и достал тарелки. — Я так прикинул, Рождество встретим с семьей, и, если никаких новых трупов не появится…       — Бруно! — Мирабель сурово нахмурилась, но с набитым ртом ругаться было сложно.       — Прости, прости. Так вот, числа так 30 вылетим, и Новый год уже в Чили встретим. Как тебе вариант?       Мирабель молча показала большой палец, чувствуя, как внутри всё ёкает от предвкушения. Две недели у моря, на песке и под жарким солнцем… И никакой работы и учебы! Она покосилась за окно, где шелестел бесконечный дождь, и вздохнула. Теперь главное сдать промежуточные зачеты, чтобы не поставили никаких пересдач на каникулы, и… и предупредить семью, что Новый год они встретят не дома. И сеньору Катарину, конечно, что раньше 16 января она на работу не выйдет.       — Господи, почему так сложно учиться, работать и еще в промежутке успевать жить, — проворчала Мирабель, расправившись со своей порцией риса.       — Малыш, теперь ты можешь сосредоточиться только на учебе, — осторожно произнес Бруно, и Мирабель упрямо мотнула головой:       — Нет. Мне это важно. Только, наверное, все равно придется увольняться из ателье и переходить к доктору Моледо, чтобы работу и практику от университета совмещать. Но это уже ближе к лету и четвертому курсу решать буду… — застонав, она постучалась лбом о стол.       — Сначала — море, — напомнил ей Бруно, забирая грязную тарелку, и Мирабель слабо улыбнулась.       — Точно. Сначала — море, и я оттуда не вылезу, пока не отращу жабры! Я вымою! — тут же спохватилась она, и Бруно махнул рукой:       — Сиди уже, сеньорита авокадо, и пей свой кофе.       Мирабель для очистки совести изобразила мучительную борьбу с собой, но дома, в тепле и после потрясающего ужина, единственное, чего ей хотелось, так это лечь куда-нибудь и не шевелиться ближайшую пару часов.       — Идешь спать? — tío Бруно дотронулся до ее плеча, и Мирабель разлепила отяжелевшие веки — она, оказывается, уже дремала, привалившись к стене.       — А ты? — то, что она не вывихнула челюсть во время зевка можно было смело считать достижением и подвигом. Бруно покачал головой:       — Я еще поработаю, чтоб в воскресенье не стоять у тебя над душой.       Понимающе кивнув, Мирабель перебралась на диван и включила телевизор. Из второй комнаты вскоре донеслось приглушенное щелканье клавиш, которое, в сочетании с монотонным бубнежом телевизора и шумом дождя, подействовало на нее лучше всякого снотворного.       Почувствовав легкое прикосновение к плечу она испуганно села, часто моргая:       — Уже утро?!       — Нет, малыш, еще ночь, — успокоил ее Бруно. — Давай, перебирайся в спальню.       Мирабель сонно кивнула и, спохватившись, зашарила руками по дивану — она точно положила очки рядом, неужели смахнула на пол? Tío Бруно протянул ей очки, придерживая их за скрещенные дужки, и она благодарно ткнулась носом в его подбородок, жмурясь от слабого покалывания пробившей к вечеру щетины.       — Я тебя люблю, — пробормотала она, обвивая руками его шею, и Бруно усмехнувшись, наклонился целуя ее в кончик носа:       — Я тебя тоже. Давай, малыш, или тебя отнести?       — А потом ты будешь хвататься за поясницу? Нет, tío, твоя спина — это святое! — Мирабель решительно, хоть и слегка заторможено, поднялась с дивана.       Пока она стояла под душем, Бруно уже успел расстелить кровать, и, вытянувшись на простынях, Мирабель зевнула, сворачиваясь калачиком, слушая плеск воды в ванной. Когда Бруно лег в кровать, она тут же подкатилась к нему под бок и поерзала, принимая удобное положение.       — Если ты пытаешься меня соблазнить, то я сегодня недвижимость, — предупредил он, привычно обнимая ее поперек живота и утыкаясь носом в шею.       — Я сама недвижимость и спать хочу, — Мирабель слегка потерлась спиной о его грудь. — Гражданское процессуальное право меня доконало.       Бруно утешительно поцеловал ее в плечо, и Мирабель заснула, как убитая.       Ей несказанно повезло — проснулась она первой. Осторожно, чтобы не разбудить tío Бруно, Мирабель выбралась из кровати и на цыпочках выскользнула из спальни. Заглянув в свою бывшую комнату, ставшую их кабинетом, Мирабель вытащила из шкафа пакет, украшенный зеленой лентой и, так же на цыпочках, вернулась в спальню, поставив его на тумбочку возле лампы. Бруно спал на животе, просунув одну руку под подушку, а вторую вытянув вперед, и Мирабель прикусила губу — так хотелось его поцеловать в щеку или куснуть за ухо, но… Еще будет время.       До вершины мастерства Бруно: жарить арепы на конфорке без сковороды, она так и не доросла, но вот прелесть раскатывания теста с помощью крышки от кастрюли и пищевой пленки оценила, и вовсю этим новым знанием пользовалась. И так было гораздо быстрее, чем разминать их в руках, как мама. Мирабель успела пожарить четыре арепы и как раз выкладывала новую партию на сковороду, когда Бруно подошел к ней со спины и обнял, целуя в затылок.       — Спасибо, — тихо произнес он чуть хрипловатым со сна голосом, и Мирабель ненадолго прикрыла глаза, откидывая голову ему на плечо.       — ¡Feliz cumpleaños! Я хоть угадала с подарком? — она чуть повернулась, и Бруно кивнул.       — Ты всегда совершаешь чудеса, mi vida, — сказал он, целуя ее в висок. — Спасибо.       Мирабель развернулась в его руках и втянула воздух сквозь зубы, когда его ладони скользнули под футболку. Знакомое покалывающее ощущение прошлось по позвоночнику сверху вниз, и Мирабель обняла его за спину, слегка царапая кончиками ногтей, ведя от затылка к пояснице. Бруно шутливо зарычал, прижимаясь губами к ее шее, и мягко прикусил кожу, вызвав слабый стон. Мирабель машинально приподнялась на цыпочки и запрокинула голову, чувствуя, как его руки опустились на самый край ее пижамных штанов, многообещающе царапая резинку. Бруно шагнул вперед, прижимая ее к краю столешницы, и Мирабель сама игриво зарычала, копируя его интонации, зарываясь пальцами в непослушные, взъерошенные со сна волосы.       В воздухе отчетливо запахло горелым, и они оба замерли, а затем Бруно со сдавленным: «Арепы!» разжал руки и метнулся к плите, выключая газ.       — Золотистый цвет, — подытожила Мирабель, глядя на четыре абсолютно черные с одной стороны арепы.       — Как ты там сказала? Нефть это тоже золото, только черное, — отозвался Бруно, выбрасывая сгоревшие арепы, и Мирабель рассмеялась:       — Ну согласись, рыба все равно была вкусной!       — Да, но пришлось ее отскребать от пригоревших частей. Надо ввести правило — во время готовки не танцевать Кумпарситу и не обжиматься, — проворчал Бруно.       — Я не могу не приставать к тебе, когда ты готовишь, — вздохнула Мирабель и приободрилась: — Но у нас есть четыре нормальные арепы, а потом все равно к маме. Нашим мамам.       — Ну да, от голода мы точно не умрем…       После завтрака времени на нежности уже не было. Из ванной доносилось жужжание электробритвы, а Мирабель, стоя у зеркала в спальне, мучительно пыталась накрасить ресницы, как никогда жалея, что тут нет Дианы с ее золотыми руками и умением нарисовать идеальные стрелки за пять минут. Жужжание стихло и спустя минут пять Бруно вошел в спальню, на ходу обматывая шнур вокруг бритвы. Он уже переоделся в изумрудно-зеленую рубашку и темно-серые брюки, и Мирабель картинно обмахнула ладонями лицо:       — ¡Ay, guapo! Только не вздумай закатать рукава, или я наброшусь на тебя посреди ресторана.       — И это мне говорит женщина в платье, демонстрирующим ее потрясающие ключицы, — Бруно возвел глаза к потолку. — Нет в мире справедливости. И да, Мирабель, ты не замерзнешь?       — У меня шарфик есть, — успокоила его Мирабель. — И пальто теплое. Цветы забрать надо!       — Точно же! Так и знал, что из головы вылетит…       Пока Мирабель с двумя подарочными пакетами — для мамы и tía Пепы, — ловила такси, Бруно успел забрать заказ из цветочного магазина, и в машину сел, осторожно удерживая три цветочных букета.       — Дай Боже, за полтора часа доберемся, — пробормотал он, глядя на вереницу машин, и водитель согласно вздохнул.       Добрались они не за полтора часа, а за час сорок пять минут, и Мирабель только радовалась, что не пообещала приехать к одиннадцати. Дверь открыл папа, просияв, увидев ее, и тут же помрачнев, заметив Бруно.       — Feliz cumpleaños, — буркнул он, пропуская их в дом, но у Мирабель отлегло от сердца, когда папа все-таки протянул руку tío Бруно и крепко ее пожал.       — Спасибо, Тин. Где наши именинницы?       — В гостиной, где же еще, — проворчал папа, окинув Мирабель цепким взглядом. Закатив глаза, она сняла пальто и размотала шарфик, затолкав его в карман. — Мирабу, ты такая красавица… Только что-то бледная очень.       — Tío Бруно! — раздался ликующий вопль Антонио, и он в два прыжка подскочил к Бруно и стиснул его в объятиях. — ¡Feliz cumpleaños!       — Спасибо, Тонито, — Бруно наклонился и поцеловал его в пушистую кудрявую макушку.       — Учеба, папа, учеба. — Мирабель пожала плечами и обняла папу, целуя в щеку, после чего наклонилась и, не удержавшись, затискала Антонио, который довольно хихикал, совсем забыв про то, что он уже очень взрослый мальчик целых десяти лет от роду. — Идем, будем всех поздравлять.       В гостиной она первым делом заметила абуэлу — та слегка напряженно крутила в пальцах медальон с фотографией абуэло Педро, но тут же улыбнулась, когда следом за Мирабель вошел Бруно.       — С Днем рождения, дорогие мои сестры, — объявил он, протягивая букеты мамы и tía Пепе, и Мирабель вручила им подарки, пожелав счастья, здоровья и крепких нервов.       — Да уж, с нашими детьми только крепкие нервы и нужно желать, — пробормотала tía Пепа и, улыбнувшись, поцеловала ее в щеку. Бруно, держа в руках третий букет, подошел к абуэле.       — Мама. Поздравляю, — он все еще держался немного скованно, но когда абуэла крепко обняла его, не вздрогнул, а лишь закрыл глаза, осторожно обнимая в ответ.       — Спасибо, mijo, спасибо. И это я тебя, вас троих, поздравляю, — произнесла абуэла. Мама, кашлянув, уперла руку в бедро, строго глядя на Бруно.       — Дорогой мой братец, у меня к тебе серьезный разговор.       — Да, Хулита? — Бруно насторожено вскинул голову, и Мирабель демонстративно прочистила горло.       — Почему моя дочь, скажи на милость, допоздна торчит в библиотеке? — мама вскинула подбородок, и Бруно всплеснул руками:       — И правда, почему же это твоя дочь торчит в библиотеке? В кого же она такая, кто бы мог подсказать?       — Ой, как я люблю, когда меня обсуждают, — проворчала Мирабель, и tía Пепа утешительно похлопала ее по плечу.       — Нет, Брунито. Раз уж ты нам решительно заявил, что собираешься ее беречь и защищать до конца своих дней, то уж будь любезен, выполняй свое обещание.       — И как, Хульета? Мне что, приходить в университет, брать ее за ручку и уводить домой, как маленькую? Мы с Пепитой сколько раз пытались тебя оттащить от учебников? Ты нас сильно слушалась?       — Ну так прояви настойчивость. Ты старше, вот и повлияй, — мама непримиримо покачала головой. — Ты на нее посмотри, у нее круги под глазами за километр видно!       — Да, я вот так легко могу взять и повлиять на взрослого человека…       — Мам, на меня не надо влиять, — заявила Мирабель, сложив руки на груди. — Это просто конец семестра, естественно, что заданий больше. Сдам сессию и буду отдыхать.       — В конце концов, Хульета, не тебе винить свою дочь за старательность в учебе, — мягко добавила абуэла. — Сколько раз ты мне говорила: «Ой, мама, какие прогулки, у меня гистология завтра!» Это к вопросу о том, что Бруно должен на нее как-то повлиять.       — И вообще, ты сама переживала, что tío Бруно будет пользоваться своим авторитетом и угнетать меня, — буркнула Мирабель, и Бруно скорбно кивнул:        — Ага. Я тоже помню.       Мама, устало выдохнув, закатила глаза.       — Тарталетки! — громогласно заявила tía Пепа, закрывая тему учебы и влияния. — Мы с Хулитой вчера три часа над ними сидели, так что всем быстро идти и есть!       — А Лу и Камило? — Мирабель непонимающе оглянулась на дверь, и мама махнула рукой, сменив гнев на милость:       — Ее novio подвезет нашу девочку прямо в ресторан. Камило сказал, что сразу туда, Лола тоже: у детей режим…       — Режим это святое, — подтвердила tía Пепа. — Только благодаря четкому графику сна молодые родители могут не сойти с ума.       После скромного семейного перекуса, который вовсе не был таким неловким, как предположил Бруно, пришло время выдвигаться в ресторан. Tía Пепа и tío Феликс повезли Антонио и абуэлу, а Мирабель села в машину к родителям вместе с Бруно.       — Ты своих так и не пригласил? — негромко поинтересовалась мама, пока папа выруливал следом за машиной tío Феликса на шоссе, и Бруно покачал головой:       — Я на своих коллег на работе уже насмотрелся, чтоб еще на празднике их видеть.       Мама кивнула, бросив странный взгляд на них через зеркало заднего вида, и, вздохнув, повернулась к окну. Мирабель машинально взяла ладонь Бруно, пытаясь понять, откуда это странное свербящее чувство в груди. Лишь когда папа остановился на парковке ресторана, возле которого Мирабель заметила знакомые лица их многочисленных родственников, знакомых и друзей, она поняла, что это было за чувство.       Семья, если и не смирилась окончательно, то хотя бы старалась принять ее отношения с Бруно, но больше про них никто не знал. И если сейчас она выйдет с ним под руку, ведя себя так, как успела привыкнуть, вместо празднования дня рождения получится скандал. И дело не в том, что Мирабель боялась вопросов, перешептываний или косых взглядов, просто, в первую очередь, это ударит по маме, по tía Пепе и самому tío Бруно. Она прекрасно знала, какая репутация сложилась у судопроизводства в Колумбии, и если кто-то не верит, что tío Бруно действительно невиновен, то сегодня, сейчас, он получит лишнюю порцию дров в свой костер.       Это было именно то, о чем они говорили с Бруно: общество и его принятие и осуждение подобных отношений. И сейчас был не самый подходящий момент, чтобы рвануть в бой, размахивая шпагой Боливара — просто потому, что под осуждение попадет вся семья. Мирабель притихла, рассеянно теребя пуговицу на пальто. Это казалось лицемерием: притворяться только родственниками, но и портить праздник было нечестно и мерзко…       Бруно слегка сжал ее пальцы и вышел из машины, и Мирабель, вздрогнув, очнулась. Дверца с ее стороны открылась, и папа подал ей руку, пока Бруно помог выйти своей сестре.       — Именинники вперед, — заявила tía Пепа, подходя к ним и цепко ухватив tío Бруно под вторую руку. Мирабель улыбнулась, напоминая себе, что это не важно, если ради семьи нужно притвориться «просто родственниками». Tío Бруно вообще прикинулся полным чудовищем, чтобы спасти их жизни, так что уж она вытерпит один вечер…       — Мирабель! — голос абуэлы выдернул ее из размышлений, и Мирабель обернулась к абуэле, рядом с которой стоял tío Феликс. — Дорогая, у меня к тебе очень… деликатная просьба.       — Да, абуэла? — Мирабель мысленно стиснула кулаки, и абуэла, чуть повысив голос, произнесла:       — Так как сегодня вечером Брунито без пары, то ты бы не могла за ним немного поухаживать? А то получится как-то несправедливо: твоя мама с Агустином, Пепита с Феликсом… А мой сын один за столом.       Мирабель, задохнувшись от переполнивших ее эмоций, лихорадочно закивала:       — Я… да, конечно, абуэла, я… да!       Бруно, обернувшись, бросил на свою мать исполненный признательности взгляд, и tía Пепа шутливо пихнула его в спину, вполголоса посоветовав съесть лайм, чтоб не торчать за столом с таким довольным видом.       — Кстати, про столы. Кто-нибудь видел моего сына? — поинтересовалась tía Пепа, приставив ладонь козырьком и оглядевшись. — Если он опоздает на наш день рождения, честное слово, я его покусаю…       — О, tía Пепа, не волнуйтесь, Мило уже там, — весело сказала Луиза, подходя к ним и стискивая в объятиях. — Больше не расскажу, это сюрприз.       — Что-то меня сюрпризы в последнее время не столько радуют, сколько пугают, — пробормотала мама, и Бруно весьма убедительно притворился виноватым.       Стол для тройняшек Мадригаль с их парами стоял особняком от остальных, и Мирабель села рядом с Бруно, чувствуя легкое головокружение, будто во сне. Гости и члены семьи занимали свои места, и tía Пепа, мрачнея на глазах, рыскала взглядом по банкетному залу, выискивая своего сына.       — Пепи, mi amor, я уверен, он просто отлучился в туалет, — успокаивающе проворковал tío Феликс, но tía Пепа нахмурилась:       — А если нет? А если он чем-то отравился? Или заболел? Упал в обморок?..       В центр зала, на площадку для танцев, вышла группа музыкантов мариачи, и Мирабель, разинув рот, уставилась на одного из них.       — Камило?! — прошипела она, и Бруно, сдавленно кашлянув в ладонь, дотронулся до локтя Хульеты и указал взглядом на музыкантов. Мама, прижав ладонь ко рту, чтобы не захихикать, толкнула свою сестру, и tía Пепа, ахнув прижала руки к груди.       — ¡Damas y caballeros! — раздался громкий голос Камило, и он снял широкополое сомбреро в мексиканском стиле, отвесив поклон всем трем столам. — В этот знаменательный день мы собрались здесь, чтобы поздравить днем рождения мою любимую мамиту, мою дорогую tía Хульету, и, конечно, моего tío Бруно! Все мои чувства к моей семье невозможно выразить простыми словами, поэтому я это сделаю… с помощью музыки!       Задрав голову, Камило издал роскошное grito и музыканты за его спиной отозвались раскатистым гитарным перебором.       — Вот это мой мальчик, — растроганно пробормотала tía Пепа, часто моргая. — Боже, кто-нибудь, дайте салфетку, у меня сейчас тушь потечет…       — Ну подумаешь, будешь сидеть, как на своей свадьбе — милой пандой, — пробормотал tía Бруно, и tía Пепа гневно фыркнула:       — Все, мне уже не нужна салфетка! Хулита, стукни его, ты ближе!       — Господи, да вы когда-нибудь успокоитесь?! — мама страдальчески возвела глаза к потолку. — Бруно, почему у моей дочери до сих пор пустая тарелка, ты что, решил ее голодом уморить?!       — Мама, я не… ладно, положи мне отбивную, — Мирабель, сдавшись, махнула рукой и сосредоточилась на музыке. Она понятия не имела, как Камило умудрился это провернуть, и, самое главное, где он научился так здорово играть на трубе, но представление было действительно зрелищным: шестерка мариачи в черно-белых чарро и похожих на колесо сомбреро, и во главе, разумеется, Камило, подпоясанный алым кушаком.       — Вот ведь… Артист, — проворчала Мирабель, постукивая пальцами в такт мелодии. — И когда только успел?       — Вы умеете устраивать запоминающиеся праздники, — заметил tío Бруно, наклонившись к ее уху, и Мирабель, опустив голову, чтобы скрыть улыбку, слегка пихнула его плечом. Папа негромко прочистил горло, скорбно глядя на них:       — Можно я просто съем мой салат?       — Да, папа, конечно, — Мирабель, опомнившись, слегка выпрямилась, отодвинувшись от Бруно, да и он тоже сел ровно. — Tío Бруно, тебе что-нибудь положить?       — После того «легкого перекуса» от моих сестер?..       Спустя еще две песни, Камило снова взял микрофон и, слегка запыхавшись, произнес:        — Эта музыка, разумеется, лишь немного демонстрирует, как сильно я люблю мою маму и мою tía Хульету, но сейчас я хочу сказать спасибо моему tío Бруно, который на каждом семейном празднике пел для нас и придумывал самые разные игры… Надеюсь, у него и сейчас с фантазией все в порядке, да…       — Я его придушу, — клятвенно пообещала Мирабель, уставившись на дорогого кузена испепеляющим взглядом, но Камило лишь широко улыбнулся:       — И в память о всех наших семейных праздниках, мы споем этот хит, который все в этом зале знают наизусть.       — О, нет… — пробормотал Бруно, и Мирабель насторожилась. Камило, откашлявшись, затянул:       — El pato Renato no sabe cantar, y todos los días se pone a ensayar…       Мирабель, издав придушенный вой, согнулась пополам, роняя голову на стол, пока Бруно давился смехом рядом с ней.       — Кря-кря! — жалобно протянула она, понимая, что от смеха выступили слезы, и пандой за праздничным столом будет вовсе не tía Пепа.       — Кря-кря! — отозвался Бруно, машинально притянув ее к себе. К счастью, кроме них крякало почти ползала, а близняшки Долорес так и вовсе гремели ложками в такт песенке, подпевая во весь голос.        Камило, промучив их минуты три песенкой про незадачливого утенка, наконец-то смолк, но его малолетние племянницы подняли визг, требуя продолжения веселья.       — Все, наконец-то я могу передать должность почетного крякателя своему племяннику, — tío Бруно отер выступившие от смеха слезы, и Мирабель, тихо икая, кивнула, прислонившись к его плечу.       — Нет, Инес, Розита, я больше не буду крякать, — взмолился Камило, и Долорес, хихикая, попыталась успокоить дочеерй, но те уперлись, умоляя любимого «tío Мило» спеть им еще раз.       — Месть это блюдо, которое подают холодным, — мечтательно произнес Бруно. — Наконец-то.       — Но у тебя все равно получается лучше, — Мирабель, кашлянув, прикусила губы, чтобы не рассмеяться в голос. — Даже теперь.       — У меня теперь самая лучшая аудитория, — Бруно слегка коснулся ее плечом, и она, окончательно смутившись и раскрасневшись, уставилась в свою тарелку.       Мариачи, оказавшиеся одногруппниками Камило, исполнили еще пару песен, пока он сам послушно крякал для своих племянниц, бросая полные трагизма взгляды в сторону Долорес. Абуэла, придя ему на помощь, успокоила правнучек, и пригласила «этих милых ребят» за общий стол. Камило, разом приободрившись, подхватил бокал с вином и направился к столику с именинниками.       — Мами, tía Хульета, tío Бруно, поздравляю, — слегка осипшим голосом заявил он, салютуя бокалом.       — Спасибо, Камило, это прекрасно, — поблагодарила его мама. — Вот такие сюрпризы мне нравятся!       — Ты молодец, сынок, я тобой очень горжусь, — подтвердил tío Феликс, а tía Пепа, все-таки расплакавшись, расцеловала его в щеки.       — Крепись, племянничек, и учись крякать часа два без перерыва, пригодится, — посоветовал Бруно, и Камило закатил глаза:       — Больше никогда! Никогда я не буду петь эту песню…       — Ага, я тоже так говорил…       После яркого поздравления настало время перекуса и более традиционных тостов за здоровье и благополучие тройняшек. Мирабель окончательно убедилась в том, что вино ей не нравится, и даже самое сладкое все равно отдавало чем-то противным и кислым, и перешла на луладо. Живую музыку сменили сальса и кумбия, зазвучавшие из колонок, и Мирабель с легкой завистью посматривала на потянувшиеся на танцпол парочки. Ей тоже хотелось танцевать на глазах у всех гостей, как tía Пепа и tío Феликс, не опасаясь неодобрительных шепотков и осуждения…       Те, кто не танцевал, разбрелись по залу, и вскоре к музыке примешались легкие, необременительные разговоры и обсуждения. Tío Бруно почти сразу поймал сеньор Херман и, судя по их лицам и жестам, обсуждали они, как всегда, животрепещущие политические темы и надежды Андреса Пастраны на мирное урегулирование конфликта с ФАРК… К Мирабель на освободившееся место тут же подсел Камило и очень быстро поволок ее танцевать под веселую мелодию кумбии, пообещав не наступать на ноги.       Не успел кузен вернуть ее за столик, как к ним подошел tío Бруно:       — Мирабель, раз уж абуэла тебя попросила поухаживать за мной в этот вечер, может, потанцуем? — предложил он, и Мирабель, просияв, кивнула. Камило весьма убедительно изобразил приступ тошноты, и она украдкой пригрозила ему кулаком.       Если кто-то и обратил на них внимание, то очень скоро забыл, и Мирабель, пользуясь моментом, прислонилась лбом к плечу Бруно. Однажды, в какой-то момент, остальные родственники узнают правду, но, по крайней, день рождения своей мамы она не испортит…       — Пойдем, подышим воздухом? — тихо предложила она, и Бруно кивнул, нехотя отступая на шаг — забывшись, они остановились слишком близко друг к другу, и донья Гузман уже начала как-то слишком внимательно на них посматривать…       — Конечно, я понимаю, от такой духоты у меня тоже голова закружилась, — сказал Бруно, придерживая ее за локоть, и Мирабель благодарно кивнула.       Забрав ее пальто, Бруно галантно помог ей одеться, незаметно обнимая, и Мирабель, улыбнувшись, поправила воротник его куртки, скользнув пальцами по затылку у самой границы волос, где они были короткими и мягкими, словно перышки у птицы. Бруно еле заметно вздрогнул, выдыхая сквозь зубы и, снова взяв ее за руку, вывел «подышать» во внутренний дворик.       В уголке, под невысокими пальмами, стояли две скамейки рядом со столиком, на котором красовалась пустовавшая, не считая дождевой воды на донышке, керамическая пепельница. Здесь все еще было слышно музыку, и они медленно двинулись в танце, тесно прижавшись друг к другу. Мирабель вновь скользнула пальцами по его затылку, слегка царапая самыми кончикам ногтей, и потянулась вперед, наконец-то целуя его в губы, чувствуя, как он обнимает ее за талию, просунув руки под пальто.       Мирабель понятия не имела, сколько они так стояли, самозабвенно целуясь, пока доносившуюся из ресторана музыку не раскололо громкое и чудовищно фальшивое посвистывание. Бруно обернулся, так и не отпустив ее, и Мирабель разглядела стоявшего к ним спиной Камило, который, продолжая насвистывать, задрал голову к небу и нарочито громко посетовал:       — Ох, кажется дождь собирается… Ой! — он обернулся и всплеснул руками. — Tío Бруно, Мирабель, я вас даже не заметил. Там курящая часть гостей собирается выйти, подышать свежим никотином. А вы что делаете?       — А мы тут… стоим. Воздухом дышим, — Мирабель облизнула горящие губы и поправила перекосившиеся очки.       — Ага. Я так и понял, — Камило тяжело вздохнул, снова глядя в небо. — Знаете, вы хуже, чем мои родители. Они просто обжимаются посреди ресторана, а вы тут по углам прячетесь, как старшеклассники на школьной дискотеке. Такое чувство, что я — единственный взрослый человек в нашей семье.       — Ну должен же хоть кто-то быть таким, — отозвался Бруно, рассеянно потерев лоб. — Мирабель, ты иди в зал, а то совсем замерзнешь, а я… тут немного посижу, а то у меня, кажется, сейчас приступ тахикардии случится.       — Господи, меня сейчас стошнит, — бесстрастно заявил Камило и ухватил Мирабель за руку. — Все, иди, роковая женщина, дай человеку в себя прийти.       Из ресторана и правда потянулись первые курильщики, и Мирабель вернулась в зал вместе с кузеном, стараясь не смотреть в сторону родителей. Tío Бруно вернулся минут через десять, выглядя уже как нормальный человек, и ее родители только переглянулись, издав тяжелый вздох.       — Я так понимаю, вы не останетесь дома на ночь? — бесстрастно поинтересовалась мама, и Мирабель покачала головой, внутренне готовясь к долгой и тяжелой беседе. — Мира… Хоть такси возьмите, уже поздно.       — Конечно, — она выдохнула, чувствуя, как расслабились плечи. Бруно сел рядом, машинально поцеловав ее в щеку и, опомнившись, виновато глянул на Агустина, который мрачно уставился на противоположную стену.       — Мы, наверное, уже будем собираться, — осторожно протянула Мирабель, стиснув ладонь Бруно под надежным прикрытием стола. — Мне еще завтра эссе перепечатывать, к понедельнику готовиться…       — Я понимаю, — мама растерла переносицу и слабо улыбнулась. — Учеба это важно, да.       — Если б там была учеба… — проворчал папа, сняв очки и потерев глаза. Мирабель слабо улыбнулась, чувствуя, как Бруно осторожно погладил ее ладонь.       Домой они доехали относительно быстро, но последние минут двадцать Мирабель сидела как на иголках: tío Бруно рассеянно водил пальцем по ее ладони, изредка проскальзывая между пальцев, дразня тонкую кожу, и от этих ощущений у нее чуть ли не искры из глаз сыпались.       Когда дверь их квартиры наконец закрылась, Мирабель без колебаний впечатала в нее Бруно, вслепую расстегивая его куртку.       — Хоть… разуться… — пробормотал он, так же вслепую пытаясь найти пуговицы на ее пальто, и Мирабель нетерпеливо рыкнула ему в губы. Она слишком изголодалась по нему, чтобы обращать внимание на такие мелочи, но мамины лекции о важности гигиены и количестве микробов на руках после улицы, возобладали над желанием.       Пальто никак не хотело попадать на вешалку, и Бруно пришлось его перехватить, каким-то чудом пропихивая плечики в рукава. Мирабель торопливо сняла полусапожки, заталкивая их в шкаф, и, вывернув руки, попыталась дотянуться до пуговицы на платье. Бруно, остановив ее, расстегнул платье и прижался губами к ее затылку, и она, задохнувшись, выгнулась, упираясь ладонями в стену. Мягко покусывая ее шею, он неторопливо подтягивал подол платья вверх, и Мирабель стащила очки, пытаясь дотянуться до столика для ключей.       — Сейчас… — не отлипая друг от друга, они сдвинулись вбок, и, едва очки оказались в безопасности, Бруно стащил с нее платье, разворачивая лицом к себе. Мирабель только рассмеялась, чувствуя обжигающие поцелуи на своих ключицах и, не выдержав, зарылась пальцами в его волосы, подталкивая ниже. У нее вырвался слабый вскрик, когда он обвел грудь языком, заглядывая ей в глаза — тоже голодный, опьяненный близостью… Мирабель облизнулась, притягивая его к себе ближе, сцеловывая с губ слабый привкус вина — в таком виде оно ей нравилось гораздо больше…       Рубашка соскользнула на пол ванной, и Мирабель подергала ремень на его брюках, злясь, что не может сообразить, в какую вообще сторону его тянуть. Бруно щелкнул зубами у нее над ухом, опускаясь на колени и стягивая тонкие капроновые колготы с ее ног, оставляя поцелуй на внутренней стороне бедра, и Мирабель, ахнув, схватилась за раковину.       — Да какой садист придумал твой ремень?! — взвыла она, и Бруно, выпрямившись, слегка пожал плечами, звякнув пряжкой.       — И никаких проблем.       — Проблема есть, — Мирабель, часто дыша, обняла его, целуя в горло. — Мы убьемся, если будем заниматься любовью в ванной.       — Не убьемся… но, скорее всего, покалечимся, — согласился Бруно, стягивая с нее белье, и Мирабель застонала, прикусив губу. — И акустика тут…       Мирабель представила ехидные взгляды сеньоры Йоланды на следующее утро и, что еще хуже, очередной скандал от Анны Марии и, слегка опомнившись, похлопала себя по щекам.       — Так, держим себя в руках, — решительно заявила она, и Бруно сосредоточенно кивнул, избавляясь от одежды.       Держать себя в руках оказалось гораздо сложнее, и Мирабель, обхватив Бруно за плечи, практически повисла на нем, пытаясь не стонать и не кричать в голос, пока его пальцы скользили у нее между ног. Шум воды немного их заглушал, но все равно в голову лезли непрошеные мысли, что с Анны Марии станется примчаться со скандалом сию секунду…       Вытираться и, тем более одеваться, не было никакого резона, и на кровать Мирабель рухнула, порадовавшись, что покрывало достаточно плотное и, если повезет, простыни не будут мокрыми… Мысли выдуло из головы, как порывом ветра, когда Бруно навис над ней, и Мирабель вновь накрыло упоительное чувство восторга и безграничного, ничем не омраченного счастья: они были вместе.       Она не могла перестать гладить его, целовать, обнимать, прижимаясь всем телом, чувствуя Бруно так же, как и саму себя — и Мирабель знала, что Бруно так же не может перестать касаться ее, целовать, дышать ей… Протянув руку, она дотронулась до его щеки, ведя пальцем по скуле вниз, к губам, и Бруно, улыбнувшись, легко поймал ее палец, лизнув подушечку самым кончиком языка, так, что ее встряхнуло, как от разряда тока.       Жгучее, томительное, мучительно-прекрасное напряжение стянуло низ живота, и Мирабель зажмурилась, ловя губами воздух, чувствуя, как напрягаются мышцы на руках у Бруно. Распахнув глаза, она встретилась с ним взглядом, наслаждаясь тем, как Бруно на нее смотрел, тем, как менялось его лицо… Мир словно вспыхнул ярким пламенем, и Мирабель глухо застонала, обхватив его поясницу ногами и удерживая на месте. Бруно негромко рассмеялся, переплетая их пальцы и прижимая ее руки к кровати, и она дразнящее провела языком по губам, наслаждаясь тем, как в его взгляде вспыхнуло что-то хищное. Движения стали резче и хаотичнее, и Бруно прижался лбом к ее лбу, глядя в глаза, пока по его телу не прошла крупная дрожь, а с губ не сорвался тихий, пробирающий до мурашек стон. Он замер, прижавшись к ней и часто дыша, и Мирабель, улыбнувшись, положила ладонь ему на затылок, мягко перебирая волосы, чувствуя, как выравнивается сердцебиение.       — Я тебя раздавлю, — пробормотал Бруно, чуть повернув голову, но она лишь крепче обняла его второй рукой. Он все-таки приподнялся, вытягиваясь рядом, и Мирабель прижалась к его боку, чувствуя, как притихает голод. Бруно осторожно ерошил ее волосы, изредка оставляя короткие поцелуи на щеках и на носу, и Мирабель каждый раз довольно жмурилась.       Спустя еще пару минут безмолвной ласки, они все-таки смогли подняться с кровати и дойти до ванной. Засыпала Мирабель с мыслью о том, что про новогодний отпуск в Чили они так и не сказали, но время еще есть. И, может, к тому моменту родители уже окончательно свыкнутся с мыслью, что они действительно пара… Бруно спокойно дышал, обнимая ее сквозь сон, и Мирабель, повернувшись, поцеловала его в губы, перед тем, как закрыть глаза и уснуть.