Когда закончится война...

      — Так ты из Японии?       Она задерживает взгляд на собеседнице, чувствуя, как за маской спокойствия начинает проступать раздражение. Это не первый раз, когда ей задают этот вопрос, и далеко не последний, когда она отвечает на него коротким и содержательным:       — Нет.       Имя «Юри» было дано ей родителями, которые просто посчитали его красивым и необычным. В этом не было никакой загадочной истории о далеких корнях или особом значении, заложенным в имени. Просто Юри. Приятно познакомиться. Только вот никому не пришло в голову, что девочке придется снова и снова объяснять, что ее корни вовсе не из Японии, а имя выбрано просто потому, что понравилось родителям. Подвоха нет.       Сегодняшний разговор не был исключением.       Юри не может удержаться от раздражения, но старается скрыть это. Она переводит взгляд на пустой шкафчик, который теперь в праве назвать своим. Просто шкафчик, ничем не примечательный — обшарпанный, местами обклеенный стикерами и кажется даже пахнущий чем-то отдаленно похожим на чипсы с сыром. Старается не закатывать глаза и не показать, как этот разговор потихоньку начинает действовать на нервы. Обычно она ограничивается коротким «нет», и этого достаточно, чтобы закрыть тему и, скорее всего, отбить интерес у собеседника. Так было всегда, и если человек хоть немного вежлив, вопрос больше не повторяется. Это ее поначалу расстраивало — задевало даже, но она давно привыкла.       Собеседница, похоже, не теряет уверенности, как того ожидала Юри. Вместо того чтобы отступить, она наклоняется чуть ближе, на ее лице расплывается широкая улыбка. «Нет», кажется, вовсе не остановка для нее, а наоборот, приглашение продолжить разговор.       — А ты знала, что твое имя переводится как «лилия»?       Юри моргает, застигнутая врасплох. Она медлит на короткий момент, пытаясь понять, зачем этот разговор вообще продолжается.       — Лилия? — переспрашивает та, чтобы больше убедиться, что не ослышалась.       — Ага! — девушка энергично кивает, ее окрашенные в розовый хвостики подпрыгивают, словно подчеркивая ее энтузиазм. — Красиво, правда?       — Эм… да. Да, наверное, — наконец отвечает Юри, рассеянно вытаскивая из рюкзака учебник.       Ее взгляд на мгновение задерживается на скомканном кусочке бумаги, одиноко приютившемся в углу, по всей видимости, оставленный предыдущим владельцем шкафчика.       Собеседница, кажется, совершенно не замечает растерянности Юри. Или делает вид, что не замечает. Вместо этого она бодро протягивает руку для рукопожатия. Улыбка на ее лице по-прежнему такая же широкая, что ее энтузиазм невольно заставляет Юри задуматься: она всегда такая или это какой-то особый трюк, чтобы завоевать внимание?       — Меня, кстати, Мико звать.       Юри задерживает взгляд на протянутой руке, слегка растерявшись от энергии собеседницы. После короткого замешательства она все же протягивает свою ладонь, пробормотав чуть слышное «взаимно». Рукопожатие оказывается чуть крепче, чем того требовала ситуация, и Юри сразу же одергивает руку, будто надеясь, что на этом и закончится разговор.       Ничего подобного.       — А ты сама местная или приезжая будешь? А сколько тебе лет? В какой класс пошла? Первый день тут? Как тебе школа? — Мико буквально засыпает вопросами, не давая времени на обдумывание. Юри слегка теряется от такого напора, неуверенная, что запомнила каждый озвученный.       — Я… эээ, — она сглатывает, чувствуя, как ее голос немного дрожит. — Да. Приезжая, да. Верно.       — Так, значит, ты здесь новенькая, да? А где ты раньше жила? Это далеко отсюда?       — Я из Нью-Йорка.       — Из Нью-Йорка?! С ума сойти! Как же тебя в Джаспер-то занесло?       Юри пожимает плечами, не зная, как объяснить коротко и без лишних подробностей. Не только потому, что она не особо горит желанием делиться этой занимательной историей, окруженной чередой удивительных событий, с малознакомым человеком, но и по той простой причине, что не уверена, чем она в праве поделиться, чтобы потом ей не прилетело по голове за свой длинный язык.       — Ну… из-за обстоятельств.       Мико выглядит так, словно явно ждет подробностей, но через пару секунд, не получив продолжения, кивает, как будто сама додумала все, что ей было нужно.       — И как тебе тут? Наверное, скучно после большого города?       — Это… смена темпа, да, — девушка выдавливает неловкую улыбку, стараясь найти подходящие слова. Ее ответы будто не вписываются в поток разговора, который Мико ведет практически сама с собой. — Это… не то чтобы скучно, скорее… непривычно.       — О, понимаю! — щебечет Мико, будто они давние подруги. Она скидывает рюкзак с плеча и аккуратно прислоняет его к шкафчику. Брелок на рюкзаке с металлическим лязгом встречается с поверхностью дверцы. — Я вот сама из Токио приехала. По обмену.       — Из Токио? — Юри удивленно поднимает бровь. — А… а почему здесь? Я имею в виду, почему ты выбрала Джаспер?       Мико фыркает, закатывая глаза так театрально, что Юри почти усмехается, и облокачивается на шкафчик рядом, скрестив руки для пущей демонстрации своего недовольства.       — Сама себя спрашиваю! В путеводителе все выглядело так… ну, привлекательно, что ли. Типа Джаспер — столица развлечений и все в таком духе! А оказалось, что и не разгуляешься особо. И торговый центр, как назло, теперь на ремонте! Черт знает, когда откроется. Ух, плакали мои выходные!       — Добро пожаловать в реальность, — сухо замечает Юри, позволив себе ленивую усмешку, несмотря на легкую тревогу при упоминании торгового центра.       Нет ничего удивительного в том, что эта новость не сходит с уст уже целую неделю, отчего она кажется и без того бесконечной. Как будто у людей просто не осталось других тем для разговоров — хоть уже на стенку лезь, лишь бы подальше от заезженной сплетни. Оно и понятно! Не каждый день в городе происходит что-то, о чем можно было бы крутить по телевизорам или радио. Все это было бы просто раздражающим фоновым шумом, если бы не одно «но».       Юри крепче сжимает лямку рюкзака. Она, возможно, догадывается, что именно могло послужить причиной разрушений. Было бы глупо считать эту череду событий простым совпадением. И теперь каждый новый разговор о торговом центре звучал для нее как еще одно напоминание об этом. Об ее ошибке.       Мико фыркает, закатывая глаза.       — Знаешь, мне говорили, что в маленьких городах жизнь течет размеренно, но я не думала, что это значит «ждать открытия магазина, как праздника».       Юри хмыкает, лениво захлопнув дверцу шкафчика. Будто ей и без того мало напоминаний о возможной причастности к последним событиям.       Вот же радость.       Звонок на урок прерывает поток ее мыслей, но не развеивает их, оставляя лишь призрачное присутствие. Коридор мгновенно оживает. Юри нехотя отводит взгляд от шкафчика и вливается в медленный поток учеников, тянущийся по коридору. Рядом, словно по совпадению, оказывается Мико. Выглядит она менее воодушевленно, чем до звонка (что неудивительно), но Юри больше всего сбивает с толку не это.       — А тебе разве не на урок надо? — подросток бросает на нее неловкий взгляд, стараясь, чтобы это звучало просто из любопытства, а не как обвинение.       Мико же весело отвечает, будто и не теряла своего энтузиазма:       — Так я на него и иду. У меня сейчас история.       Чудесно.       История сейчас и у Юри. Она не против компании, вовсе нет. Просто не готова. Не успела решить, хочет ли вообще сейчас ее.       Они заходят в класс почти одновременно, и Мико выбирает парту неподалеку — ни ближе, ни дальше, чем можно было того ожидать. Пока учитель вводит класс в новую тему, Юри пытается сосредоточиться.       Ключевое слово — пытается.       Она выводит несколько строчек в тетради, но слова расплываются перед глазами. Мысли тяжелеют, как осенние листья, опускающиеся на воду. От переживаний не так-то просто избавиться, хоть Юри и старается себя убедить, что череда этих событий — простое совпадение, и никак не является катализатором этого. Держать мысли под контролем было бы легче, если бы новость о торговом центре перестала быть в центре внимания. Все это роем кружится в голове, мешая следить за уроком. Вместо конспекта на полях появляются бессвязные каракули, лишь отдаленно похожие на конспект темы урока, пока и вовсе на полях тетради не появляются случайные рисунки. Конкретно чего — непонятно. Юри сама хотела бы знать.       Когда-нибудь людям надоест обсуждать эту тему, и тогда она сможет успокоить свою тревогу.       Тут что-то легонько шлепается на парту, пугая Юри, что та даже слегка подпрыгивает за партой. На тетради лежит листок, небрежно вырванный из блокнота. Девушка моргает, выныривая из навязчивых мыслей, и нехотя скользит взглядом по корявым строчкам, которые выглядят так, словно написаны в спешке. Юри щурится, разбирая написанное. Почерк скачет, буквы местами сплетаются, но смысл ясен:       Давай выберем день и прогуляемся после школы? Ты же не собираешься вечно сидеть одна?       Подросток медлит, затем осторожно бросает взгляд на Мико. Та делает вид, что внимательно слушает учителя, но уголки губ дрожат в сдержанной улыбке. Юри коротко вздыхает, не зная, что с этим делать, и вместо ответа просто сворачивает записку пополам. Ее пальцы машинально пробегают по сгибу, разглаживая бумагу.       Через минуту новая бумажка падает на ее стол.       Вот, если вдруг передумаешь :)       И ниже номер телефона.       Юри чуть дольше смотрит на записку, прежде чем отложить в сторону и ее. Она не уверена, что хочет отвечать. Не уверена, что может. Она вообще ни в чем, если быть откровенной, не уверена. Когда она снова бросает взгляд на Мико, ее взгляд уже вновь обращен к записям на доске, будто она действительно поглощена лекцией учителя.       Юри решает молча вернуться к своим каракулям, которые должны были быть конспектом. Кажется, она обещала себе вроде как сосредоточиться.

***

      Выходные застают Джаспер в странной духоте. Солнце будто зависло над городом, разливаясь липким золотом по пустым улицам. Воздух в доме стоит тяжелый, чуть сладковатый от увядающих садовых цветов за окном. Жара прилипает к коже, в окна почти не проникает ветер.       Юри сидит на полу гостиной у дивана, поджав под себя одну ногу, и рассеянно перебирает в пальцах смятый листок, пока но фоне бубнит телевизор, транслирующий не то новости, не то старую комедию. Она особо не вслушивается. Бумажка немного мятая, с неровными краями, как будто не раз побывала в карманах. Корявые, скачущие буквы перед глазами кажутся почти детскими — больше напоминают иероглифы, но, говоря в защиту Мико, вполне читаемые.       Позвонить? Не позвонить?       Она скручивает край листка в маленькую трубочку, ощущая шероховатость волокон, и снова расправляет. Бессмысленное движение заземляет, не позволяет полностью уйти от реальности. Мысль о звонке странно волнует, вызывая трепет внутри, как перед выступлением с докладом перед толпой людей. Преследует ощущение, будто стоит ей набрать номер — и все опять треснет по швам. Как по какой-то странной закономерности.       В горле пересыхает. Сердце словно опускается чуть ниже привычного места.       Подросток с тихим вздохом складывает записку пополам и, медленно, словно боясь услышать осуждающий голос в собственной голове, прячет ее в карман шорт.       «Позвоню в другой раз», — решает она.       Мико очень… яркая личность. Юри не хочется отталкивать ее, она не хочет убегать от общения с человеком, который любезно и без подвоха предлагает свою дружбу так легко, как это было в детстве. Но детство прошло. И с ним ушли те, кто обещал быть всегда рядом. Теперь каждая новая протянутая без страха рука кажется одновременно подарком и предупреждением.       Раздается скрип половиц со стороны коридора. Юри вздрагивает, будто ее мысли только что вырвали из рук.       — Эй, юная леди, — голос дяди Бена звучит лениво и непринужденно. — Не желаете выбраться из этой духовки?       Юри поднимает голову. Дядя Бен стоит в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, в одной руке сжимая бейсбольную перчатку, а в другой — бутылку с водой. Светлая футболка и поношенные джинсы сидят на нем свободно, лицо слегка красное от жары. Видно, только что с улицы пришел. Однако в его ленивой улыбке сквозит почти детская бодрость.       — Я тут подумал, — продолжает он, делая шаг в комнату, — не сидеть же все выходные в четырех стенах да куковать. Почему бы нам не съездить на бейсбольное поле? А там, глядишь, и в какую-нибудь забегаловку заскочили бы.       Он щелкает перчаткой по бедру в легком ритме, как будто подзадоривая ее.       Юри на мгновение колеблется. Идея выбираться на улицу в такой день кажется почти издевательской, но… сидеть в тишине тоже больше нет сил. Она даже немного жалеет, что поддалась моменту трусости и не позвонила Мико. Она лениво встает на ноги. Бумажка с корявыми цифрами в кармане, кажется, обретает тяжесть, словно напоминая о себе. Подросток старается игнорировать это странное ощущение.       — Бейсбольное поле?       Бен кивает.       — Оно самое. В будние почти никого не видно, но на выходных народ там собирается, чтобы, как мы, например, от скуки не помереть. — Он прищуривается. — А заодно развеешь голову. Говорят, свежий воздух помогает привести мысли в порядок.       Свежий воздух… Юри криво усмехается, но кивает. Возможно, движение действительно поможет избавиться от этого липкого ощущения тревоги, которое сжимает грудь последние несколько дней.       — Ладно, — говорит она побежденно. — Только предупреждаю: я в бейсболе полный ноль.       — Тем же лучше, — подмигивает дядя Бен, доставая ключи из кармана и лениво ими покручивая на пальце. — Я тоже.       Будто маленький мальчишка, дядя выскакивает на улицу. Юри быстро натягивает кроссовки и хватает кепку с тумбы прихожей, прежде чем последовать за дядей на залитую жарой улицу следом.       Бен заводит машину. Двигатель оживает с глухим рычанием, и город начинает медленно скользить мимо окон. Джаспер кажется почти сонным с редкими прохожими на полупустых улицах. Для человека, выросшего в шумном Нью-Йорке, где жизнь не замирает даже ночью, это кажется немного странным. Непривычным. Особенно странно наблюдать это в воскресенье. Но Джаспер не Нью-Йорк, о чем Юри часто забывает. Здесь даже светофоры мигают медленнее, будто бы и не спешат никуда.       Дорога, на удивление, не занимает много времени. Очень скоро показывается бейсбольное поле, расположившееся на окраине города. Оно встречает их ленивой тишиной, прерываемая изредка возгласами других посетителей. Выцветшая разметка почти сливается с утрамбованной землей, местами пробитой редкими стелькам выжженной травы. Старая сетка ограждения слегка провисает дугой, словно забыла, зачем вообще держаться. Табло на дальней стороне застыло в каком-то несуществующем счете. Все кажется здесь слегка обветшалым, но, как считает сама Юри, в этом и кроется очарование городка.       На одной из дальних скамеек валяются рюкзаки и пара пластиковых бутылок с водой.       — Ты тут раньше играл? — спрашивает Юри, поправляя козырек кепки. Ее кроссовки поднимают мелкую рыжую пыль, когда она следует за дядей, выползая из машины. В воздухе витает запах раскаленного асфальта и, если чутье не подводит, хот-догов.       Похоже, где-то неподалеку есть ларек. Подросток делает мысленную пометку, чтобы позже нагрянуть к торговцу.       — Играл? — переспрашивает дядя Бен, подходя к скамейке и бросая на нее небольшую спортивную сумку. — Да я тут каждую субботу протирал брюки до дыр. Был королем левой базы… Ну, по крайней мере, один раз точно.       Бен, положив руки на бедра, окидывает взглядом поле и с усмешкой говорит:       — Здесь я провел лучшие летние каникулы в жизни.       Юри скользит взглядом по выцветшей разметке, неровной сетке да по потрескавшимся лавкам, где местами на ней облупилась краска. Трава кое-где выгорела до соломы, а песок в зоне броска слипся в твердую корку. Она усмехается:       — Похоже, твои лучшие каникулы выжили не лучше меня в этом климате.       Бен фыркает и кидает ей биту. Подросток ловит ее, почти теряя равновесие от неожиданности, но все же удерживает в руках.       — Урок первый, — говорит он, надевая потрепанную перчатку, пахнущую старым кожаным диваном. Застегивает липучку с видом, будто это не спортивный снаряд, а доспехи перед боем. — Не думай, что я буду тебе поддаваться.       — А я и не просила, — бросает Юри, подбирая биту и крепко ее сжимая, и только опосля замечает, что улыбается. Искренне. Непринужденно.       Имея скупые представления о бейсболе (в основном из рекламы жевательной резинки и одного фильма, где герой спасал команду в последней игре), она встает в позу, которую подсмотрела в одной из спортивных программ — ноги широко расставлены, бита занесена. Дерево в ее руках кажется чужим и непослушным. Выглядит это так, будто она пытается отогнать назойливого шершня, а не приготовиться к удару.       — Правила простые, — Бен занимает позицию напротив, мяч покачивается в его ладони, как птица, готовая взлететь. — Ты бьешь — я ловлю. Если поймаю — я выиграл. Если нет — выиграла ты…       Он разворачивается, готовый сделать подачу, но вдруг замирает на полпути, будто споткнулся о собственное удивление. Его брови взлетают к козырьку кепки. Он смотрит на Юри и, кажется, сейчас лопнет от попытки сдержать смех. Та стоит, сжав биту, как гранату с выдернутой чекой. Даже солнце, кажется, замерло в зените, ожидая, разорвется ли этот мяч от одного только ее взгляда.       — Эй, что за боевая стойка? — присвистывает Бен. — Ты собралась напасть на мяч или убежать от него?       — А что не так? — Юри хмурится, бита дрожит в ее руках от напряжения.       — Все не так, тыковка, — он смеется, подходя ближе. — Ты стоишь ко мне лицом, как на дуэли. А надо боком, чтобы видеть мяч.       Его руки ложатся ей на плечи. Они не командуют, а направляют. Он поворачивает ее, мягко, но уверенно, как будто выставляя манекен в витрине. Его тень накрывает ее, как щит. Он ставит ее ноги в нужное положение своим ботинком, аккуратно подталкивая ее пятку. Девочка неуклюже спотыкается.       — Вот. Теперь ты почти как скала. Левая рука — вот тут, правая — чуть выше…       Его пальцы ложатся поверх ее. Шершавые, в царапинах от гаражных дел, но прикосновение его мягкое. Почти отцовское. Как будто кто-то поправил кривую картину на стене, и мир внезапно встал на место.       — Не сжимай биту так сильно, будто хочешь ее задушить. Расслабь кисти. Представь, что держишь птицу. Большие пальцы должны быть здесь, — он поправляет их положение, — и не скрещивай, иначе при ударе все пальцы поотбиваешь. Держи их чуть под углом.       — Я никогда раньше не держала птицу, — рассеянно отвечает Юри.       — Вот сейчас и научишься, — он отходит, оценивающе окидывает ее взглядом и чуть улыбается, довольный своей работой. — Главное — не дави.       Бен хлопает потрепанным мячом по перчатке. Звук сухой, уверенный, как аплодисменты перед началом представления. Он отходит обратно на позицию, щурясь от солнечного света.       — Приготовься!       Первый мяч летит медленно, почти лениво. Идеальнее момента для удара не подгадать. Юри решительно замахивается… но слишком рано. Бита со свистом рассекает воздух с завидным усердием, что могла бы сбить птицу, окажись она рядом. Однако мяч, будто не впечатленный, пролетает мимо и мягко шлепается в сухую траву позади нее. Словно насмехается над неудачной попыткой.       — Это… это я так и планировала, — бормочет она, краснея.       — Как скажешь, чемпион, — кивает Бен, не утруждая себя даже скрыть усмешку.       Второй бросок чуть быстрее. На этот раз она реагирует вовремя, но замах выходит криво, и бита с глухим дребезгом ударяет по мячу боком. Тот отскакивает в сторону, как испуганная белка, и исчезает в пыли. Ладони щекочет от отдачи. Юри смотрит на улетевший мяч с обвинением, будто это он нарочно улетел туда, куда не надо.       — Ты была близка, — смеется дядя, наклоняясь за мячом. Сухая пыль поднимается от его шагов. — Давай попробуем еще раз.       Третий бросок. Юри ловит взглядом мяч. Мир вокруг нее сужен до белой точки, крутящейся в воздухе. Летит он ровно, вращаясь вокруг своей оси, как будто дразнит ее своим идеальным полетом. Красная строчка на белой коже расплывается рыжей полосой. Дыхание застревает в груди, ладони крепче сжимают биту. Замах — удар!       Стук!       Тихий, но ясный звук — бита бьет по мячу. Он отскакивает и летит в сторону третьей базы.       Дядя Бен, подпрыгивая, ликует:       — Ха! А говорила, что не получится! Смотри, как красиво полетел!       Она опускает биту, смотрит на улетевший мяч. Чувство радости разливается внутри теплой волной, напоминая тот детский восторг, когда впервые едешь на велосипеде и вдруг понимаешь: ты можешь.       — Еще раз. — Она сама удивляется, сколько решимости в ее голосе, когда слова срываются с ее уст.       Бен усмехается, отражая энергию племянницы.       — На сей раз я поддаваться не буду.       Напряжение и неловкость, с которыми она приехала, уступают место проснувшемуся азарту. Руки постепенно привыкают к весу биты, спина запоминает правильный поворот, а мяч все чаще взмывает в небо. Отбивать теперь не так тяжело, чем было в начале, и от новообретенной легкости вечерней игры ни Юри, ни дядя Бен не замечают пролетающих часов.       Солнце медленно клонится к горизонту. Небо начинает приобретать оттенки розового и оранжевого, словно разлитая акварель, и с отступлением удушливой жары, Юри ощущает прилив усталости. Отсутствие обеда тоже дает о себе знать жалобным урчанием желудка, на который тут же обращает внимание дядя.       Бен вытирает пот со лба, размазывая пыль.       — Ну что, чемпион, как смотришь на то, чтобы отпраздновать твою первую победу в закусочной? Знаю одно отличное заведение, где делают лучшие бургеры.       От одной только мысли о еде у Юри текут слюнки. Желудок, будто вторя предложению, предательски урчит. Поездка в закусочную звучит привлекательно. И аппетитно.       — Я бы не отказалась.       — Вот и славно, — улыбаясь, подмигивает дядя. — Уверен, ты не устоишь перед их фирменными…       Едва он успевает закончить предложение, как из кармана джинс заливается оглушительный рок-н-рольный гитарный рифф. Он закатывает глаза, как будто это происходит чаще, чем ему хотелось бы.       — Одну минуту… Пока закинь наши вещи в машину. Лови, — он на ходу выхватывает из кармана ключи от машины и бросает их Юри. Та неуклюже ловит их на вдохе, сжимает в потной ладони и кивает.       Бен отходит в сторону, прижимая телефон к уху. Его легкая улыбка тает, сменяясь на сосредоточенные складки на лбу. Юри наклоняется за битой, затем собирает разбросанные у бровки мячи, запихивая их в сумку. Она не слышит разговор, но видит, как плечи дяди опускаются все ниже, словно на них ложится невидимый груз. Застегивая молнию спортивной сумки, она чувствует, как хорошее настроение постепенно сходит на нет. Опыт подсказывает, что планы рушатся в самый последний момент как раз таки из-за таких срочных звонков.       Закидывая с глухим стуком сумку в багажник, Юри замечает, как Бен медленно идет к ней, убирая телефон обратно в карман. Его рука бессознательно скользит по лицу, словно пытаясь стереть следы разочарования.       — Эй, чемпион… — его голос звучит приглушенно, окрашенный усталостью, которую он пытается тщетно скрыть за мягким тоном. От бодрого настроя нет и следа. — Кажется, наш праздник придется отложить. Меня срочно вызывают на работу.       Легкий укол досады, острый и знакомый, колет Юри под ребра, несмотря на то что разумом она уже принимает неизбежность ситуации. Однако виноватое выражение лица Бена, его искреннее сожаление мягкой ладонью сглаживают шероховатости на душе.       — Н-ничего страшного, — она заставляет уголки губ приподняться в подобии улыбки. — Я справлюсь сама.       Она тянется за телефоном в кармане и, достав его, показывает экран дяде Бену, будто предоставляя вещественное доказательство своей самостоятельности. Правда, милый брелок с Пикачу рушит образ «взрослой и самостоятельной».       — У меня и карта есть, и навигатор… Все будет в порядке. Я не пропаду.       «И тебя не задержу», — хочет добавить она, однако решает их не произносить.       Заметив, как между его бровями ложится легкая, отчетливая морщинка беспокойства, Юри тут же спешит добавить, смягчая голос:       — И-и… я позвоню тебе, как только дойду. Обещаю. Все будет хорошо.       — Даже не знаю, — медленно проговаривает Бен, проводя рукой по щетинистому подбородку. — Джаспер, конечно, не Нью-Йорк, но все равно… Оставлять ребенка одного на бейсбольном поле — не лучшая идея. Город тебе незнаком, мало ли что. Да и Рита наверняка голову мне откусит, если узнает, что я тебя бросил.       — Я уже вполне взрослая, — произносит Юри, и в ее голосе звучит легкая, почти незаметная детская обида, прикрытая попыткой казаться серьезной. Она смотрит на дядю со слабой улыбкой, в которой читается благодарность и нежелание обременять его, протягивая ему ключи от машины. — Обещаю, я буду на связи каждые пятнадцать минут. А тебе надо ехать.       Бен тяжело вздыхает, задумчиво взъерошив свои коротко постриженные волосы.       — Что же мне с тобой делать… — бормочет он, а затем нежно щелкает по козырьку ее кепки, сдвигая ее на самые глаза. — Если Рита все-таки лишит меня головы, помни, что это будет на твоей совести. Так что не подведи. Сразу позвони, как придешь.       — Так точно! — бойко отвечает Юри, игриво отдавая честь, отчего оба хихикают в унисон.       Бен тяжко вздыхает, но в уголках его глаз лучится тепло. Он медленно протягивает связку ключей, словно хочет в последний момент отказаться от этой затеи.       — Ладно, чемпион, — он отпускает ключи, и они звенят прощальной мелодией. — Я на связи. Скоро увидимся.       Бен хлопает дверцу машины, а Юри, улыбаясь, машет ему вслед. Воздух сгустился от вечернего тепла, и дорога до дома кажется куда короче, чем есть на самом деле.       Просто дойти и не заблудиться.       Легче легкого.

***

      Юри явно переоценила себя, когда сказала дяде, что без проблем найдет дорогу до дома.       Проблема не в том, что она не помнит адрес (она записала его в первый же день приезда, боясь элементарно не доехать на такси на случай, если она окончательно заплутает). Проблема в навигаторе, который ведет ее окольными путями. То есть, туда, где улицы становятся уже, а дома – глуше. Злиться по-настоящему не выходит. В конце концов она все еще движется в правильном направлении. Просто медленнее, чем рассчитывала в начале.       Где-то за спиной хлопает дверь магазинчика, следом доносится чей-то задорный смех. Над крышами медленно плывет одинокое облако, окрашенное закатом в розовато-золотистый цвет. Мир вокруг кажется почти мирным. И все же где-то вдалеке, за этим обманчивым спокойствием, пробивается настойчивый рев двигателей, приглушенный зданиями.       — Поверните налево, в переулок, — услужливо подсказывает монотонный голос навигатора.       Юри безропотно повинуется. Город отступает, как только она сворачивает за угол. Стихает городской ленивый гул, словно и не было его. Слышны только ее шаги да противный скрип жестяной банки, которую она случайно задевает носком кроссовка. Воздух здесь густой, пропитанный запахом перегнивших овощей и старого пластика. Выстроенные вдоль стены мусорные баки источают такой смрад, что Юри невольно морщит нос и старается дышать мельче.       Вдруг тишину прорезает визг шин. Громкий, словно где-то недалеко. Юри оборачивается на шум так быстро, что в шее сухо хрустит. Сердце сбивается с ритма, подскакивая куда-то к горлу. Старшеклассники, наверное, развлекаются, гоняя свои «мустанги» и пугая этим прохожих. По крайней мере, она изо всех сил пытается себя в этом убедить. Не выходит. Легкая, нелепая тревога все равно просачивается внутрь. Та, что отказывается слушать разум.       Подошвы кроссовок прилипают к размягченному асфальту. Она невольно ускоряет шаг, когда шум моторов не стихает. Наоборот, становится даже как будто бы ближе, словно преследуя. В груди зудит беспокойство, навязчивое и неприятное, и она все быстрее перебирает ногами, лишь бы поскорее выбраться на главную улицу.       «Ну и маршрут», — бормочет она, пиная банку из-под газировки, чтобы хоть как-то сбросить раздражение. Та, позвякивая, описывает пьяные дуги по потрескавшемуся асфальту, пока не застревает наглухо в выбоине.       Палец водит по холодному стеклу экрана, снова и снова тыкая в синюю точку «вы здесь». В сравнении с Нью-Йорком Джаспер — маленький городишко, едва заметный на карте, однако тянущее ощущение в мышцах ног говорит об обратном. Кажется, что она идет уже целую вечность! Время здесь тянется, как резина, а знакомые кварталы никак все не хотят появляться в поле зрения.       Шаг.       Еще шаг.       Все внимание полностью поглощено цифровым лабиринтом, который, руку на сердце кладя, клянется, что переулок закончится через пять минут. Юри тоже может поклясться, что то же самое навигатор обещал еще семь минут назад.       Еще шаг.       Она не замечает неровности под ногами, сосредоточенная на маршруте. Делает шаг — и носок кроссовка цепляется за край асфальта. В следующий миг мир резко накреняется. Юри теряет равновесие, не успевая ни вскрикнуть, ни выставить руки. Колкий гравий встречает ее жестко, вышибая воздух из легких коротким «уф!».       В ушах звенит, а где-то совсем близко раздается короткий, металлический лязг — будто по камню чиркнули куском металла. Браслет ударился о землю с неестественной твёрдостью, словно по нему ударили молотком. По темному металлу браслета пробегает тусклая голубоватая вспышка, словно далекая молния в глубине тучи. Но она остается без внимания.       — Ай…       Юри с минуту давится наконец обретенным воздухом, хрипло втягивая его сквозь сжатые зубы. Грудь подрагивает, будто не сразу вспоминает, как нужно дышать. Взгляд ее скользит вниз. Колени испещрены алыми подтеками и серыми ссадинами, кровь медленно проступает сквозь пыль, смешиваясь с грязью. Руки неистово горят, словно их облили кипятком. Кожа на них ободрана, а на левой ладони отчетливо проступает красный отпечаток вдавленного в нее острого камня, оставив после себя тупую, пульсирующую боль.       Юри морщится и сжимает пальцы, тут же жалея об этом. Боль откликается мгновенно, отдаваясь в запястье и выше, к локтю. Она шумно выдыхает и машинально подносит руку ближе к глазам, будто надеясь, что так все окажется не таким серьезным.       Не оказывается.       — Вот же растяпа…       Поднимаясь с земли, она начинает отряхивать руки и ноги. Мелкие камушки сыплются на асфальт с сухим шуршанием. Ее взгляд скользит ниже, на футболку. Белоснежная еще этим утром, теперь она покрыта серо-землистым налетом, особенно на плече и боку, на которые приземлилась.       Класс. Просто замечательно.       Прямо картинка из брошюры «Почему в твоем гардеробе не должно быть белого».       Досада от этой неприятности не успевает перерасти в раздражение на собственную неуклюжесть. Ибо краем глаза она вдруг замечает свечение.       Всего лишь тусклое, пульсирующее сияние, будто от далекой голубой светодиодной лампочки в темноте. Но воздух вокруг запястья становится густым, тяжелым. В нем струятся невидимые нити статики, от которых волоски на руке встают дыбом и щекочут кожу. Это не тепло и не холод, а странное, безжизненное покалывание, словно само пространство наэлектризовывается.       Юри замирает, не в силах отвести взгляд, пока осознание всей ситуации медленно ее отрезвляет.       «О, нет... Нет, нет, нет! Пожалуйста, только не снова!»       В своей детской наивности она пытается стереть свечение рукой, словно это окажется галлюцинацией ее сотрясенного мозга. Но оно не гаснет. Наоборот. Свет становится ярче, пульсирует, набирая силу, проступая сквозь пыль и царапины на поверхности. Будто дышит в такт ее сбившемуся дыханию.       И тогда в руку вгрызается боль.       Острая, жгучая, будто под кожу ввели раскаленную иглу. Юри вскрикивает, срываясь на хрип, и инстинктивно тянется, чтобы сорвать браслет... но он больше не поддается. Как будто стал частью ее тела. Металл, который раньше свободно болтался на запястье, теперь плотно обхватывает руку, становясь второй кожей — твердой, неподвижной и абсолютно чужой. Кажется, если дернуть сильнее, кожа порвется вместе с ним. Эта мысль обжигает сильнее самой боли.       Сквозь нарастающую панику и ослепляющую боль в запястье, она замечает движение. тонкую алую струйку, которая медленно вытекает из-под металлического края и стекает по ее грязной руке. Кровь. Ее кровь. Она медленно сползает вдоль локтя, теплая и неумолимая. Первая капля густой жидкости срывается, разбиваясь об асфальт и оставляя за собой след идеального темного круга на земле. Затем появляется второй. Поменьше. Потом третий.       Кап.       Кап.       Кап.       Воздух вокруг словно густеет. Где-то вдалеке, заглушенный зданиями, продолжает доноситься тот странный рев двигателей, но теперь он звучит ближе. Звук меняется. Теперь это прерывистый, яростный гул, будто за углом две машины никак не могут разъехаться в узком проезде и с каждым рывком все глубже вминают друг другу крылья.       Или это просто стучит в ее висках?       Она больше не уверена. Единственное, что теперь реально — это ледяной огонь в запястье и голубой свет, что отбрасывает пульсирующие тени на стены переулка.       Глаза застилает мутная, мыльная пелена слез. Юри моргает, пытаясь прогнать ее, но зрение все равно плывет, и мир перед ней теряет четкость, словно кто-то нарочно смазал контуры. Рука горит, будто раскаленный металл вплавили прямо под кожу и забыли остудить. Боль пульсирует в такт сердцу, отдается в локоть, в плечо, поднимается к шее, заставляя сжимать зубы, чтобы не заорать.       Браслет мерцает. Голубое свечение то вспыхивает, то ослабевает, словно не решаясь загореться на полную или потухнуть совсем. Свет пробивается сквозь прилипшую пыль и ссадины, дрожит, будто живой. И вместе с этим неровным светом боль начинает отступать. Не сразу. Неохотно. Ее словно медленно, с сопротивлением, втягивают обратно в металл. Жжение сменяется глухой, ломкой болью, похожей на ту, что остается после ожога, когда кожа уже не плавится, но помнит каждый миг огня.       Юри шумно выдыхает, почти всхлипывая. Плечи опускаются сами собой, напряжение чуть отпускает. В этот короткий миг ей кажется, что худшее позади. Что она как-то справилась, сама не зная как, но справилась. И что все это — просто очередная странная, пугающая, но все же пережитая вещь, в которой надо будет позже разобраться, как только она доберется до дома. И первым делом она снимет этот проклятый браслет. Черт знает, на что он еще способен в руках неуклюжего, ничего не понимающего подростка.       За спиной вдруг вспыхивает свет. Он обрушивается на переулок резко и без предупреждения, что пульсирующая боль под аксессуаром кажется наименьшей из ее забот. Яркий, холодный, он слепит так, что глаза тут же начинают жечь, а тень Юри резко вытягивается вдоль асфальтированной дороги, становясь чужой и неестественно длинной. Пыль в воздухе вспыхивает мелкими искрами, пространство словно схлопывается, прижимая Юри к месту.       На секунду она просто замирает. Не от страха, а от чистой неспособности мозга осмыслить, что происходит. Это чувство, будто тебя поймали с поличным, хотя ты не совершал ничего плохого. Просто стоял и существовал не в том месте и не в то время.       Юри медленно оборачивается, зажмурившись от ослепительного света. Свет фар режет глаза, выжигая сетчатку синими послеобразами. Рука сама тянется прикрыть лицо, и она думает, что сейчас увидит за этим светом какую-нибудь раздолбанную машину, из которой вывалятся старшеклассники с глупыми ухмылками и наглым видом. В голове уже рисуется знакомая картинка из какого-нибудь подросткового фильма: самый громкий из них выйдет с раздутой от важности грудью, словно он только что выиграл Кубок Мира, а не припарковался в пыльном переулке.       За пеленой световых пятен проступают очертания — да, это машина. Но для простого старшеклассника слишком дорого выглядит, а потому первая догадка умирает, не успев родиться. Низкая, с широкими колесами, машина стоит слишком ровно, словно вбита в асфальт. Фары не мигают, не дрожат. Просто горят, как два ледяных солнца, выжигая реальность вокруг.       - Зд… здравствуйте? — ее голос звучит тише, чем хотелось бы.       Ответа нет. Никто не выходит. Ожидание повисает в воздухе, густое, как сироп.       И тогда раздается звук. Не громкий, но отчетливый щелк. Сухой и металлический щелчок, будто отщелкнулся замок на сейфе, где хранят что-то очень ценное и очень опасное. А потом — тихое, шипящее псссс, звук сжатого воздуха, вырывающегося из цилиндра.       Подросток непроизвольно переводит взгляд. Свет фар едва ли освещает боковину машины, но Юри удается разглядеть линии, как открывается панель, за которой обычно скрывается лючок бензобака. Только вместо черной крышки там зияет темная ниша. А из этой темноты начинает что-то выдвигаться. Плавно, почти беззвучно, на салазках. Юри прищуривается. Не пистолет. Не оружие в человеческом понимании. Это нечто многосоставное. Его сложно рассмотреть с такого расстояния, пока яркий свет выжигает сетчатку глаза. Оно поворачивается к ней с тихим жужжащим звуком работающих сервомоторов. На конце ствол, который, кажется, уже начинает тускло светиться изнутри синеватым свечением.       Воздух наполняется новым запахом. Озон. Резкий, едкий, как после удара молнии в разыгравшуюся бурю. Запах сожженной электричеством реальности. Он, будто щелчок выключателя, гасит последние потуги разума найти нормальное объяснение. Это не просто оружие. Это что-то, для чего у нее нет слов. Что-то, чему не должно быть места в пыльном, сонном переулке Джаспера.       Что-то, что смотрит на нее сейчас своим синим, бездушным глазом.