Его Душа

Посреди разваленного и разбитого в дребезги мира, не посещаемого и почти забытого уже давно, одним сухим утром раскрылся портал, прорезая застоявшуюся от отсутствия действий ткань вселенной. Из него вышел скелет, хоть и выглядевший святым, но противно морщащийся от груза воспоминаний, спертого воздуха и редко гуляющего ранящего ветра. Лишь спустя практически сто лет Дрим решился войти в выжженное поле собственной бывшей вселенной. В бунт своих переменчивых воспоминаний. Зачем Дрим сюда пришел, даже он сам не знал, но всё ещё нерешительно ступал по грани мира. Он оглядывался, обходил бездонную пустошь, смотрел на прах домов и прогнивший, иссохшийся, почти разложившийся слой бывшей жизни. Долгое время на его пути был встречен лишь бесплодный пейзаж и выковарченное тело его матери, пока он не отошел чуть дальше основного места событий из прошлого. Взгляд его привлек маленький, практически незаметный блеск золота и дерева, наполовину закопанный в листьях и земле. Ах. Он помнил его. Когда-то Найтмер хранил немного вдали от древа сундучок — в шутку он называл его своей душой, что показывало, насколько он серьезен. В то время Дрим относился к этому довольно легкомысленно, а сейчас понял. Сундучок был закопан, скрыт вдали от остальных, и Найтмер показал ему лишь раз заветное место. Несмотря на волны сбивающего с ног времени, Дрим помнил, где он должен был быть. Забавно было наткнуться на него именно что случайно. Дрожащими руками, будто вскрывая заряженную мину, он тронул коробочку. Душа. Что же может быть настолько важным, чтобы считаться равноценным жизни? Он сжимал пальцами тугие дуги простого узора, в нем на равных боролось желание знать и оставаться в сладком неведении. Как обычно. Как тогда. Дрим зажмурился и резко, чтобы не передумать, распахнул крышку. Там было лишь три вещи. Три вещи, такие же важные, как его душа. О господи. Стопки хрупкой, тонкой бумаги. Чернильница. Перо. На листах всё ещё проступали буквы. Видно, что Найтмер экономил — писал мелко, перекрывал слова. Даже для обычных монстров и людей тогда бумага и чернила были роскошью. Но всё же иногда, видимо из-за ярости, чернила расползались по бумаге жирными щупальцами тьмы, перекрывая слабо звучащие слова. Но какие слова? О, лишь бы он мог узнать. Он грустно улыбнулся идеальному почерку. Дрим достал из кучи один листок, неожиданно пустой по сравнению со всеми остальными. Там... Было стихотворение. Цельное, законченное, но написаннное впопыхах — иногда неудачные слова Найтмер зачеркивал, заменяя новыми, а некоторые буквы от порывистости смазывались. Мокрое пятно, пробиравшееся из уголка, чуть не растопило одну строчку, но, видно, Найтмер вовремя это предотвратил, и на его месте осталась лишь сморщенная бумага. Дрим, как будто снова перед прыжком в бездну, перевел глаза на текст — на самое начало. Он поднес листок, и на него горькими словами пролилась истина — проглотил он ее, подавившись только раз, но этого хватило, чтобы захлебнуться слезами. "Я не хочу смеяться, Не хочу даже дышать. Ты представляешь радость, Я растворяюсь — жаль Только тебе меня, Я превращаюсь в пыль, В сумрачный крик во мгле, Только ты вновь затмишь Всю мою боль в тишине, Всю мою сладость и грусть, Письма и игры, и смех, Прибои, отбои и гнусь. Мне хочется вдруг отдохнуть, В холоде выдохнуть брагу, И потихоньку заснуть, Только вдыхая прохладу. Но ты же как луч горяч, Как солнце жгуч и живуч, Я не хочу страдать — Ты хочешь быть могуч. Обманом заставил я Себя же поверить в исток, Но всё подтолкнул ведь не я, Ты, ты мне сказал о том, Что есть здесь какой-то баланс, Что всем выдается по праву, Всё то, что они заслужили, Всё то, что имеет награду. Заслуженно ли нас избили? Заслуженно взяли яд? И растоптали, забыли, Враз прокляли́ всех подряд? Грехи поползли по спине, А ты закрывай свой рот. Не ты ли мне говорил, Что раздается в срок Счастье и грусть, Ливень, огонь, тоска, Только не вижу я Этого лишь в тебе —

ни куска.

Трелями говоришь, Ложь — как вторая кожа, Снам ты не угодишь, Людям твоим же — тоже. Я превращусь в испуг, Сгину в кричащей тьме, Смажусь и растворюсь, Прямо назло тебе" Его руки дрожали. Это было болезненное стихотворение. Нескладное, старинное, прогнившее, порывистое, оно растворило в нем радость, снова погрузило в холодную воду осознания, отправило в тот самый первый ужас, прямо под дерево, когда жители, словно животные, накинулись на них. Нет, не на них. На Найтмера. Этим стихотворением и был Найтмер. Пальцы покрылись каменной коркой, на них капнули дождем осколки слез, и он вновь сжал бумагу, проклиная себя в сотый раз за столетие.