Ошибка

       «Ужасающая способность к адаптации», — говорил Амадо. — «Мальчик имеет безграничный потенциал развития». Ишшики смотрит на преклонившегося перед ним вознесённого. Оказалось, что той ничтожной, крохотной части плода чакры, которой он поделился с ним в награду за принесённую голову предателя, вполне достаточно для стремительной и окончательной ооцуцукификации генов. Внутреннее чутьё созвучно звенит с инстинктом опасности. Этот человек, едва только переродившийся в Ооцуцуки, уже является угрозой. Вместе с данными плода чакры, его бракованная карма передала неудавшемуся сосуду излишнюю генетическую информацию. Он собирается быстро и безболезненно избавиться от собственной ошибки, но Кодо отрывает взгляд от его стоп и заглядывает ему в глаза с нежной щенячьей преданностью. — Что теперь, бог? — тихо, почти молитвенно спрашивает слуга, и голос рассудка заглушает гордыня. Власть над сердцем человеческого ребёнка и его наивным, ограниченным умом всегда приносила ему простую, тешущую самолюбие радость. Ишшики прикасается к возмутительно большому для вознесённого рогу и благосклонно отвечает: — Мы станем партнёрами, Кодо. Грубо нарушая древнейшую традицию имянаречения, он оставляет слуге старое имя. Это нерационально и непременно запустит цепь идиотских сплетен и пересуд в клане, но ему хочется оставить имя преданного ему мальчика порождённому им же чудовищу. Забрав чёрный скрученный сгусток чакры — семечко, из которого в дальнейшем появится восстановленный саженец, они покидают опустошённую планету.

***

Однажды Амадо спросил его о том, не меняются ли душа и сознание у вернувшихся к жизни при помощи кармы. И с очередным перерождением Кодо он вновь задаётся этим вопросом. Предательство Кагуи — незабываемый горький урок. Он ни на миг не спускает глаз с заметно изменившегося партнёра. Однако излишняя настороженность в итоге выходит ему боком. По-своему трактуя его пристальное внимание, Кодо постепенно и сперва ненавязчиво начинает вторгаться в его личные границы. Раболепные поцелуи становятся наглее: противно-влажные губы всё выше поднимаются к запястью. Нескрываемое жадное желание давно сменило восторженное ожидание каждого его слова. Ишшики раздражённо отдёргивает ладонь и вместо былой вспышки вины видит ответную потаённую злобу в глазах зарвавшегося щенка. — Каждый раз, когда вы так делаете, мне кажется, будто я чем-то обидел вас, — в фальшивой улыбке кривится Кодо. — Прошу, скажите, в чём моя вина? В том, что ты выжил, червь. В том, что ты продолжаешь становиться сильнее. С языка срывается сдержанное: — Мне неприятны такие проявления твоей привязанности. Ему очень не нравится нечитаемый взгляд Кодо, но тот отворачивается и, развернувшись на высоких каблуках, идёт к возрождённому, голодно рычащему от близости вернувшейся жертвы Десятихвостому. — Ты уже так соскучился по любимой пище, малыш? — воркует с ним Кодо, и в его голосе Ишшики мерещится зарождающееся предательство.

***

Порой он скучает по тем дням, когда единственной компанией в подземных стылых убежищах был предатель Амадо. Игра с этим хитрым и изворотливым старым лисом доставляла ему искреннее удовольствие. Игра с вырывающимся из-под контроля бывшим слугой зашла слишком далеко. Впрочем, чего ещё ожидать от молодого сильного Ооцуцуки, в чьей пустой голове нет ничего, кроме самоуверенности?.. Вернувшись после недолгой отлучки, он обнаруживает вопиющее нарушение непреложного закона: не совершать противоестественных манипуляций с Десятихвостым. — Что ты наделал?! Окружённый беснующимися тварями, без разбора кусающими всех паникующих жителей местного поселения, Кодо медленно оборачивается к нему. — Я просто решил немного выгулять зверя. Нет нужды для беспокойства. Гадёныш с лёгкостью перехватывает посох и, рванувшись вперёд Ишшики по-плебейски ударяет его по лицу. Поймав озлобленный взгляд, он мягко касается места удара. — Кодо… — напустив в голос мёд, он практически слышит интонации Джигена. — Почему ты перечишь своему господину? Ты забыл своё место? Кодо замирает с приоткрытым ртом, и его глаза расфокусировано затуманиваются. — Ишшики, я… — Уйми своего зверя, — цедит сквозь зубы Ишшики и резко отстраняется. С тупым осоловелым лицом Кодо разворачивается обратно и собирает разбредшихся тварей воедино. Словно мягкую податливую глину, он соединяет их плоть и чакра разъединённого Десятихвостого стабилизируется. — Молодец, — хвалит его Ишшики и едва ощутимо гладит по предплечью. — Но больше так не делай. В затихшем Ооцуцуки ему впервые за долгое время видится тот самый потерянный мальчик, которого он привёл в убежище Кары.

***

Это застало его врасплох, ведь за, казалось бы, прекращённой три столетия назад привычкой преклонять колени скрывалось иное, низменное стремление. — Перестань. Ишшики тянет за чужой рог, но Кодо упёрто пытается добиться реакции его тела. — Кодо. Наконец сдавшись, тот выпускает его член изо рта и расстроено поникает. — Я… я совсем вам не нравлюсь, да? Ишшики терпеливо выдыхает и запускает руку в растрёпанные жёсткие волосы. — Это не твоя вина, — презренные лживые слова, которые мог говорить Джиген, горчат на его языке, но он продолжает кормить ими внимательно слушающего идиота. — Ты мне как сын. Я никогда не считал, что ты в чём-то хуже Каваки. На кроваво-алых глазах выступают слёзы. Он дёргает за старые, ничего не значащие для него связи, но это работает: лицо Кодо светлеет. Поправив его штаны, тот в несвойственной себе робкой манере вопрошает: — Значит, я… я могу звать вас отцом? Ему удаётся скрыть своё отвращение, и он сдержанно позволяет: — Если хочешь. Но я предпочту, чтобы ты обращался ко мне по имени. Сморгнув слёзы с длинных пушистых ресниц, Кодо поднимается с колен и целует его ладонь. — Спасибо, Ишшики.

***

Это было ожидаемо, но когда его худший страх воплощается в реальность, то он не может подавить эмоции. Покинув собрание клана, Ишшики отправляется на будущую грядку и, вторгнувшись в случайное, первое попавшееся поселение, безжалостно убивает всех, кто попадается на его пути. Пуская кровь невинным слабым ничтожествам, он представляет на их месте подлую пиявку, незаслуженно и несправедливо перешагнувшую через его голову на следующую ступень иерархии. — Отец… Успокаивающий, мягкий голос Кодо выводит его из себя. Но колючая, подавляющая чакра младшего Ооцуцуки вынуждает придержать гнев. — Судьбе бесполезно сопротивляться, — подобранная с Земли тварь смеет поучать его его же словами. — Но прошу, не забывай о том, как я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделал. Ишшики передёргивает. Чужая рука приобнимает его за плечи. Высокий, переросший его щенок склоняется к нему и шепчет на ухо: — Я люблю тебя, отец… Прикрыв глаза, он вспоминает запоздалые провалившиеся попытки избавится от Кодо. Живучая пиявка пережила все подстроенные им «случайные инциденты». Устранить названого сына тайком тоже не вышло. Кодо отмечал кармой множество сосудов с той же назойливостью, как оставлял повсюду свои «царапины». Теперь стало кристально ясно, какую ужасную ошибку он совершил, доверив ДНК Шибая Ооцуцуки экспериментам отчаявшегося смертного. Ненормально растущие объёмы чакры и удивительно совместимые гены даровали бывшей земной твари доступную не всякому Ооцуцуки роскошь. Он банально не успевал найти и уничтожить всё сосуды до возрождения Кодо. «Я даю шанс всем достойным обрести величие», — беспечно улыбался тот, но Ишшики видел сияющее надменное торжество и неозвученное: «Ты не избавишься от меня, отец». Восприняв его молчание за смиренное принятие, Кодо припадает к его рту, как страждущий к источнику воды в пустыне. Он не размыкает губ, и, прекратив терзать их, тот с досадой вздыхает: — Прости. Мне показалось… — Тебе показалось, — отрезает Ишшики и вырывается из неприятных, душащих его объятий.

***

Они тратят невообразимо много времени, чтобы отыскать один-единственный подходящий ему сосуд. Невольно вспоминая, как многообещающе начиналось их партнёрство, Ишшики осознаёт упущенные возможности. Первые столетия жизни, как Ооцуцуки, Кодо вёл себя, как подобало верному слуге, послушно и идеально исполняя роль жертвы. Созревший плод чакры с каждым разом становился сочнее и вкуснее. И захватывающая лёгкость получения новой силы вскружила ему голову. Он упустил признаки зарождающейся болезни, а когда её симптомы проявились, то его паранойя сыграла с ним злую шутку. Теперь он пожинает горькие плоды своего равнодушия к принявшей отвратительную форму одержимой любви. Кодо ведёт его к разошедшемуся Десятихвостому и ободряюще тараторит о кратком миге боли при поглощении. Лицемерная, глупая ложь. Кагуя никогда не скрывала того, как сильна боль жертвы. Унизительный страх берёт над ним вверх, и его рука дёргается в хватке чужой ладони. Кодо затыкается и молча всматривается ему в глаза, а затем его губы изгибаются в едкой усмешке: — Не стоит так бояться, отец. Поверь, к этой боли можно привыкнуть. Широко раскрытая пасть Десятихвостого ужасает его. Чувствуя грубый толчок в спину Ишшики понимает: Такова его новая реальность.