Halcyon days

One used to hear the kingfishers flying to the river… В кузнице, несмотря на ранний час, шумно: гномы увлечённо о чём-то спорят: кто-то молотит кулаком по столу, кто-то кричит. Мирданиэль и прочие помощники и ученики Келебримбора замерли в стороне и наблюдают — кто-то со сдержанным недоумением, кто-то с улыбкой. Самого Келебримбора среди них нет — это Аннатар видит сразу. Постепенно и гномы, и эльфы замечают появление Аннатара — и шум стихает, рассыпаясь в пыль о его молчание. — Где лорд Келебримбор? — спрашивает наконец он у Мирданиэль. Её лицо всегда светлеет, когда Аннатар говорит с ней. И теперь она улыбается и отвечает с явным удовольствием: — Он сказал, что хочет немного разобраться с делами Эрегиона, которые давно требуют внимания. Но здесь, — она косится в сторону гномов, которые вернулись к своему обсуждению, но уже тише, — здесь шумно. Потому он ушёл. — Не так уж мы и шумим, чтобы это могло по-настоящему отвлекать кого-то, кто любит своё дело, — раздаётся вдруг ворчливый голос Нарви. — Твой лорд не поэтому ушёл, но я ему за это благодарен. Аннатар на мгновение сжимает руку в кулак, но усилием воли расслабляет пальцы. И улыбается Нарви: — А куда он пошёл, ты знаешь, мастер Нарви? — К реке, — отзывается вместо Нарви Мирданиэль. — Иногда он работает там. «И тебя предупредил об этом?» — мелькает насмешливая мысль. Мирданиэль — одна из любимых учениц Келебримбора, это Аннатар сразу понял, но едва ли он обо всём сообщает ей. И Мирданиэль, будто догадавшись о его мыслях, говорит с готовностью: — Я поняла это, потому что он взял свой складной столик — который ему сделал мой брат. — А, вот кто придумал эту деревянную нелепость, — фыркает Нарви. — Я мог бы сделать куда более удобный металлический. И более тонкий, и более лёгкий. И складывался бы он удобнее. Уверен, через пару лет на деревянном механизм начнёт заедать. — Ничего подобного. Ему уже несколько лет — и механизм работает как новый. И потом — мой брат любит резьбу по дереву, — Мирданиэль выглядит слегка обиженной, но глаза её весело блестят. Ей как будто нравится говорить с гномом. — А лорд Келебримбор много раз говорил, что благодарен за подарок. — Уверен, это просто потому что он не видел того, на что способны гномы в работе по металлу! — Но и ты сам, мастер Нарви, не видел… Аннатар прикрывает глаза. С каждым днём он всё сильней чувствует, что час близок. Что очень скоро они с Келебримбором должны будут закончить своё дело, пусть пока Келебримбор и не соглашается. Однажды — и скорей, чем он думает, — он согласится. Пока этот час — неизбежный, неотвратимый — этот ещё не настал, и хватает других дел… и слушать разговор Мирданиэль и Нарви ему не нужно. — Тогда и я оставлю вас, — тихо говорит он и, не взглянув ни на Мирданиэль, ни на Нарви, направляется прочь из кузницы. Ему ни к чему идти на берег реки, лучше воспользоваться одиночеством и полной свободой — и осмотреть город. Понять получше, как Эрегион устроен изнутри… однажды ему это может пригодиться. Конечно, он видел карты и довольно подробные, но ни одна карта не сравнится с возможностью увидеть всё своими глазами. Солнце только недавно поднялось из-за гор, и в утреннем чистом свете Эрегион ослепляет красотой: взмывающие к небу башни, теряющиеся в утреннем тумане, резные арки, стройные колонны, плеск и блики воды в фонтанах, статуи из белого и пыльно-розового мрамора, но также и горящие алым и бордовым листья дикого винограда, тёмно-зелёные остролист и плющ, тронутые осенним золотом листья деревьев. Пальцы Аннатара невольно дрожат, и он торопливо качает головой, прогоняя неприятное чувство. Город красив, кто бы сомневался: эльфы многие десятилетия, столетия строили и украшали его. Но скоро это будет неважно. А восторг, пронзивший его на мгновение, это не его мысли, не его чувства. Это всё Келебримбор и его любовь к городу. Аннатар останавливается у ворот, которые ведут на стены города. Где-то там — если спускаться вправо — берег реки, но туда ему не нужно. На стену, ведут низкие ступени, а наверху темнеют бойницы. Стоит ли подняться сейчас туда, пройтись по стенам, может быть, от начала до конца?.. Тогда он лучше разглядит и стены, и общие очертания улиц. Аннатар медленно отворачивается от ступеней и так же медленно идёт вдоль стены. Несмотря на утреннюю прохладу, камни кажутся тёплыми. Если коснуться их — будут ли они такими же тёплыми? Хранят ли они в себе не только тепло солнечных лучей, но и огонь вдохновения и любви, которым созданы все эти стены, башни, арки, колонны… Если закрыть глаза и прислушаться, можно ли разобрать тихое, неслышное обычному уху пение камней. О чём они поют? О любви к городу, о его красоте и величии, об эльфах, что жили здесь и творили прекрасное, о том, кто… Аннатар отмахивается: какая разница, о чём — о ком — они поют. Это не его город. Эти камни не узнают его и не должны узнать. Однажды он вознесётся над всеми — и тогда камни всего Средиземья будут петь о красоте и величии мира, который он, Майрон, построит. И Эрегион останется лишь бледным воспоминанием. Эти мысли — и тепло утреннего солнца, и утренняя же прохлада как будто слегка опьяняют. Аннатар скользит взглядом по стене, вдоль которой идёт. Лучи солнца золотят утренний туман, встающий над бойницами. Там, за стеной, над рекой — Аннатар знает точно — плывут белые клочья и цепляются за ветви деревьев. Капли росы блестят на траве ярче, чем блики фонтанов. …Стражники на воротах с любопытством смотрят на Аннатара, когда он просит выпустить его. — Лорд Келебримбор просил не тревожить его, — неуверенно говорит один из них. Второй кивает. — Лорд Келебримбор, — холодно отзывается Аннатар, — попросил меня о помощи, именно поэтому я здесь. Когда ворота с тяжёлым стуком закрываются за ним, Аннатар некоторое время стоит неподвижно. Зачем он здесь? Что за сила привела его сюда? Зачем он идёт к реке, когда мог бы — предоставленный самому себе — обойти город, осмотреть его стены и улицы? Время, конечно, ещё есть — гномы не торопятся возвращаться в свой подземный город, они все — и Келебримбор тоже, и его мастера — заняты этими новыми воротами Казад-дума и размышлениями о чудесных свойствах итильдина. А пока гномы гостят в Эрегионе по-настоящему работать невозможно. Аннатару хватает их подозрительных взглядов и манеры задавать нелепые вопросы. Время есть… И он поворачивает вправо, чтобы спуститься к реке. Солнце светит сквозь плывущий над рекой туман, превращая его в клубы золотого пара. Над головой перекрикиваются птицы. Огибая скалы, темнеет лента реки. И недалеко от воды на расстеленном покрывале, с наброшенной на плечи тёмно-зелёной накидкой, призванной защитить от утренней прохлады, скрестив ноги, сидит Келебримбор — склоняется над низким деревянным столиком и что-то пишет. Время от времени он отрывает взгляд от своей работы, чтобы посмотреть на сине-зелёную птичку на скале неподалёку. Несколько мгновений Аннатар тоже смотрит на птичку — зимородка, который сжимает в клюве рыбёшку и с размаху ударяет своей добычей о скалу, а затем увлечённо принимается есть. Дрожь пробегает по всему телу — и Аннатар отворачивается. Келебримбор же как будто не замечает ничего вокруг — кроме этой птички и своих бумаг. — Ты ушёл сюда и предоставил меня гномам, — наконец очень громко говорит Аннатар. — А они для меня не лучшая компания. Несколько мгновений Келебримбор не отвечает — дописывает строчку. Затем медленно отрывает взгляд от своей работы и смотрит на Аннатара с чуть удивлённой улыбкой: — Ты не прав! От них мы можем многое узнать, особенно если речь о камнях и о работе с ними. Нарви мне даже намекнул, что мог бы сделать в точности такой же столик, только каменный. Но зачем мне нужен переносной столик из камня! Дерево куда удобнее. Келембримбор стучит по столешнице, и перо, которым он писал, катится в сторону. — А, всё время скатывается, — бормочет он и отворачивается от Аннатара, чтобы искать перо в складках покрывала и собственной накидки. — Мне, — Аннатар усмехается и делает несколько шагов к Келебримбору, — он сказал, что сделал бы такой же столик, только из металла. Келебримбор тоже смеётся, совершенно позабыв о своём пере: — Ты прав, признаю! Иногда гномы невыносимы! Но мне нравится с ними работать. И Аннатара — вместо сырости утреннего тумана — обдаёт мимолётным теплом. В этом тепле — та же сила, что привела его сюда. В его мыслях мелькает образ сетей, верёвок, гибких лиан, оплетающих его. Он чувствует дрожь в пальцах — и отмахивается от неё. И спрашивает: — Почему тогда ты ушёл? Аннатар осторожно спускается по склону, чувствуя, как подол его серебристого одеяния влажнеет от росы. Келебримбор ждёт, пока он спустится и остановится рядом, и тогда отвечает, глядя на него — снизу вверх и с тем же чуть удивлённым весельем в глазах: — Я легко запоминаю языки и уже немного знаю кхуздул — Нарви кое-что объяснил мне. И теперь гномы опасаются, что я буду их подслушивать, чтобы узнать больше! А им очень хотелось обсудить кое-что на кхуздуле. Вот я и подумал: дела давно накопились! Так почему бы не воспользоваться этим чудесным утром, чтобы разобраться с ними! Жестом он приглашает Аннатара сесть рядом. — Но я же помешаю, — отзывается тот чуть насмешливо. Только что Келебримбор не замечал его, а теперь готов позабыть о делах. Неужели, невидимые сети золотым утренним туманом окутывают их обоих? — Уже помешал, — глаза Келебримбора блестят. — Я отвлёкся — и зимородок улетел. И снова он жестом приглашает Аннатара сесть рядом. «И почему только он не предложит вслух?» — мелькает у Аннатара, и с насмешкой он уточняет: — Моя компания послужит заменой этой птичке? Несколько мгновений Келебримбор смотрит на него — что за чувство блестит его глазах? Недоумение? Растерянность? Радость? Только веселье тает в этом чувстве без следа. Он тоже видит тонкие ветви лианы, невидимые сети, которые опутывают и не дадут освободиться? Или готов позволить оплести себя, чтобы никогда не вырваться? Пусть будет готов. — Тебя задело, что я здесь и не позвал тебя с собой? — осторожно спрашивает Келебримбор. — Но это так странно, я и подумать не мог… Аннатар, конечно, не чувствует себя задетым. Напротив, он… свободен, он радовался, что целое утро мог бы заниматься чем угодно: обойти город, снова взглянуть на карты города, на чертежи стен… осмотреть инструменты Келебримбора и, может быть, немного изменить их, придать им свойства, которые… — Аннатар? Но вместо этого он пришёл сюда, на берег Гландуина, разделить утро с Келебримбором, который его вовсе не ждал — так увлекли его дела города, которые чем дальше, тем меньше значат. — Ты не задел меня, — тихо отвечает Аннатар. — Тогда садись сюда, — говорит наконец Келебримбор. — Работать я больше не хочу, но и уходить тоже. Побудь и ты здесь. Медленно, будто следя за каждым движением, он садится на расстеленное на траве покрывало — пёстрое, всё в сложном орнаменте из переплетающихся бледно-золотых и серебристых цветов и тёмно-зелёных листьев. — Ты ведь шёл через весь город, чтобы попасть сюда. Как тебе он в этот час? Глаз не отвести, согласись? В голосе его звучит гордость. В глазах вспыхивает ожидание. Чего он ждёт? Ответа? Согласия? И Аннатар неохотно кивает: — Утренний туман идёт Эрегиону. — Верно, верно! И стены башен будто золотые в утреннем свете, и вода в фонтанах так блестит! Все эти мысли о городе, которые не давали ему покоя по пути сюда, — это всё его, Келебримбора, мысли, не Аннатара. Но можно ненадолго позволить им захватить себя. Они не подчинят себе, не свяжут, это всего лишь город. Однажды всё Средиземье станет таким — сияющим городом в оправе тёмной зелени деревьев, плюща и остролиста. И он будет править в Средиземье, он будет тем, кто исцелит его и приведёт к гармонии. Эрегион… останется лишь бледной тенью. Будет ли тогда над ним властна сила, что привела его сейчас на берег? Нет, он станет выше любых уз. Эта мысль не приносит радости, но Аннатар всё равно улыбается ей. Они сидят — совсем рядом, но ничего не говорят. Молчание наполнено криками птиц над головой, плеском реки, смутным шёпотом ветра в кронах. Покрывало кажется таким мягким под пальцами, и Аннатар задумчиво проводит по нему рукой — по переплетённым цветам и тёмно-зелёным стеблям. И вдруг натыкается на перо, которое безуспешно искал Келебримбор. Серебряное перо, покрытое тонкими узорами. Что там? Аннатар присматривается: крошечные длинноклювые птицы в ветвях деревьев. Снова зимородок! Он думает о символе, который Халбранд выдавал за символ своего рода, о лжи, которую не опровергал, и правде, о которой так долго умалчивал. И о другой правде, которая тоже однажды станет известна. Но не сейчас, ещё не скоро — и этого пока опасаться не стоит. — Ты нашёл его, — говорит вдруг Келебримбор — и Аннатар вздрагивает, выдернутый из воспоминаний. — Тонкая работа, — бормочет Аннатар, просто чтобы что-то сказать и протягивает перо. Их руки соприкасаются на мгновение — и это уже привычно Аннатару: привычно — как будто тёплые капли дождя летят на ладони или порыв тёплого ветра касается руки. — Его сделал один из наших мастеров. Он любит птиц, и часто приходит сюда наблюдать за зимородками. Они очень пугливые, но к нему привыкли. — К тебе тоже, — вдруг говорит Аннатар. Он не знает, откуда приходят эти слова, но продолжает: — Ты следил за птицей, а она тебя не замечала. — А ты следил за мной! Но я… да, и я не сразу тебя увидел. Аннатар вдруг ловит себя на мысли, что хочет уйти: в этом разговоре нет никакого смысла, сидеть на покрывале неудобно — да ещё подол его накидки промок от росы. Солнце поднялось высоко, и туман тает в его лучах, а вместе с туманом как будто тает та смутная, едва ощутимая лихорадочная дрожь, которая привела его сюда. Что это было? Желание убедиться, что всё по-прежнему? Что его положению пока ничего не грозит? Желание знать, чем сейчас занят Келебримбор? Мимолётный страх, что он ускользнёт? Что он недостаточно привязан? Аннатар рад, что эта дрожь растаяла, что он теперь свободен и может уйти — и тогда у него ещё будет возможность осмотреть город и сделать всё, что… — Аннатар? — голос Келебримбора снова выдёргивает его из оцепенения. — Я уверен, стражники на воротах сказали, что я просил меня не беспокоить. Но ты всё равно пришёл. И теперь молчишь — и так глубоко задумался! Есть ли что-то, что ты хотел мне сказать? — Нет, — говорит Аннатар, удерживая слова, говорить которые было бы неразумно, — я отвлекаю тебя от работы безо всяких причин. Кроме, может быть, того, что гномы иногда невыносимы. Если хочешь, я уйду. — Нет, что ты! Смотри, ещё один зимородок. Тебя он тоже не боится! Зелёная птичка скачет всего в паре шагов от них. Аннатару хочется прогнать её, хочется велеть ей умереть прямо на месте, хочется, чтобы она бросилась в воду да там и осталась, потому что добыча оказалась слишком крупной, хочется… Раздаётся неожиданный стук — птичка вспархивает и исчезает в позолоченной зелени прибрежных деревьев. — Я его спугнул, — с лёгким сожалением говорит Келебримбор. Стук — потому что он складывает свой деревянный столик, который превращается в небольшой ящичек, куда Келебримбор затем кладёт бумаги. — Но мне кажется, теперь ты сможешь сесть удобнее. Не… не отодвигайся. Он хватает его за руку и удерживает, а потом быстро выпускает. Аннатар с удивлением смотрит на него. — Я и не хочу, — бросает он и, наоборот, придвигается чуть ближе. Теперь их плечи соприкасаются. И легко можно вытянуть пальцы, чтобы ответить на это краткое прикосновение. Только… — Тебе не кажется… — вдруг говорит Келебримбор, и в голосе у него новое чувство: страх? Тревога? Что-то неуловимое, совсем не подходящее этим мгновениям у реки, когда над головой кричат птицы, и река тихо плещет, и воздух так чист, что от него кружится голова, — не кажется странным, что гномы так неохотно учат своему языку? Аннатар понимает, что ошибся: эта дрожь, эта смутная лихорадка никуда не ушли. И нелепый вопрос приводит в ярость. Он поворачивается к Келебримбору: — Как будто только в этом проявляется их жадность. Но с тобой они поделились? — Один Нарви и то совсем немного, — пожимает плечами Келебримбор. — Но теперь, когда лёд разбит по-настоящему, я смею надеяться, что однажды хорошо узнаю их язык. Аннатар смотрит на него, не отрываясь. О чём он? Кхуздул? Гномы? Разве стоило ради этого идти сюда?.. И эта птичка, и серебряное перо, и город — нет, нет, это всё не имело значения. Это всё было не нужно. Он шёл сюда, чтобы… чтобы… — Аннатар, — тихо говорит Келебримбор, — ты не находишь интересным ничего, что я тебе говорю сейчас, не так ли? Тебе скучно обсуждать гномов, тебя раздражает, когда я восхищаюсь красотой Эрегиона. Работы наших мастеров — и тем более прибрежные птицы — тебе не интересны. Но ты пришёл сюда. — Ты ошибаешься, — отвечает Аннатар почти резко, — меня тоже восхищает красота Эрегиона. И нужно продолжить: «Но что такое его красота, когда во многих других уголках мира люди не видят ничего, кроме страданий?» Нет, не сейчас. Он знает, что однажды должен будет это сказать. Жестокие слова — чтобы Келебримбор прислушался. Чтобы понял, как дурно с его стороны отказывать людям в кольцах власти, как мелочны его опасения, как недостойны. Но сейчас… он не за этим здесь. Ему так хочется понять, как сильны узы, их связавшие. «И кто привязан сильней», — мелькает мысль. Лицо Келебримбора меняется: теперь на нём легко можно прочитать страх. Но только на мгновение. Он качает головой — и осторожно улыбается Аннатару: — Ты зачем-то пришёл ко мне. И теперь не хочешь ни о чём говорить и злишься. Не помню, видел ли я тебя прежде таким. Но если не хочешь ни о чём говорить, всегда можно смотреть на реку и слушать птиц. Он легко толкает Аннатара плечом и прикрывает глаза, подставляя лицо солнцу. Аннатар не знает точно, сколько времени проходит в полном молчании — когда слышны только крики птиц и плеск реки. Его раздражение, злость на себя и на Келебримбора отступают, остаётся только смутное головокружение и воспоминание о золотом тумане, и утреняя прохлада. …а потом раздаётся голос одного из гномов, которые остались работать с Нарви: — Лорд Келебримбор! Тот отзывается не сразу — медленно открывает глаза, смотрит на Аннатара, рассеянно — и так быстро — сжимает его руку, а потом переводит взгляд на бегущего к ним гнома. — А, Друри! — Лорд Келебримбор! — Друри останавливается напротив них, с удивлением смотрит на Аннатара и торопливо говорит, запинаясь от бега: — Меня прислал… мастер Нарви, мне сказали, что ты занят, потому я приношу свои… извинения! Но, кажется мы поняли, как… Аннатар не хочет его слушать — ни его, ни Келебримбора, который оживляется, услышав, что гномы наконец договорились о чём-то, разобрались с какими-то трудностями. Это всё не имеет значения. — Тогда я немедленно пойду с тобой! — как сквозь толщу воды доносится голос Келебримбора. — Аннатар, ты слышал? Но это великолепно! Очень остроумно! Теперь я жалею, что не я это придумал, честное слово! Идём с нами, идём! До самого вечера Аннатар остаётся в кузнице. Они работают с митрилем, и иногда нужна помощь, нужны знания, которыми едва ли обладают те, кто не стоял у истоков Творения, — а он, Аннатар, всегда готов помочь. Аннатар замечает, правда, что гномы предпочитают к нему напрямую не обращаться — только к Келебримбору, а тот уже спрашивает у Аннатара и объясняет им. — Кто бы мог поверить, — говорит Мирданиэль. — Никогда прежде гномы так охотно не работали с нами. Аннатар неохотно кивает. Келебримбор погружён в работу. Они с Нарви и другими размечают орнамент на будущих вратах Казад-дума, обсуждают бесконечно остроумную — по общему мнению — надпись, которая будет на этих воротах. Иногда отвлекаются и говорят о чём-то постороннем. Иногда громкий смех Нарви разносится по всей кузнице. Близится вечер, и солнце низко. Лиловато-золотым свет ложится на волосы Келебримбора, блестит в его глазах. Тот показывает что-то Нарви на каменной плите, улыбается, а Нарви притворно хмурится и качает головой. А потом всё же хохочет и хлопает Келебримбора по руке. Скоро нужно будет останавливаться, думает Аннатар, отводя взгляд. Света от огня вот-вот будет недостаточно для точной работы. — Надпись сделают на тэнгваре, — говорит Мирданиэль. Аннатар вздрагивает от неожиданности: он не слышал, как он приблизилась. — Я не камнерез, но я понимаю, сколько труда для этого нужно. И без твоей помощи, лорд Аннатар, мы бы не справились. Надпись на тэнгваре — на вратах королевства гномов! Кто бы мог представить, в самом деле. Но он не чувствует радости или даже удивления, только злость и непонятную горечь, которая просачивается и в его слова: — Я здесь, чтобы помогать. Это всё не имеет значения. Наконец темнеет так, что Келебримбор предлагает прерваться до завтрашнего утра. Разговоры стихают, огни гаснут. Кто-то уже ушёл, кто-то не торопится уходить. Келебримбор и Нарви по-прежнему о чём-то говорят, стоя у окна. На них падают последние отблески дня. Наконец, думает Аннатар, наконец. Теперь можно уйти к себе и позабыть обо всём и обо всех до утра. Там, у реки он думал, что сети, которыми опутан Келебримбор, достаточно прочны. Но с каждым днём, что здесь проводят гномы, ему всё трудней удерживать… что удерживать? Аннатар качает головой: они здесь пробудут ещё совсем недолго, а потом Келебримбор будет в его распоряжении. — Хочешь незаметно уйти? — слышит он. Это Келебримбор, не Мирданиэль. — Я хотел предложить тебе вернуться к реке, туда, где мы были утром. Сегодня был хороший день, мы многое сделали, но ты, мне кажется, чем-то недоволен. — И ты думаешь, что мёрзнуть у реки поможет мне? — в его голосе тот же яд, только Келебримбор не замечает и усмехается. В его взгляде блеск, от которого не по себе. — Разве тебе страшен холод? Идём. Если не хочешь говорить о кхуздуле, я не буду. Хотя, признаюсь, — он говорит тише, с весёлым азартом, — я узнал сегодня пару новых слов и одну новую форму. Возможно, скоро я смогу вести связный разговор. Аннатар смотрит на Келебримбора в тёплом свете огня и улыбается: — Разве это не воровство? — В этих словах больше нет яда, только лёгкая насмешка. — Совсем немного! — отмахивается Келебримбор. — И мною движет исключительно любопытство, а это не дурное чувство, разве нет? Так идём? Я хотел позвать с нами Мирданиэль и ещё кое-кого из моих учеников, но потом передумал. — Хорошо, — тихо говорит Аннатар. Лицо Келебримбора светлеет. От радости? От облегчения? Он кладёт руку Аннатару на плечо — такой привычный жест! — и тоже почти шепчет: — Тогда жди меня у выхода из башни. Я прихвачу кое-что. …Эрегион горит вечерними огнями: в окнах, на улицах, на мостах и арках, вокруг фонтанов — повсюду золотые, серебряные, многоцветные фонари. Откуда-то доносится музыка, кто-то поёт, смеётся. — Я взял немного горячего вина, хотя, может, к тому времени, как мы придём, оно уже будет не слишком горячим, — говорит Келебримбор. Он прижимает к себе свёрток — утреннее покрывало с золотыми и серебряными цветами. И, похоже, кувшин или бутылка с вином завёрнута в это покрывало, чтобы оно не остыло слишком быстро. — Я всегда могу согреть его, — небрежно бросает Аннатар. И замечает, как меняется лицо Келебримбора — будто он забыл, кто такой Аннатар, и только вспомнил. Теперь они идут вдвоём — через площади, по длинным улицам и мостикам, мимо башен и домов. Несмотря на вечер, воздух всё ещё тёплый: камни не торопятся отдавать дневное тепло. Всё светится, улицы полны народа. То и дело кто-то обращается к Келебримбору, а он отвечает, но всякий раз быстро, не задерживаясь. Но его продолжают о чём-то спрашивать, приветствуют по пути, улыбаются в ответ на его приветствия. Аннатар смотрит по сторонам и понимает: они идут не так, как он шёл утром. Это более короткий путь? Он пытается вспомнить карту. Да, более короткий. Нужно узнать город получше. Но не сейчас, не стоит думать об этом сейчас. У реки тихо, тише, чем утром, и куда прохладней, чем в городе. В её чёрной ленте блестит лунный свет. Птицы стихли, только вода едва слышно плещет, и ветер шуршит в кронах. Они останавливаются на том же месте, и Келебримбор расстилает своё покрывало, садится и жестом приглашает Аннатара. В этот раз не нужно играть и добиваться прямой просьбы. Он просто садится рядом. Подол платья снова в росе, но он едва замечает это. — Вино ещё горячее. Только пить не из чего — и как я не подумал! — Можно прямо из кувшина, — бросает Аннатар. — Когда я скитался по Средиземью, приходилось пить и из более неудобных сосудов. И в менее приятном обществе. — В таком случае, держи. — Келебримбор протягивает ему кувшин — от узкого горла тянет теплом, над ним поднимается тонкий пар. Несколько мгновений Аннатар смотрит на кувшин, на руки Келебримбора, которые сжимают его, затем поднимает взгляд, чтобы посмотреть Келебримбору в глаза. И с лёгким кивком берёт кувшин из его рук. — Я знаю, о чём ты думаешь, — замечает Келебримбор. — Что я зря трачу время на гномов, что нас ждут совсем другие дела. Поэтому ты так злишься. Но ты ошибаешься. Нет ничего важнее единения свободных народов Средиземья. Мой народ и гномы давно враждуют. И теперь — в том числе благодаря тебе — мы работаем вместе, чего не было… не было много сотен лет! Аннатар пьёт горячее вино — просто нагретое, никаких специй. Кисловато-терпкое на вкус, оно мгновенно разливается теплом по телу. Затом возвращает кувшин Келебримбору, и неохотно говорит: — Ты прав. Но у нас может не быть времени на это… единение. Он не хочет этого разговора, он не хочет думать о том, что будет впереди, — и о том, как бессмысленны разговоры о расцветающей дружбе гномов и эльфов. — Может быть, но тем более ценно, что оно зарождается сейчас. И когда придёт время, мы… От вина слегка шумит в ушах, и легко отмахнуться от этих слов, от всей беседы. Утром они просто сидели рядом, смотрели на реку и слушали птиц — и можно было ни о чём не думать, можно было протянуть руку, чтобы коснуться руки Келебримбора. И тот бы, не говоря ничего, откликнулся бы на прикосновение, сжал бы в ответ его пальцы. Но появился этот гном — и утро оборвалось, не начавшись. Аннатар тянется за кувшином. Вино уже почти остыло, и Аннатар касается кувшина раскрытой ладонью — ничего не стоит его нагреть. Ему нравится чувство тепла, огонь, разливающийся по телу после каждого глотка. От пальцев идёт тёплый свет — всего несколько мгновений. И тогда он ловит взгляд Келебримбора — сияющий, изумлённый, направленный на Аннатара, видящий только Аннатара и никого другого. Как и должно быть. Аннатар делает ещё глоток вина. Теперь оно снова обжигает, но приятно, так, что хочется пить и пить его. Затем протягивает кувшин Келебримбору, тот берёт его — и Аннатар замечает, как — едва заметно — дрожат его пальцы. И — совсем незаметно — Келебримбор как будто отстраняется. — Ты не услышал ни одного моего слова, да? — доносится — словно издалека, словно сквозь туман — его голос. — Ты простишь меня, если я признаюсь, что не слушал, — отзывается Аннатар. — Не слишком горячо? — Ты о вине? — Келебримбор делает глоток. — Нет, не слишком. Я… и сам забыл, о чём говорю, когда увидел, как ты согреваешь вино. Я видел… свет, который исходит от твоих рук. Напоминание, что ты не один из нас, ты… тебя прислали сюда Валар, чтобы… ты помогал нам. Скажи, ты хотел стать их посланцем? Или это был приказ, которого ты не мог ослушаться? — Я стал их посланцем не по своей воле, но теперь не жалею, — говорит Аннатар. Это вино, эта тишина вокруг, эта ночь — всё хуже, чем утренний туман, чем смутная злость, чем несвязность мыслей, чем желание, которое привело Аннатара утром на этот берег. Какое желание, снова думает он. Убедиться, что ничего не изменилось? Что Келебримбор по-прежнему в его власти? Что никому и ничему не под силу эту власть разрушить? Даже прекрасному городу, который Келебримбор любит больше всего на свете, даже этой новой дружбе с гномами, даже той любви, которую все в Эрегионе испытывают к своему лорду. Никому и ничему под силу эту власть разрушить… Он поворачивается к Келебримбору. И говорит как будто с насмешкой: — А тебе… не нравится это напоминание? Ты отодвинулся и не смотришь на меня. Почему? — Когда ты открыл мне своё имя, свою истинную природу, — тихо отвечает Келебримбор, — я опустился на колени перед тобой. Но ты велел не делать этого, помнишь? Теперь… после всех дней проведённых с тобой, после того, как я… мне легко забыть, кто ты. — Тебе как будто это не нравится? — С тобой легко… забыться. Аннатар смотрит на Келебримбора в упор, а тот не решается — или не хочет? Не может? — отвести взгляд. Можно протянуть руку, мягко провести по его лицу, улыбнуться, сказать: — Я не хочу преклонения. Разве не ясно я дал это понять? Келебримбор закрывает глаза и прижимает его руку к своей щеке, шепчет: — Слишком ясно. И потому легко… забыться. Легко… ты же знаешь, легко позволить себе… подумать… Сжимает его руку в своей, целует — и только тогда выпускает. Но Аннатар не хочет, чтобы это прикосновение так быстро обрывалось. Этот бесконечно долгий, утомительный, пустой — одинокий — день должен принести плоды. Он берёт руку Келебримбора в свои. — Ты прав, — кивает, — легко забыться. Но в этом нет ничего дурного. В взгляде Келебримбора мелькает сомнение, но Аннатар тянется к его лицу, проводит свободной ладонью по лицу, по глазам, как будто закрывая их. — Ты можешь забыться сейчас. Если хочешь. — Хочу. Только… Но дальше Аннатар не слушает: он подаётся вперёд, целует его в губы, притягивает к себе. Келебримбор тихо вскрикивает, но не отталкивает — обнимает, отвечает на поцелуй, что-то шепчет, снова целует. У реки должно быть прохладно, но Аннатару кажется, что даже воздух обжигает. Он задыхается — и это странное чувство. Неприятное, чуждое. Он задыхается от тревоги, от внезапного страха, от желания, которое связало его, которое мучит его в эти дни, от невозможности вырваться, освободиться. Он задыхается от поцелуев — и не может остановиться. Кажется, если прижимать к себе Келебримбора, обнимать его, отвечать на поцелуи, обрывая ими любые слова, которые тот шепчет, если позволить ему целовать руки, шею, губы, глаза, если позволить — себе — лечь на покрывало в золотых и серебряных цветах и потянуть к себе Келебримбора, и целоваться, гладить по волосам, лежать в объятиях друг друга, не желая — не представляя возможным — разорвать эти объятия, если отдаться огню, разлившемуся по телу, потерять голову, потерять рассудок — в эти недолгие, слишком быстрые дни, когда он свободен, тогда, может быть, он выпутается, выберется из сплетения этих чувств, из желания, которое не отпускает, от которого кружится голова и трудно дышать. Он хочет разорвать эти узы. — Идём ко мне, — шепчет Келебримбор, склоняясь над ним. — Ты спросил, хочу ли я забыться. Я хочу снять с тебя всю эту одежду, хочу провести с тобой ночь, хочу встретить утро, прижимая тебя к себе. Я не отпущу тебя сегодня. Идём же ко мне. Он не ждал такого прямого признания. От слов Келебримбора его охватывает дрожь, его собственное нетерпение, собственное желание жжёт ещё сильнее. — Через полгорода, — бормочет Аннатар и проводит пальцами его рукам, по груди — и чувствует даже сквозь одежду тепло его тела, прерывающееся дыхание, стук сердца — обнимает за талию и притягивает к себе. Аннатар не хочет никуда идти, не хочет выпускать Келебримбора из объятий: кто знает, может, к тому времени, как они доберутся до его башни, они оба придут в себя и поймут, какое это безумие. Аннатар рассеянно улыбается и медленно проводит рукой по его спине: — Мы можем остаться здесь до утра. Ты же любишь птиц — на рассвете они запоют, и взойдёт солнце, и все утонет в утреннем тумане. — Я бы не хотел смущать никого, кому ещё придёт в голову посидеть на берегу, — смеётся Келебримбор, но смех захлёбывается, сменяется сдавленным вздохом. — Как заботливо, — шепчет Аннатар. — Обещаю, — шепчет Келебримбор, — всю дорогу я буду держать тебя за руку и целовать. — А этим мы никого не смутим? — усмехается Аннатар. — Разве что немного. — Тогда мы можем пойти, — шепчет Аннатар, — только позволь мне ещё раз поцеловать тебя. Он тянется за поцелуем, прижимает к себе Келебримбора, выгибается навстречу ему, не позволяет отстраниться. Всё вокруг заливает огонь, от которого невозможно дышать. Одежда мешает, его собственное тело мешает ему, но в то же время весь жар, всё желание, вся жажда заключены в этом теле. Если теперь отдаться на их волю, что станет с его духом, с его сущностью? Она изменится? Узы станут крепче вместо того, чтобы разорваться? Ветви лианы оплетут их двоих, и свяжут навсегда. Не важно, не важно сейчас… Нужно только избавиться от одежды — кому только в голову пришло, что здесь холодно, воздух трава, сама земля — всё обжигает! И нужно отзываться на прикосновения, на ласку, на поцелуи и ласкать и целовать в ответ, пока они оба не задохнутся в огне, в наслаждении, в нежности, в чём-то, что оглушает и только сильнее связывает, и невозможно представить, как разорвать эти узы. Келебримбор что-то шепчет ему на ухо, что-то насмешливое, мягкое. И от этих слов, от его сбивчивого дыхание, от тепла, которое они делят на двоих по всему телу снова пробегает дрожь. Аннатар заворачивает их обоих в свою накидку — та по-прежнему влажная от ночной росы. И вдруг он понимает, что шептал ему Келебримбор. — Ты говоришь, что я обманул тебя? — с ответной насмешкой отзывается Аннатар. — Нет, ты прав. Зачем смущать тех, кто придёт сюда утром? Мы пойдём к тебе. Я тоже хочу встретить утро в твоих объятиях. Просто сначала я хотел… — Аннатар сбивается с мысли: чего он хотел? Близость, к которой тянутся воплощённые, не нужна ему, но почему сейчас он так хотел её? Так сильно, что не мог удержать себя. — Чего ты хотел? Он хотел, чтобы Келебримбор не смотрел больше ни на кого. Чтобы забыл обо всех и обо всём. Потом это будет нужно, но сейчас это просто… в радость? Аннатар прикрывает глаза и целует его — очень медленно, со всей нежностью, на какую способен. — Чтобы ты был моим, — тихо говорит почти не прерывая поцелуй. Дорога назад кажется длинней во много раз. Сколько времени они провели на берегу? Луна уже высоко, а огни на улицах погасли, и мало прохожих попадается по пути. Так ли чувствуется опьянение, думает он. Когда всё чуть плывёт перед глазами, и мир вокруг качается, и кружится, и слишком красив, чтобы всё это было по-настоящему. Покрывало и кувшин остались на берегу. Одежда в беспорядке, волосы растрепались. Но Аннатару как будто всё равно. Какая сейчас разница… Келебримбор держит слово — и не выпускает его руку. Иногда он целует его пальцы, иногда лицо, и гладит по волосам, и говорит что-то бессмысленное, и Аннатар отвечает. Где-то на ступеньках башни они останавливаются, долго сжимают в объятиях друг друга. Это всё Келебримбор — он притягивает Аннатара к себе и не выпускает. И Аннатара — как иглой, как стрелой, как копьём — пронизывает тоской. И он отвечает на объятия, и шепчет что-то, что не нужно говорить, но в темноте, в тишине, разделяя на двоих огонь этой ночи — можно. Аннатар знает: они проснутся до рассвета под крики птиц, и утро будет свежим и холодным. И лучи солнца заскользят по складкам одеяла, по брошенной одежде. И можно будет целовать друг друга, не скрывая больше это желание. И снова впереди будет длинный бессмысленный день, когда он, Аннатар, станет помогать гномам, которые боятся его советов, и эльфам Эрегиона, которые готовы их слушать с восторгом. И потом он отыщет способ обернуть всё в свою пользу — и собственное безумие тоже. Они теперь связаны, поймёт он утром, прочнее, чем можно было надеяться — прочнее, чем стоило бы бояться. Нужно просто подождать, пока придёт время воспользоваться силой этих уз, чтобы заговорить о своём деле, сказать всё, что он хочет сказать, добиться всего, чего добивается. Это вопрос времени, в его руках все инструменты, все орудия. Нужно подождать… Но пока они обнимают друг друга в полумраке башни, и мир вокруг кружится как безумный. Аннатару дурно от этого кружения, ему хочется, чтобы оно улеглось. И не хочется.