bodies of water

мои глаза — водоёмы

они плачут — ведь с тобой не вдвоём мы

не друзья, не враги, только кто мы?

      Они должны были быть вдвоём.       Но их двое, и это какая-то насмешка вселенной —       посмотри, разве не этого ты хотел?       Следовало точнее формулировать желание, и Игорь таращится в папку с личным делом Разумовского, любезно предоставленную Рубинштейном по непонятным причинам, которые позже непременно обернутся неприятностями.       Но то потом, сейчас важнее проклятые строчки, окончательно ставящие точку и в неначавшихся отношениях с Сергеем, и в попытках Игоря в принципе строить с людьми нерабочие отношения.       Ничего не выйдет, ничего никогда не выходило, видимо, такова его судьба, провести всю жизнь в одиночку, довольствуясь лишь самым малым, тем, что, опять же, дала работа и нужно работе — напарником, и Игорь невесело усмехается, вспоминая счастливого Диму и его рисунок с их маленькой стаей. Это хорошо, быть в стае, да вот только быть вечным волком-одиночкой Игорь не хочет — теперь не хочет. Теперь он хочет засыпать и просыпаться с кем-то, строчить дурацкие смски, выбирать фильм на вечер, ездить в отпуск, целоваться, ждать встречи, ссориться из-за раскиданных носков, гулять по крышам и музеям, праздновать праздники, перейти с технологиями на робкое «ты», познакомить с семьёй по всем правилам, научиться плести венки из одуванчиков.       Хотя Разумовскому больше подойдут ромашки.       На Разумовском смирительная рубашка и болезненная бледность от недостатка солнца.       И ничего, чёрт подери, не изменить.       Приговор вынесен, правда оглашена, весь город полыхает гневом и обидой, такое не замять и громом купюр, и где-то в глубине души Игорь бесится на Юлю из-за ролика, если бы не он, то шанс остался бы, то тот, второй, сумел бы выкрутиться, заплатить кому надо, приврать и улыбнуться невинно, и вышел бы Разумовский с клеймом «невиновен», и Игорь бы сам стал присматривать за обоими, чтобы больше никаких Чумных Докторов и прочей дури.       Но прошлое не изменить, прошлое получилось недурным — с общественной точки зрения, с законной точки зрения, но не Игоря, и кого это волнует, так и должно быть, безопасность города важнее чувств одного неудачливого мента.       Игорь знает.       От этого не легче.       Интересно, что обо всём этом думает второй — Птица, какое нелепое даже не имя, кличка, как погоняло на районе, и Игорь задаётся вопросом, сколько из тех ничтожных минут, что они разделили с Разумовским, на самом деле были с Птицей. Может, и вовсе была лишь первая неловкая встреча, только знакомство, а затем банальное притворство и цветные линзы? Может, Игоря тянет вовсе не к Разумовскому, может, Игоря тянет к искусной маске как к произведению искусства, ничего личного и интимного, ничего неправильного, может, на то и был расчёт — идеально подогнанная под него фигура, созданная, чтобы приворожить его?       Игорь смотрит на сгорбленную спину, спутанные волосы и затравленные глаза и понимает — нет.       Разумовский косится на Рубинштейна за его спиной с затаённым страхом, с ожиданием — замаха, свиста ремня, жёсткого слова, Игорь видел такой взгляд не раз и увидит ещё не два, и всё внутри него кричит, вопит, орёт, срывает голос, требуя немедленно расправить плечи и защитить, забрать из этого кошмара, где наивному малолетнему идеалисту не место, но Игорь давит, давит, давит, разглядывая выбеленную одежду, от которой режет глаза.       Или дело не в цвете?       Он трёт глаза и заставляет себя молчать — если сейчас откроет рот, то точно скажет не то, что положено. Ещё слишком рано, он не готов, проклятое неуместное, никому не нужное чувство ещё сильно, ещё не управляемо, нужно подождать, нужно надеть намордник с ошейником и приноровиться к поводку — и тогда можно поговорить.       Любопытный алчный взгляд жжёт между лопаток.       Больной сукин сын.       Никогда не подводящая ментовская интуиция равнодушно подмечает, что с этим заведением что-то не так, что пациентов здесь не лечат и не пытаются, что за закрытыми дверями творятся ужасы, что надо бы запросить данные, что надо бы попросить Юлю разыскать по своим каналам информацию, но Игорь знает, что не станет ничего предпринимать — он закроет глаза, развернётся и уйдёт, не оглядываясь.       Потому что когда дело касается Разумовского — грань между личным и профессиональным размывает так, что потом не отделить.       У Разумовского чистая синяя радужка, похожая на глубокие воды, и Игорь захлёбывается, но убеждает себя, что сумеет выплыть, обязательно, вот сейчас, ещё спустя всего пару минут сделает вдох и выйдет сухим, но минуты длятся, а он всё ещё погружён.       Идиот.       Ему положена скидка за то, что у него это впервые?       Едва ли.       Но синюю воду безжалостно накрывает хлор, пряча за собой, и Игорь чувствует сладкий металл на языке.       Конечно, они не вдвоём — Птица дёргает плечами, выпрямляясь, и ухмыляется, и Игорю нестерпимо хочется уйти. — Очень интересно.       А ещё выбить этому врачу парочку зубов.       Но, не делая второго, он не делает и первого, застыв нелепой глыбой и глядя на третьего лишнего, насмешливо рассматривающего в ответ — или Игорь и есть третий лишний? Птица и Разумовский делят одно тело, одну душу, они всегда вместе, им положено быть вместе, вдвоём в своём собственной мире, где для простого грубого Игоря нет места, ничего удивительного, ничего нового, но, чёрт возьми, почему? Почему они не могли хотя бы попробовать, хотя бы попытаться, им не дали и шанса, и тогда, в зале суда, Игорь читал сожаление об упущенном в глазах Разумовского так чётко, словно глядел в зеркало — но Птица не оставил им и призрачной возможности.       Им никогда не стать даже друзьями, не то, что кем-то большим, но и назвать Разумовского врагом язык не ляжет — это Птица подставил и пытался убить, но каким словом тогда описать их?       Игорь не знает и уверен, что ни один классик не придумал обозначение для подобного.       Как и инструкций, что со всем этим делать, а решать проблемы Игорь умеет только кулаками — правда, едва ли избиением он чего-то добьётся и облегчит кому-то жизнь, скорее просто получит направление на еженедельные сеансы и листочек со списком таблеток.       Птица смотрит внимательно, въедливо, отвратительно похожий-непохожий, и от этого делается тошно. За своим разочарованием Игорь, как последний дурак, пропустил очевидное, и теперь расплачивается, тратя выходной непонятно на что непонятно зачем — что ему дал визит к Разумовскому-Птице?       Очередное напоминание, что ничего никогда не будет.       Словно он сам этого не знает.       Вода за бортами лодки такая же тёмная и манящая, как глаза Разумовского, и Игорь наклоняется ближе, на мгновение желая нырнуть, широко распахнув веки, и глубоко вдохнуть.