За безумием вслед

      Холодно — до дрожи в теле и прикусывания высунутого языка, до содроганий в пальцах. Безумный ветер разносил дождь, умывая смельчака своей силой, стремясь сбить его с ног. Ни летнего солнца, ни тёплых лучей, ласкающих пирата минутами ранее — лишь избивающий разум ливень, возникший внезапно, едва он ступил на серый берег.       Шутовские ботинки уткнулись в мокрый песок, Харута смотрел на «Моби Дик» пред глазами, что в грубой манере покачивался на волнах, принимая все удары небес и держался под натиском непогоды.       До безумия огромен их корабль, подняться на борт задача сродни невозможности, если нет верёвки иль трапа, который, видно товарищи подняли. В ином случае, не сделай они этого, деревянные доски бы сложились — разбились.       Но Харута не видел проблемы — он высматривал выступы на обшивке, рамы иллюминаторов, изгибы корабля, за которые можно хватиться. Эта игра, развлечение для хитреца — ловкостью человеческого тела преодолеть путь, сложный многим пиратам.       Туманный дождь стремился усложнить игру, исказив его взор, а буйный ветер мешал отталкиваться, сбивал с ног. Однако он командир, один из сильнейших в своей команде!       Харута пошел напрямик — и вот он здесь, на борту. В силу нескольких движений, едва не упав с мокрой обшивки, он вернулся домой. Но встретил его лишь пустой борт, ни единой души.       Харута окинул взглядом столы, прибитые к палубе, и брошенные на земле карты — два Джокера у его ног насмешливо пританцовывали. Думается ему, с разных колод выпали карты — чёрный шут уцелел, когда белый развалился, распался на куски.       Стало ясно: пираты ушли в трюм, так и не доиграв партию — несколько партий.       Спешно он ступил к трюму, желая отыскать Отца, лишь мимолётно взглянув на безымянный остров, полный серости и мрака. Вина ли это штормового дождя, игривого ветра — не ясно, но ясно, что за туманностью не видно ничего: остров словно бы скрылся, омывшись благословением небес.       Смута Гранд Лайна до ужаса удивительна: за мгновение целый остров укрылся за слоем мокрого тумана. Харута мыслей своих не скрывал, посмеиваясь высказался, едва завидев товарищей, сидящих за столом в трюме и распивающих бутылки.       Пираты удивлённо переглянулись, пожали плечами и сказали:       — Но как же, командир, дождь льёт вот уже минут так сорок.       — Да-да. Он как начал моросить, так мы давай всё с палубы убирать. Успели, ничего не намокло!       Харута ничего не ответил, лишь уставился на друзей взглядом, полным непонимания. Это их новая игра, «обмани командира»? Будучи юнцом среди своих же подчинённых, он часто становился объектом шуток; но и сам неоднократно посмеивался над товарищами. В силу опыта он научился понимать, когда стоит ожидать подвоха.       Но уж не казалось ему, что ныне парни шутят, видно, сами качают головами, ничего не понимают.       Так быть не должно — до беспокойства невозможно. Харута знает, он уверен, это невозможно. Хмурость подступает к лицу; усмешка уступает место угрюмости. Мокрая одежда тяжёлым грузом повисла на его теле, на сердце и разуме.       Гранд Лайн удивителен, думается ему. Он ужасающий, волнительный и безумный.       И его безумие способно исказить сам мир, перевернуть человеческие чувства, направив их в неминуемую гибель; игриво взмахнет буйным дождём, что утопит собой остров за скоротечные десять минут для одних, за сорок для других.       — Где Папаша? — Харута не забыл свою миссию, он должен сообщить отцу о прибытии на остров Соломенной Шляпы. Но и свои опасения выложить стоит, да как можно скорее.       — Ушёл в городок. Минут, думаю, пятьдесят назад, перед тем, как ливануло...        Харута замер, уставился на пиратов. Они смотрели в ответ, хмурые и беспокойные. Миг тишины, быть может неловкости окинул весь трюм, и завершился лишь в момент, когда командир сделал шаг назад, схватившись за волосы.       Сердце не успокаивается, ему нужен воздух, быть может... дождь. Резко развернувшись, он поспешил вернуться на избитую водой палубу. Ноги с силой ступали в лужицы, да только не было ему дело до брызг. Уперевшись руками в фальшборт покачивающегося корабля, Харута уставился на остров.       Туманная гладь скрыла землю, позволив разглядеть лишь серый береговой песок у ног «Моби Дика».       Мысли не давали ему покоя, разум требовал предпринять хоть что-нибудь. Отец покинул дом в момент, когда Харута направлялся на корабль. Они шли по одной дороге, самому краткому пути — он уверен, что Папаша не стал бы усложнять себе движение, вероятно, выбрал ближнюю тропу.       Но они не встретились, разминулись, ступив по одной линии. Харута не чувствовал его присутствие волей, не слышал шум, всегда идущий об руку с Отцом.       Откинув взглядом палубу, приметив верёвку, Харута решил поспешить. Схватившись за неё, он прыгнул вниз, позабыв о всех играх, в которые любил играть, спускаясь с корабля.       Харута побежал, вдыхая ледяной воздух и прикрывая рукою бьющий в лицо дождь. Не видя размытую дорогу, двигаясь по одной лишь памяти, достойной человека с властью ловкача, он сумел — преодолел расстояние от берега острова до Серого Городка, кипящего жизнью.       Харута остановился, позволив телу передохнуть. Ныне здесь собрались все: его товарищи, местные жильцы и мугивары. Отец смеется, стуча рукою о грудь и сидя за широким столом, выставленным на площади пиратами. Соломенная Шляпа, держа в руках кусок мяса, присел рядом с ним, вгрызаясь в закуску. Повара из четвёртого носят блюда, закуски, а с десяток человек бросают свои дела, садятся к остальным.       Время, думает Харута, настало время обеда.       Но почему здесь, под открытым небом и проливным дождем они собрались, не вошли в здание? Харута не понимает, но ныне это не столь важно: ему нужно вскрыть своё беспокойство, предостеречь команду от возможной опасности.       Потому он идет, шлепая мокрой, грязной от слякоти обувью о сухую землю, уворачиваясь от людей, которые то и дело пытаются в него врезаться, не замечая перед собой человека.       Малое тело Монки Д. Луффи смотрится до одури смешно, когда на соседнем от него месте, скрестив ноги на земле, сидит Эдвард Ньюгейт. Чуть усмехнувшись, Харута встал рядом с Императорами, протянул ладонь, желая окликнуть Отца и привлечь к себе внимание.       Но на собственный ужас, он не смог. Харута сделал робкий шаг назад и резко одёрнул руку, уставившись на свою ладонь широко раскрытыми глазами. Он смотрел, как пальцы двигаются в такт его желаниям, а после вновь решился коснуться Отца — на этот раз желал лишь потянуть за рукав, но всё тщетно: пальцы прошли сквозь сухую ткань. Медленно и давяще, тягучее чувство проникало в его тело, когда Харута погружал руку всё глубже.       Дождь продолжает бить по его телу, попадая в глаза, забывшие обо всём постороннем. Не моргнув, не сводя взора, Харута продолжал смотреть, пока ужас не накрыл его тело, не заставил отшатнуться от собственной семьи. Робко он поднял взгляд, решился увидеть лицо Отца — холод взобрался под его кожу, заставив задрожать сильнее.       Папаша смеется в ответ словам Соломенной Шляпы, продолжает твердить о пиратской жизни и тянется к выставленному на столе мячу, не замечая, что его сын здесь, совсем рядом: умоляет его заметить, ответить, помочь.       Никто, ни единая душа не видит, не слышит его. Ни Мугивара, к которому он пытался обратиться с всевозможным уважением, ни Татч, несущий поднос с закусками, ни даже Марко, таскающий на своих плечах Ублюдка с Ножом. Сердце продолжало панически биться, дыхание сбивалось в такт размытому слезами зрению. Ноги грозились подкоситься, и в миг, когда телом он уже размяк, Харута заметил, что этот ребёнок, подобранный его братом, смотрит на него своими красными глазами.       Харута открыл рот, дрожащими пальцами тянулся к парнишке, готов был смеяться осознанию, что он не исчез для мира, его ещё видит маленький человек. Но одним мгновением его радость разбилась, слова Ублюдка с Ножом повергли его в отчаяние:       — Феникс, пошли к столу, — он ткнул пальцем в Харуту: за его спину, в толпу, собравшуюся на обед.              И он засмеялся, нервно и фальшиво, потерял силу в ногах, уткнувшись мокрыми коленями в тресканную землю, давно не видевшей дождя, который ливнем продолжает бить о ее суть, оставляя первобытно сухой.       Холодно — до страшных, мерзких вдохов, выдохов с паром. Харута чувствует, что не может сдержать тряску, обнимает свои плечи, едва Марко проходит через его тело. Братья его не видят, сёстры не слышат — сложно дышать, не хватает воздуха.       Под смех толпы и весёлый гул друзей он кричит, отчаянно зовёт к себе, проваливается в страшный кошмар. Харута дёргает головой по сторонам, с надеждой высматривает размытые лица. Но они идут мимо, следуют об руку с чёрными нитями, переплетающимися между собой.       Он теряет голову, сил кричать не остаётся — голос затухает, уступая место тяжёлым, отчаянным глоткам воздуха.

* * *

      Послышался протяжный крик, полный возмущения: игривые пираты вскрыли карты, выкинув на стол танцующего Джокера, завершая им игру. Проиграв ставку, пришлось достать белли и передать их победителю. Вовремя оконченный раунд освободил их от дел, позволив ступить к общему столу, окруженному деревянными стульями.       Он ломился от блюд, любезно сготовленных ребятами четвёртого дивизиона.       Обосновавшись в одном из старых домов, повара организовали единую кухню, где под зоркими взглядами местных готовили на всех: пиратов и граждан. Татча несказанно радовало, что под его руководством никто на острове голодать не будет — он ненавидит, когда люди падают от истощения, нехватки еды.       Он возжелал, чтобы каждый здесь был сыт, позабыл о грузе на сердце, черпая ложками блюда, сделанные с тёплыми намерениями. Татч нежно улыбался, едва завидев, как детишки пробираются на кухню и следят за его движениями; он был счастлив, когда ребятки приняли закуски и убежали к взрослым.       Он знает, что воспользовался бедственным положением голодающих и втерся к ним с доверием — сумел растопить сердца людей; но не понимает, почему силы его блюд хватило, чтобы согреть души Императоров, едва не вступивших друг с другом в схватку, опасную для жизней невинных людей.       Татч видел, что небрежные слова брата Эйса — Мугивары — посеяли в сердце Папаши сомнения и гнев, стали острой гранью для двух чудовищ морей. Он чувствовал, как поднимается паника, беспокоился за своих товарищей и тех, кто стремился выгнать их с острова, едва они на него ступили — за беглых рабов, ныне свободных людей.       Татч не монстр: сил его не хватит противостоять чудовищам, потому он, отмахнувшись от собственной паранойи, засмеялся в лицо войне и провозгласил:       — Солнце так палит, что сгореть можно! В зените оно, уже обед — пошлите есть?       Тело чувствовало на себе сотню взглядов, но Татч их не замечал: делал вид, что не видит. Он смеялся, поправляя поварскую шляпу на голове и шаг за шагом приближался к чудовищам. Весь страх скрылся, уступив место шутливости в игривой манере.       Став рядом с Мугиварой, Татч приметил, насколько Император не высок: смотрит снизу вверх, но глазами пугающими, завораживающими: черными, укрытыми розовыми нитями.       — Луффи, брат Эйса, верно? Он много о тебе рассказывал, — он протянул грубую ладонь в белой перчатке. — Меня звать Татчем, рад наконец встретиться!       Он ждал, терпеливо подавляя в себе желание сбежать, не чувствовать, как его тело изучают, осматривают с ног до головы. Татч не знал, зачем Мугивара это делает, но не спрашивает — улыбается и молчит.       Луффи видит в пирате страх, сокрытый за дружелюбием. Он видит намерения, чувствует их своим телом — всегда ощущал стремления людей, подсознательно понимал, что в этом мире зовётся «Злом». В смелом человеке с дрожащими пальцами видна лишь доброта, быть может — любовь. Луффи не хочет с ним драться, но он вредит, мешает его бою с Усатым Стариком.       — На корабле я повар. Могу чего сготовить, хочешь?       — Мясо! — Луффи ответит инстинктивно, не думал.       — Легко! Сделаю тебе лучший стейк! Но нам нужно на кухню, пойдешь со мной?       Император уставился на протянутую ему руку, всмотрелся в каждый дрожащий палец и решился, пожал её меньшей ладонью:       — Пошли! — он поднял голову, обращаясь к тому, кого желал победить. — Старик, голодным драться не весело. Продолжим после обеда?       Ньюгейт разразился хохотом, похлопал себя по коленке и, убирая бисэнто за спину, согласился:       — Война войной, а обед не пропускаешь? Как похоже на Эйса!       — Конечно, я же его воспитывал!       Вдруг сам Эйс отозвался, до сего момента молчавший средь толпы, он возмутился:       — Ты-то? Да это мы с Сабо тебя воспитали, жизни научили!       Нервную улыбку не спрячешь, сколько не пытайся. С души спала паника, но беспокойство проникло в самое сердце: надолго ли применения? Он неуверенно глянул на Отца, ждал совета: Ньюгейт неспешно кивнул, взмахнул рукой. Всё хорошо, он справился — дальше он может передохнуть, Папа со всем разберётся.       Он верит Отцу, оставит дело в его руках; будет извечно наблюдать, вставать на защиту в силу любви к семье. Не сможет стоять в стороне, когда его братьям и сёстрам угрожает смерть, даже если для этого придется пасть самому.       Пришло удивительное осознание: ему будет, что рассказать Харуте! Он остановил войну силой своих блюд, это ли не идеальная история? Татч выдохнул, расслабился, повернулся к товарищам и прокричал:       — Парни, на кухню! У нас сегодня много работы.       Как только Харута вернётся, он всё ему расскажет, ничего не утаит!       Помнится, командир ушёл на «Моби Дик», желая позвать Папашу в городок? Думается, что он сумел: ныне остаётся ждать, когда Харута вернётся. Должен прибыть совсем скоро, едва ли успеет прокричать чайка.       И уж за это время он устроит пир, достойный Императоров!       Татч ухмылялся собственным мыслям, шаг за шагом приближаясь к кухне, и слушал, как идущие с ним об руку пираты переговаривались, смеясь и шутливо припираясь. Вдруг Эйс остановился, схватил Луффи за руку и заявил:       — Я заберу его на время, ладно? А вы на кухне без нас пока, но мы скоро подойдём!       Не дождавшись ответа от товарищей, Эйс потащил за собой брата и спешно ушёл, оставляя Ньюгейта и Татча переглядываться, пожимать плечами.       — Братья.       — Ну точно, братья.       — Сынок, я на кухню не пролезу, ты же понимаешь?       — Ага, мы с ребятами из четвёртого разберемся.       

* * *

      У старого, разбитого на осколки двухэтажного дома росло дерево: до безумия огромное. Его голые ветви тянулись к небу, пробили собой стены здания, а белая кора удивительно гладкая, но до дрожи холодная. Толстые корни вырвались из сухой земли, став для многих скамьями — протоптанная тропинка и ржавые мусорные баки, забитые лишь наполовину, тому свидетели.       Ныне здесь тихо, люда нет и вовсе; все собрались на центральной улице, ожидая пира. Приятная тишина идеальна: Эйс ворвался в нее подобно шторму, зажав брата в тени, куда не проникают солнечные лучи, и нависнул над ним, не позволяя уйти. Надменно он потребовал:       — Объяснись.       — Что?       Луффи удивлённо наклонил голову, нахмурился в ответ неясности. Играет ли, искренне не видит проблемы? Эйс знает, точно знает: не видит — его брат не умеет лгать, притворяться тем, кем не является. Это злит куда сильнее, заставляет сжимать кулаки и гневаться в лицо тому, кого он любит.       — Объяснись, зачем ты угрожал Папаше.       — «Папаше»?..       — Да, капитану, моему Отцу!       Луффи ахнул, черными глазами уставился в лицо брата, всматриваясь в каждую нить его раздражения.       — У Эйса есть папа?       — Есть! Теперь есть...       — Но ты говорил, что не любишь своего папу... Эйс ненавидит Усатого Старика?       — Нет же, я его уважаю!       — Не понимаю...       Помнится, в юные годы он твердил, что ненавидит породившего его человека — «Отца». С годами гнев стал лишь сильнее, однако Эйс перестал видеть в мёртвеце родителя, отрезал себя от титула «Сын Короля». Позволив Ньюгейту взять на себя ответственность, принять роль Папы, он освободился — сбросил с плеч тяжесть родства крови.       Луффи не пойдет против его свободы, не сможет выступить врагом желаний. Но вдруг Эйс дрогнул, уставился в глуповатое лицо брата, полное непонимания.       Они не виделись пять лет — потеряли друг друга в необъятном океане. Совсем не осознавали, что время способно исказить разум, породить новые идеи и мечты. Сделать их другими.       Слишком глупы, чтобы делать выводы: в их сознании желания друг друга не изменились, остались прежними — наивными, детскими.       — Луффи, ты думал, что я ненавижу Папашу?       — Нет! Старик хочет забрать Эйса, но ты мой — моя семья. Они называли тебя своим братом, но ведь единственные братья только мы: я, ты и Сабо.       Неправильно — совершенно убого. Губа предательски задрожала, Эйс поджал ее зубами, сдерживая желание ударить брата. Он лишь хотел, чтобы его семья, любимая и родная, увидела иную сторону самой себя; так почему она, одним взмахом руки Луффи, возжелавшей оставить его лишь себе, едва не обернулась войной?!       Шляпа на голове вдруг стала тяжестью давить на разум, вызывая боль под загоревшейся пламенем кожей — в сознании.       Сдержать нежнейшие чувства сложно — невозможно, не нужно. Глупый младший брат столь наивен, до одури невинен — он ничего не видит, не понимает. Луффи улыбается, тянет руки к шее родного человека и обнимает его, зажимает в своей любви. Столь тепло, приятно — он касается щекою горячей кожи Эйса, посмеивается и говорит:       — Они хотят забрать тебя у меня.       — А если я сам хочу быть с ними?       — Ты хочешь?       — Да.       Луффи поднял глаза, сдавливая хватку всё сильнее. Всматривался в чужое лицо, угрюмое в привычной для Эйса манере. Он не видит в нём лжи и обмана, заблуждения и туманности — лишь желание, неизменное его сердцу.       — Значит мне нельзя забирать Эйса у Старика?       — Нет. Вы все моя семья.       — Тогда почему ты не сказал мне прекратить? Я не хочу мешать твоему приключению.       Эйс вздрогнул, схватил брата за плечи и оттолкнул его, прерывая нежные объятия. Тело напряглось, замерло; выискивая в чужих глазах ответ, он увидел лишь искреннее любопытство. Правда ударила по нему подобно шторму, заставила схватиться за голову и скинуть шляпу.       Он не вмешивался, молчал, когда Луффи звал Отца к войне; смотрел, как его семья разваливается на осколки — молчал.       Одного лишь его слова достаточно, чтобы повлиять на желание Луффи, на мнение Ньюгейта — у него есть власть, недоступная никому. Но какая сила заставила его тело застыть, бояться? Усталость вдруг накрыла его разум, захотелось уснуть.       — Эйс слишком много думает, — слова Луффи вывели его из забвения. Сложив руки за спиной, он чуть наклонился вперёд. — Говорю же, ты глупый. Смешной Повар и Старик нас ждут, пошли.       Томно смотря, как его брат уходит, вальяжно покачиваясь из стороны в сторону, Эйс вернул шляпу на голову. Столь ребячливый, подобный ребенку пират вышел из тени дерева, на мгновение остановился и махнул рукой, дожидаясь его.       Он пошёл следом, немногим улыбнулся, желая поскорее избавиться от удушающих мыслей — он не хочет думать о правде, не хочет делать выбор.       Ему страшно выбирать между братом и отцом; он ненавидит нести ответственность на своих плечах.

* * *

      Шумный обед подошёл к концу, на счастье поварам, познавшим мгновение встречи двух носителей воли «Д» за одним столом: это была бойня, война за еду! Усталость нахлынула на Марко с силой, которую Эйс приложил, пытаясь отобрать у Луффи кусок мяса.       Хочется присесть, отдохнуть от излишней суеты.       Шумная толпа убирает после себя, относя грязную посуду на кухню. Немногие блюда, что остались нетронутыми, уходили Мугиваре, который сиял подобно лучистому солнцу, с удовольствием принимая подачки.       Марко не уверен, стоит ли клеймить грубостью то, что местные относятся к Императору как к собаке, которой можно бросить недоеденную кость. Думается ему, не усни Эйс сразу после обеда, то, подобно Луффи он бы съедал всё, что дадут, прося добавки.       Отец смеялся, постукивая кулаком о стол; Татч интересовался, не принести ли ему ещё еды. Если бы не Кошка-Воровка, что-то шепнувшая капитану на ухо, он бы с удовольствием принял добавку.       — Они странные, — подал голос Ублюдок с Ножом, стоявший об руку с Марко на серой земле.       — На тебя похожи, — язвил в ответ пират.       Но сознательно он согласился, правду говорит парень: мугивары странные. Безумные существа, позабывшие о здравом смысле, не видящие опасности и страха; люди, для которых война — дело сегодняшнего дня, а завтра им будет пиршеством.        Они пираты по самое сердце — не скованные гранью, свободные в первобытной природе; крушат города своим присутствием, но после одним лишь мелом, найденным под каблуком, создадут чертёж особняка и начнут укладывать новый фундамент на месте разрушенного здания.       Марко видит, наблюдает за тем, как Бог Усопп и Киборг Фрэнки показывают зарисовки местным и интересуются, не хочет ли кто внести правки в их будущие дома.       — Феникс, — поднимает свои красные глаза парнишка. — Низкий каштановый пацан, на шута похож... Как его звать?       Марко удивлённо смотрит на ребенка, после отвечает:       — Харута, йо-й? Зачем он тебе?       — Просто спрашиваю. Видел его сегодня, такой громкий.       — Это да, он такой. Наш шутник. — Пират улыбнулся, в голове навязчиво всплыли фрагменты, где он становился объектом насмешек Харуты, придумавшего новые шутки и звавшего Татча в напарники. Не так давно к ним присоединился Эйс, и ныне уже втроём они подкладывают перья в его карманы. — Постой, когда ты его видел? Он как ушёл, так и не вернулся ещё. В остальное время ты был со мной...       Марко задумчиво почесал щеку, нахмурился. Ублюдок с Ножом перевел взгляд с пирата на народ, расходящийся в стороны посредством своих дел.       — Видел, уже не помню. Может утром, не знаю. — С толпы он отвёл глаза к белому дереву, всмотрелся в его тень. Совсем пустую, без единой души: ни травы, ни камней.       Вдруг послышался удар, вслед за ним — крик из толпы. Драка ли, пока не ясно, но Марко простонал, схватился за голову и пошёл, оставив парнишку одного.       А тот всё продолжал смотреть на тень, самому себе проговорил:       — Жаль парня.       Но жалость к человеку, попавшему в удушающий кошмар, не стоит даже белли. Он ничем ему не поможет, не сможет — не спасёт. Потому, взмахнув головой и выбивая из сознания воспоминания, он пошёл вслед за Марко, желая узреть причину сего шума.       Пробравшись сквозь толпу, называя всех толстых ублюдками, он увидел, что привлекло всеобщее внимание: парнишка «Император», как его называл Марко, и Алмазный Мужик устроили бой. Без крови и синяков, ударов и умений — в силу одних лишь рук, локтями уперевшись в стол.       Под возгласы они вкладывали силы, желая победить противника. Однако оба проиграли, быть может вышли в ничью: стол треснул быстрее, чем они успели завершить начатое.       Протяжный стон раздался на всю улицу, а вслед за ним смех и слова пирата из толпы:       — Опять сломали!       Всмотревшись в брошенный на стороне стол, разбитый на две деревянные дощечки, он понял, что за удар он слышал ранее. Почему на земле у обломков лежит тело в шортах да обуви, и зачем ему шляпа на прикрытом лице — не ясно.       Ублюдок с Ножом приметил Марко, сложившего руки на груди, который молча наблюдал, не вмешивался. Тот вздохнул, развернулся и ступил в сторону кухни — небольшого одноэтажного здания, сложенного из старых кирпичей, что до недавнего времени пустовало, было брошено и забыто.       Парнишка идёт за ним, не желая оставаться один. Странная привязанность к Фениксу, возникшая слишком быстро; нежелание отпускать его горячее тело столь глупо, что раздражает — мешает. Но нет у него привычки идти против самого себя, если душа хочет быть рядом с пиратом, она будет — Ублюдок с Ножом уж точно знает. Он свободен в своих желаниях.       Кухня приятно пахнет, соблазняет лучше любой проститутки. Татч, главный повар, небрежно раздающий еду любому желающему, орудует ножами, словно собственными руками — не будет ложью заявить, что они часть его тела. Марко подходит к нему, подзывает и отходит в сторону, где остальные пираты их не услышат.       Но они не знают, что со стороны их подслушивает ребёнок, своими красными глазами, укрытыми чёрными нитями, внимательно смотрит на трёх человек.       — Харута пропал?       — Да, Марко, его уже долго нет. Он изначально за Папашей пошёл, так?       — Ну, помню. И позвал, капитан с нами. — Феникс достал из кармана очки и надел их.       — В том-то и дело, что не позвал. Я разговаривал с ним, Папа вообще не видел Харуту. Услышал шум в городе и пришёл. — Татч был нервным, постукивал каблуком о треснувшую мраморную плитку.       — ...Блять. Я пойду на Моби, проверю, может он остался дома...              Татч кивнул, даже если сознательно понимал, что с малой вероятностью дорога себя оправдывает. Харута слишком верен поручениям, и не найди он Отца там, вернулся бы в городок.       Ублюдок с Ножом всё слушал, с жалостью смотрел на двух пиратов, не видевших, что человек, за которого они беспокоятся, прямо здесь — зовёт, говорит, что искать не нужно: лишь заметить.       — Ну же, вы должны...       Не заметили. Марко ушёл, Татч вернулся к плите.       Каштановый мальчик, Харута, остался с поваром, бессмысленно выкрикивал ответы его шуткам, словно бы верил, что ему ответят. Быть может они хорошие друзья? Ребёнку не ясно — и дело до них ему нет.       Лишь одно имеет значение: нельзя допустить, чтобы Феникс ушёл к берегу. Ублюдок с Ножом знает, беспокоится, что если он уйдет — вернуться ведь уже не сможет.       Нагнав Феникса, ступающего по тропе средь домов городка, он с лёгкой руки обратился, потребовал:       — Птица, иди за мной! Я должен тебе кое-что показать!       — Чуть позже, я занят.       Он должен остановить его: страх, что нити острова поглотят пирата до ужаса велик. Потому парнишка спасёт, он верит, ведь не стало слишком поздно — время ещё есть.       — Хочешь, расскажу секрет?       — Секрет... И что я за это тебе должен?       — ...креветки, да побольше.