До того как начать воевать

Считай, если не хочешь сойти с ума. И Эрик считает. Неровные выступы на стенах в комнате, количество металлических предметов, к которым он может дотянуться и поднять в воздух или хотя бы передвинуть всего на пару миллиметров. Жучки, что заползают в комнату, спасаясь от холода — и плевать, что все это бессмысленно. В комнате Эрика, точнее в камере Эрика, не теплее, чем снаружи. «Нет, об этом думать нельзя, — упрямо перенастраивает себя он, — Об этом сейчас думать необязательно.» Мама всегда говорила, что чтобы заснуть, нужно представлять себе овец и считать их. Одна овца, вторая, третья… Они пушистые, мех их белый, а сама кожа чёрная. А сами они ласковые, бодаются головой, ударяясь о протянутую руку, будто собаки. Мама любила животных. Всех-всех, от собак и овец, до тех надоедливых букашек. А ещё мама любила его. Эрика. «Об этом тоже лучше не думать.» — С комом во рту обещает Эрик сам себе. Лучше вообще не думать ни о чем, кроме своей силы, злобы, надзирателей и Шмидта. И, конечно, уроков, которые Шмидт ему преподавал. А преподавал он много и разного. Учил правилам этикета, как держать вилку и нож, какой ложкой есть суп, а какая для десерта и сахара в чашке чая. Чай почти всегда должен быть с молоком. Так пьют англичане и, по словам Шмидта, только они умеют пить чай. Ни один американец не выпьет чай правильно. Уж тем более не выпьет поляк. А что уж говорить о еврее? Ха, смешная шутка. Но ты, Эрик, пей. Вдруг научишься чему-то путному и тебе, несобранный мальчишка, не придётся объяснять всё более детально. Под «детально» было много подтекста. Сломанные пальцы, синяки на рёбрах, трёп по голове, настолько сильный, что, казалось, затылок начинал болеть, а несколько волосин вырывались. «Не думай об этом. Лучше считай.» — Эрик выдыхает, ещё раз смотрит на закрытую дверь. Количество вдохов и выдыхов. То, сколько раз он коснулся пальцем о палец. Сколько секунд лежит с закрытыми глазами, а сколько с открытыми. Один, два, три, четыре, пять, семь, десять… Кажется он сбился. Один, два, три, четыре, пять, шесть, восемь… Вот неудача. Можно ещё считать удары капель из протекающей трубы на бетонный пол. Одна капля, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Капать перестало, будто вода исчезла. А ведь Эрик только настроился. Можно ещё считать свои физические упражнения. Приседания, отжимания. Сколько минут в планке он простоит. Возможно, самое время размяться. Скоро стемнеет, а значит, лучше заснуть. Как можно быстрее, до того, как тьма опустится на Эрика, как опускается тяжёлая рука убийцы его матери на его плечо каждое утро, чтобы рассказать что-нибудь об искусстве или о машинах, или об оружии или о брендах одежды. Как опускается его голова всё ниже, почти прикасаясь подбородком к собственной шее, когда Шмидт заносит ладонь, и непонятно, чем закончится следующая секунда — оглушающим ударом или похлопыванием по спине. Как опускаются автоматы солдат вниз, когда Эрику вкалывают какое-то снотворное или что-то невероятно химическое и тошнотворное, от чего он не может пошевелиться, что уж говорить об использовании силы. Как опускаются веки в надежде поскорее заснуть и не проснуться. Эрик считает дни, проведенные здесь. И отсчитывает часы до того момента, как сбежит. **** Эрик Леншерр один. Никем неизвестный, никому не нужный. Уйдя от Шмидта, Эрик понял, что может думать, о чём захочет. Но привычка считать не исчезла. Лёжа на мягкой кровати с тёплым одеялом, рассматривая гостиничный номер с целью узнать, как в него может кто-то проникнуть и как быстрее убить нападавших, Эрик считает возможные варианты. Это четвертый этаж мотеля. Дешёвый, дрянной. Для Эрика в самый раз. Он вправе думать о чём пожелает, в праве реветь, как сопливая девочка и бояться темноты в открытую, не опасаясь, что это заметят надзиратели и обернут в свою выгоду. Он может не выключать свет хоть всю ночь, может считать в голос и, наконец, он может не сходить с ума. Ему восемнадцать лет. Он сбежал от Шмидта три года назад. Он убил столько нацистов, что отдавали или выполняли приказы, сколько мог. Он научился разному. Убивать быстро и безболезненно, не оставляя за собой следов и дороги. Или медленно, смотря в лицо, что искажается от страха и боли, думать, выглядел ли он также, когда его запугивали или точно знать, что такими же был его народ. Оказывается, бывшие немецкие офицеры точно также страшатся смерти, как и евреи, поляки, цыгане, советские военнопленные и гомосексуалисты в Освенциме. — Я сегодня узнал, что Шмидт собирает каких-то приспешников. Моя последняя жертва всё никак не затыкалась, говоря об этом, будто ожидая, что я отпущу его после признания. — Эрик говорил вслух, просто потому что мог. — Он назвал их «Странными людьми». Возможно, это мутанты. Он, лёжа на кровати, курил какие-то дешёвые сигареты по той же причине. Ну а кто ему запретит? Здесь никого нет. — Я стал тем, кем он надеялся меня сделать, — Эрик часто повторяет эту фразу и каждый раз он всё ближе подходит к тому образу, что день за днём Шмидт вырезал из него, как талантливый скульптор из куска податливой и бесформенной глины. — Я монстр Франкенштейна. Эрик выпустил тяжёлый дым из своей груди. В его номере воняло сигаретами и сегодня утром пожилая уборщица пригрозила ему пальцем. «Будешь курить в номере, малец, и я скажу администратору!» — строго обещала она. Ну, пусть говорит. Но не на одного Эрика, а ещё на остальных жителей мотеля. Пф, будто Эрик единственный, кто так делает и единственный, кому это сходит с рук. — А я Чарльз Ксавье. Эрик подпрыгивает на кровати, оказываясь на ногах так быстро что, кажется, он стоял так уже несколько минут. Несколько монет висят в воздухе, направленные на окно, на дверь ванной и входную дверь. В руке Эрика нож. Охотничий, красивый. Острый, как блядь. Так и недокуренная сигарета падает на ковёр под ногами и сразу же затухает, дотронувшись до него. — Кто это?! Взгляд Эрика мечется с двух дверей на окно. Где бы ни был этот ублюдок, Эрик убьет его. Так, что тот не успеет и слова вставить. И никто не услышит. Потому что всем плевать. Эрик чувствует, как паника накрывает его с головой, будто волна. Его нашли. Шмидт, его ищейки, кто-то другой, кому он перешёл дорогу, а ведь все его жертвы состоятельные люди, не из бедных. — Извини, я не хотел напугать! Голос звучит так, будто искренне извиняется. И он не звучит откуда-то. Кажется, источник звука исходит из головы Эрика. Блядь. Он всё-таки сошёл с ума. — Нет, что ты! Я мутант. Я телепат, я говорю внутри твоей головы. Эрику не плевать только из-за того, как много мог услышать этот мутант и за каким хером он полез к нему. Может, это один из тех странных людей Шмидта? Это кажется разумным. Да, конечно. Шмидт нашёл себе ищейку, чтобы тот отыскал сбежавшего цепного пса. — Прочь из моей головы, — Эрик шипит, как недовольный кот, которому прижали хвост дверью. Он сжимает рукоять ножа так сильно, что, кажется, костяшки его пальцев белеют и начинает болеть. — Я почувствовал что ты мутант и мне было очень интересно познакомиться, но.. — Прочь. Из моей. Головы. Голос замолкает. Ненадолго. Всего на пару секунд, будто обдумывая это предложение. — Успокой свой разум, Эрик. Эрик стискивает свои зубы так, что, кажется, они начинают скрипеть. — Эрик, ты должен отпустить это. Ком в горле мешает дышать. Он сжимает горло спазмом, будто цепкие пальцы, желая удушить. Эрика уже душили, однажды, или трижды. Он знает каково это. Это ощущается также, как и сейчас. Сердце быстро стучит, почти что ломая рёбра. — Почему? — всё же выдавливает из себя он. — Отпусти всё железо в мотеле, ради всего святого, могу поклясться, что дверные ручки не могут просто так подниматься вверх под неестественным углом. — Часы. На тебе есть часы? — Да, — растерянно отвечает голос. Этот мутант находится возле соседнего номера, всего в паре метров от двери номера Эрика. Кажется, он назвал свое имя в самом начале, но Эрик не может вспомнить. Даже не пытается. — Я чувствую их. Они золотые, как я могу понять. И на них надпись, прямо по золоту, нацарапаная, а не написанная. Я чувствую углубления, они рваные, как обычно бывает при подобной неаккуратности. Но когда телепат говорит снова, в нём нет ни капли страха. Только восхищение, что сбивает с толку. — Это… это прекрасно. Нет, правда, это… — Так что я задушу тебя этими часами, если ты не покинешь мою голову и не сотрешь себе из памяти каждое моё слово. — Ну, это будет очень нелепая смерть, просто представь заголовки газет и теории заговоров про проклятые вещи. — Эрик юмора не оценил, он сжал золотые часы на запястье телепата, несильно, просто пугая, показывая, что он правда не шутит. — Чёрт, ладно. Эрик, мы можем просто поговорить? Спокойно? — Нет. Наручные часы превратились в наручник, сдавливая ещё сильнее. Наверное, останется яркий красный след или синяк. Тишина. Одна секунда, две, три, четыре, пять, шесть… Телепата нет. Эрик опускает нож и кидается к своей сумке, быстро закидывая туда какие-то свои вещи, сигареты и деньги. Мелочь так и остаётся висеть в воздухе. Эрик выходит на балкон, смотрит по сторонам. Никого нет. Ни внизу во внутреннем дворике, ни на соседних балконах. Бросая последний взгляд на гостиничный номер, Эрик скидывает сумку с балкона и та, ударившись о холодную землю, замирает на брошенном месте. Эрик перелазит через перила. Он не чувствует страха, когда делает шаг вперёд. Магнитное поле вокруг него напряжёно, оно дрожит и прогибается под ним. Магнитная левитация. Одна из лучших способностей, если ты мастер магнетизма. А Эрик мастер. Импульсивный, быстрый, точный. Он опускается возле сумки, подхватывает её и уходит незамедлительно. Чтобы не услышать этот навязчивый голос в своей голове. Чтобы телепат не посмел сказать ему что-то ещё, какую-то глупость или не успел найти в разуме Эрика то, что искал. О, а он искал, конечно искал. Эрик не верит в сказки о «Я не хотел тебя напугать», и «Я хотел познакомиться». Пусть Шмидт подавится своими попытками подобраться к Эрику поближе. Пусть блядский Нью-Йорк катится куда подальше. Эрик уверен, что больше никогда не окажется в этом округе. И, кажется, он вспомнил имя телепата. Так пусть блядский Чарльз Ксавье катится туда же, куда и Нью-Йорк. **** — Что?! — Виктория, ты должна понимать, что это лучший исход из всех. Я не смогу жить той жизнью, которая тебе нужна. Я не смогу остаться здесь, — Эрик окинул рукой всю гостиную, посреди которой они стояли. — И завести с тобой настоящие, долгие отношения. — То есть… я для тебя всего-лишь интрижка?! Эрик оценивающе смотрит на девушку. Он приехал в Нью-Йорк. Снова. Расследование привело его сюда опять — не последний человек из флота армии третьего рейха решил снять с себя форму, которую теперь порицали, заткнуть всем пасть зелёными купюрами и купить квартирку, дорогую и шикарную, в самом центре Йорка. Эрик и не планировал задерживаться надолго. Прийти в квартиру, спросить о Шмидте, — Эрик помнит, как Шмидт отзывался однажды об этом человеке, — размазать содержимое чужой черепушки по столу в кабинете, что завален документацией, подстроить всё как ограбление и уехать с деньгами куда-то подальше — в любую точку мира или туда, куда приведут крупицы информации от этого уёбка, если она, конечно, окажется полезной. Виктория Максимофф испортила все планы. Ну, Эрик был не против знакомств. Не против секса или бесплатного проживания в её доме. Эти две недели были довольно неплохи. Иногда она даже выдавала что-то умное, редко конечно, но Виктория могла расщедриться на какие-то рассуждения вслух и имитацию интеллектуальной беседы, суть которых Эрик познал сам с собой ещё в пятнадцать. А сейчас ему уже не пятнадцать. Ему двадцать один. Виктории, вроде, тоже. Эрик не уверен, что спрашивал. — Да. Честный ответ Эрика оказывается не тем, что она хотела услышать. — Я узнала о тебе всё! Я приняла тебя, а ты так просто уходишь?! Эрик поднял сумку с пола. Пора уходить, пока истерика полностью не поглотила Максимофф. — Ага. Виктория, честно говоря, была хорошей. Обычной. Ничего примечательного, но это и не плохо. Немного занудная. Немного не рассудительная. Истеричная ровно до того уровня, который Эрик, в теории, мог стерпеть. Но даже если бы не было Шмидта и единственное, чего Эрик не хотел бы от жизни — месть, он бы всё равно не остался с ней. Если кто-то не стал для Эрика кем-то важным в первые же минуты, то он навсегда останется никем. Когда она выключала свет, чтобы лечь спать, Эрику хотелось включить его снова или не открыть веки, пока солнце не поднимется достаточно высоко, чтобы освещать комнату. Когда она во сне прижималась к нему, Эрик не мог перестать считать — количество её вздохов, своё сердцебиение, сколько людей ещё ему придется убить, пока очередь не подойдёт к Шмидту. — Ты самый ужасных из всех, кого я знала! Эрик пожал плечами, уже почти выступая за порог. — Твоё счастье, что я не остаюсь. Рука Виктории схватила его плечо. Хватка у неё была слабая, почти неощутимая для него. Но Эрик всё-таки развернулся, смотря ей в глаза. Вторая её рука занеслась вверх, словно она намеревалась его ударить. Распахнутая ладонь Вики так и не сдвинулась с места. У неё на тонких пальчиках была пара замечательных колец, которые Эрик без труда мог контролировать. — Не стоит, Вики, ты и сама знаешь. В глазах Виктории всего на секунду воспламенился страх. Она знала, что Эрик мутант. Эрик сам рассказал — беспечный проступок, нельзя быть таким расслабленным, но она по его мнению угрозы не представляла. А вот Эрик представлял. И, кажется, Виктория только что поняла это. Эрик ушёл, закрыв дверь даже без громкого и драматического хлопка. Он не собирался что-то делать Виктории, и не собирался выглядеть истеричным мальчишкой, которым уже не был. Он шёл вдоль дороги мимо различных заведений. Бары, пабы, стриптиз клубы и ресторанчики ниже среднего класса. Бары в Нью-Йорке были громкими обычно. Но если помещение было маленьким и не могло вместить много человек, чтобы создать много шума, то всегда выбирался один самый заядлый посетитель, из всех самых азартных. Тот, у кого отсутствует социальный страх и кто найдёт себе лучшего друга за две минуты в любом коллективе, где окажется. Тот, кто выпьет больше шотов или пива и будет развлекать всех гостей просто своим присутствием и казаться забавным своим опьянением. Эрику больше всего нравился такой тип баров. Пока все были увлечены развлечениями такого шумного посетителя, Эрик мог надеятся на тишину в своей голове и на отсутствие кого-либо возле него. Эрик остановился прямо посреди улицы. В его спину кто-то врезался, но люди стали обходить его очень быстро, продолжая задевать плечами и недовольно коситься. Эрик чувствовал себя камнем на пути у бегущих муравьев. Именно так он себя и представлял, когда останавливался в Нью-Йорке. Он всё-таки зашёл в бар. В маленький, никому не нужный. Эрик даже не смотрит на тех людей, что находятся внутри. Он тащит свою сумку на барной стойке и кидает её возле одного из стульев, на который садится. Он заказывает что-то наугад. Или виски или бренди. За окном начинается дождь. Маленький и моросящий, он стучит по окнам бара и дождевые капли скатываются вниз. Одна капля достигла дождя, вторая, третья… Бар заполняется разговорами. Начавшийся дождь заставил суетливых муравьёв желать сухого и теплого помещения, вроде этого. Бармен кидает на Эрика тревожные взгляды, которые Эрик не пытается понять. Иногда его принимают за малолетку. Чаще — за кого-то опасного. Эрик опасен. Так думала даже Виктория. Хотя она просто была ему не ровня. Эрик не хочет об этом думать. От этого мысли всегда сводятся к чему-то слишком радикальному даже для него самого. — Хэй, а ты знал, что серые глаза — это мутация? Вообще этот цвет радужной оболочки появился из-за мутации в гене HERC2, почти также, как и голубые. Но, в отличии от голубых, серый цвет менее выражен. Спрятан. — Эрик не сразу понимает, что обращаются к нему. Он поворачивает голову на человека, что активно требует его внимания. — Удивительно, не так ли? Эрик приподнимает бровь. Так с ним ещё не знакомились. Человек, что говорил всю эту ерунду, смотрит на него так открыто и честно, что в его словах невозможно найти ничего, кроме искреннего желания поделиться информацией. Человек улыбается, растягивая меж губ своё веселье и радостью, которой, кажется, смог бы озарить весь мир, даже ту часть, где давно село солнце. Зачем солнце, когда этот человек может улыбаться? У человека голубые глаза, наверное, из-за той мутации в HERC2, о котором он только что сказал. И эти глаза… Возможно, небо создавалось по его подобию. Или морская гладь, но не бушующее море, не обжигающий холодом океанический брызг, речь идёт именно о спокойствии воды. О её синиве, что переливается на солнце, беззаботно, лишь иногда, да и то как будто в шутку, бросаясь незначительной волной. Все картины мира писались цветом глаз человека, что бесстыдно изучает Эрика. Эрик чувствует, как чужой взгляд скользит по его профилю, как человек рассматривает его лицо, линию челюсти и носа, будто оценщик статуй, что ищет идеальную для своей коллекции. Эрик ловит этот взгляд и взамен получает вторую улыбку. С наигранным смущением, с «Мне так жаль», но ни чёрта этому человеку не жаль! Эрик молчит слишком долго. Возможно, бармен пялится на них, сжимая бокал в своей руке слишком сильно, вероятно, несколько людей в баре уже успели обратить внимание на странную и немую сцену. Человек красивый. С разливом волос, что, конечно же будут мягкими, если до них дотронуться и они отливают золотом при таком приглушенном свете. С хитростью и будто знанием всего, что когда-либо случилось или случится, во взгляде. Человек — мужчина. Наверное, самый красивый из тех, кого Эрику доводилось знать. Эрик думает о телепате. О приятном голосе, что звучал в голове и продолжает звучать там в самое неподходящее время. В голове пробегает строка мыслей о телепате, что так безнравственно и глупо полез к нему в голову три года назад. Вряд ли он нашёл у Эрика в голове что-то, с чем можно было работать оперативно и существенно, а не только причины для приёма антидепрессантов или пули в висок, но только один тот вечер впился в память навязчивой идеей. Найти обладателя голоса. Найти и убить, если так сложатся обстоятельства. Телепат, конечно, всё-таки работал на Шмидта. Эрик услышал об этом от одного умирающего старика: «Шмидт обзавелся друзьями и один даже читал мысли!» А значит, телепата надо было отыскать и постараться настроить на свой путь. Показать свои возможности, создать с ним то, что могло бы стать официальным сопротивлением, сказать о мутантах сразу же в головах у людей. Или убить телепата, если придется. И это странно. Они говорили, в общем, минуту. Может меньше. И всего за минуту телепат вдруг стал важнее кого-либо. Он шёл сразу после Шмидта, а может и вовсе делил пьедестал с ним. Прожив две недели с Викторией, целуя её, обнимая, разговаривая обо всем на свете, трахая и рассказывая какие-то небылицы, Эрик не мог назвать её хоть кем-то. А вот телепата мог. — Да. Пожалуй удивительно. И человек усмехается, склоняет голову в беззвучном смехе. Эрик непонятливо улыбается. Ничего смешного он не сказал. Просто с момента заданного вопроса прошло несколько минут и, кажется, человек за это время успел сказать что-то ещё. — Простите, моя вина, — человек снова поднимает взгляд. — Я лезу со своими глупостями, а вы и так кажетесь рассеянным. Вы что, только приехали, не успев заселиться, и уже пьёте? Человек дружелюбно кивнул на сумку под ногами Эрика, выставляя свою теорию. Человек флиртует. Открыто, без стеснений. Чёрт. Это даже не гей-бар или нечто подобное, здесь за подобное могут выгнать (в лучшем случае) или местные хранители нравственности и порядка позаботятся об их, слишком целых для двух флиртующих друг с другом мужчин, костях (в худшем). Не то чтобы Эрик боялся, куда ему! Но объяснять новому знакомому наличие неординарных способностей и трупы смельцов, что посмеют подойти, может оказаться крайне неловким занятием. Эрик ещё раз обернулся. На них никто не смотрел. Кажется, их никто не видел вообще. — Нет, что вы. Я просто сбежал из рук террориста, забрав деньги и жизни у его подчинённых и теперь стараюсь затеряться в «Городе, где нет ночи». — всего на секунду кажется, что человек верит этому рассказу. До того момента, пока Эрик не хмыкает с выражения его лица и не начинает ухмыляться этому так самодовольно. Иногда, чтобы никто не узнал истину, нужно солгать правдой. — Меня зовут Эрик Леншерр. — Эрик Леншерр… — человек хмурится, повторяя имя за Эриком при этом звуча так, будто пытаясь что-то вспомнить. Он прикрывает глаза и на немного странный манер дотрагивается до своего виска. Эрик чувствует, как его вдруг окружает свежий воздух. В баре душно и накурено, здесь не может быть морского, совсем слабого, но освежающего ветра, что ударяет в лицо. Одновременно с этим, будто желая запутать ещё сильнее, Эрик чувствует тепло. Теплота вокруг ощущается как магнитное поле. Оно просто есть. И Эрик просто в нём. Ощущение кажется смутно знакомым, но Эрик никак не может припомнить, где уже чувствовал подобное. Лицо человека, что так и не назвал имя, меняется. Его глаза распахиваются так широко, что ресницы почти прикасаются к векам. Он удивлённо раскрывает рот, а после с улыбкой и радостью, как при встрече старого друга, говорит: — Господи Боже… — он суетливо поправляет волосы, будто они могут выглядеть плохо. — Прошу, не пугайтесь, я просто хотел сказать… «Не пугайтесь» — ключевая фраза. Так говорят все, кто хочет напугать, или кто обязательно это сделает. Эрик напрягается, но оставляет свой вид бесстрастным. Но человек суетится, кидает странные взгляды, кашляет в кулах как при неловкости. — Мы с вами уже встречались. — подводит к итогу человек. — И наша прошлая встреча была… крайне неудачливой, боюсь, я повёл себя некрасиво и бестактно. — Бросьте, — как ни в чём не бывало ведёт Эрик. — Я бы запомнил вас, поведи вы себя недостойно. — Но подслушивать ваши мысли всё же было не очень вежливо, да и так просто заявлять что я теле… Эрик сжимает челюсть, на секунду закрывая глаза чтобы сконцентрироваться на всём металле вокруг. Часы — наручные и настенные, мелочь у бармена и в карманах у посетителей, ложки, какие-то украшения, люстра, железные петли в дверях. Много. А Эрику достаточно и крупицы металла, чтобы убить телепата до того, как он сделает хоть что-то. — Ты от Шмидта? Голос Эрика холоднее железа. Дотронься и останется ледяной ожог, проведи пальцем и обморозишь всю ладонь. Магнитное поле, что повисло меж ними больше не кажется таким приятным и расслабленным. Все улыбки, весь потенциальный флирт исчез. Осталась только цель, только телепат, только металл, что дрожал и гнулся от напряжения Эрика. — Я ещё раз повторюсь, но впредь не стану, — угрожает Эрик и его угрозы звучат вполне оправданно. Будто недоговорив условия, он сделает рывок и убьёт, уничтожит полностью и без остатка. — Ты от Шмидта? Телепат вертит головой по сторонам, смотрит на свои наручные часы, что снова впились в запястье. Голубые глаза больше не принадлежат красивому мужчине с блядски шикарной внешностью и голосом, на который Эрик бы клюнул без раздумий. Голубые глаза, что сканируют Эрика, точно рентген теперь принадлежат телепату — заведённой игрушке Шмидта, который уже пытался его найти. — Эрик, я не знаю, о ком ты говоришь. Но чтобы ты себе не придумал, я не состою ни в какой суперзлодейской компании во главе со «Шмидтом». — телепат показывает пальцами кавычки. — Я Чарльз Ксавье, я просто… — Я мог бы пригвоздить тебя к этому месту с помощью любого предмета, что хотя бы на один процент состоит из металла. — Эрик знает, как выглядит и знает, что звучит как предупреждение: «Чарльз, подумай дважды перед тем, как сказать хоть слово.» — Чёрт, мы можем просто поговорить? Знаешь, мы могли бы сотрудничать, или… — Нет. Сотрудничество Эрику не нужно, если телепат бесполезен. Если он не знает о Шмидте ничего или притворяется слишком невинным. Эрик встаёт с барного стула, оставляя возле стакана несколько долларов бармену что, почему-то, до сих пор ни разу не посмотрел на двух странных мужчин. — Успокойся. — Иди к чёрту. Телепат, «Чарльз, его зовут Чарльз», пытается двинуться вслед за Эриком, но вместо этого его наручные часы будто приклеиваются к месту, не в силах оторваться. Эрик выходит из бара, взяв свою сумку и даже не оборачивается, пока Чарльз его настойчиво окрикивает. — Ты заносчив, — звучит в голове другой голос. И только сейчас Эрик так остро понимает, почему магнитное поле казалось таким знакомым, почему голос отзывался чем-то уже виданным раньше. — А ты приставуч. И голос снова тухнет, как зажженная спичка. Раз, два, три, четыре… Кажется, именно столько раз улыбнулся телепат, «Чарльз, его зовут Чарльз» и Эрик не знает, зачем он это считал и запомнил. Это было чем-то рефлекторным. Считай, если не хочешь забыть, почему ты ненавидишь Нью-Йорк. И Эрик считает. **** Все дороги вели в Нью-Йорк. Через долгие три года Эрик снова оказался здесь. Шмидт взял новое имя. Конечно новое имя, ведь Клаус Шмидт погиб при пожаре, не заняв при этом ни единого места на кладбище — так было сказано по документам, подтверждающих смерть, что Эрик нашёл спрятанными в сейфе у одного мужчины. Тот, в свою очередь, смирно сидел на кресле, не смея двинуться. Прямо на уровне его глаз в воздухе висел канцелярский нож для вскрытия конвертов, что нашелся в кабинете, и этот факт был довольно утруждающим. И уж точно не для Эрика. Бенедикт Дэвис лишь не сводил глаз с Эрика, но он мало обращал на это внимание. — Ты знал Шмидта? Мужчина впервые за всё время дернулся, будто от удара. А ведь Эрик только повернулся к нему лицом. — Л-лично? Нет. Эрик пролиснул ещё одну страничку в папке. Она была довольно толстая. На каждой странице — какой-то преступник, беглый фашист или любой желающий, кто хотел бы поменять фамилию, документы и всю свою жизнь от начала и до конца. Первое имя — настоящее, рядом с фотографией. Ниже — что конкретно заказал клиент и счёт за услуги. И имя, на которое сменилось прошлое. Эрик снова вернулся на страничку, почти что портфолио, что принадлежала Шмидту. Теперь же Шоу. Его фотографию нельзя было спутать. Насмешливый взгляд смотрел на Эрика обычной, плоской картинкой, но казался невероятно живым. Шоу бы рассмеялся сейчас в голос, увидь он Эрика. «Что? — с нескрываемым превосходством сказал бы он, — За всё это время ты нашел… что? Несколько упоминаний моего имени? Как прогрессивно, мальчик мой, какая невероятная расточительность.» Шоу бы сказал, что ручным щенком Эрик стал никудышным. Только рвать и метать способен, не более. Эрик это и сам знал, держа в руках бессмысленную, кроме одного раздела папку, пока её обладатель мысленно готовился к смерти — они оба знали, что он больше не выйдет из этого кабинета. Точная дата, когда произошла передача всех денежных средств в обмен на заказанные ранее бумаги, бросалась в глаза благодаря более толстому шрифту. И она произошла не так давно, если так взять. Время — странная субстанция, всегда сложно ответить — когда было рано, а когда слишком поздно. Но вот Шми… Шоу точно знал правила времени. Всегда знал, когда нужно начать пить чай и когда закончить. Когда нужно бежать из страны, а когда обзавестись нужными знакомствами или нужными материалами. Шоу завёл новую личность два года назад — относительно недавно, если смотреть по сегодняшним меркам. — Где проходила ваша встреча? — Я с ним не встречался. — тихо ответил Бенедикт. Эрик закрыл папку, закрыл глаза, тяжело вздохнул. Как этот идиот дожил до сегодняшнего дня? — Где проходила его встреча с твоими людьми? Эрик создавал все условия, что могли бы располагать к разговору. Конструктивный диалог, который принёс бы много возможностей и смог бы помочь Эрику. Именно поэтому ключ в двери повернулся ещё раз, привлекая к себе внимание. Именно поэтому остальные документы из сейфа подлетели к Эрику ближе, как удобно, что они были скреплены металлическими скрепками. Поэтому нож для конвертов опустился чуть ниже, теперь останавливаясь не на уровне глаз, а прямо на шее где нервно дёргался кадык. — Зачем мне отвечать? — Бенедикт Дэвис осмелел. Нож для почты прошёлся по его шее, надавливая ровно настолько, чтобы захотелось резко одернуть голову. Эрик мог бы всадить ему этот нож прямо в артерию и выпустить всю кровь из бесполезной туши. Мог бы заставить нож пройти насквозь, полностью разрушив несколько костей, таких как седьмой позвонок. Мог бы достать до гортани Бенедикта. Тупой, как нож для масла, канделярский предмет разорвал бы Бенедикту мышцы и сухожилия, сломал бы кости. Заставил бы задыхаться болью и кровью. Ох да, Эрик мог бы всего-лишь вскрыть ему горло, как бутылку с шампанским и подвесить его вверх ногами. Кровь бы стекала ему прямо в рот и в конце концов Бенедикт бы умер от этого. Только если Эрик поведёт рукой. Только если шевельнет хотя бы одним пальцем. И Бенедикт ещё смеет спрашивать у Эрика что-то. — Вы убьёте меня в любом случае. — голос у Бенедикта дрожит. — Трейси Дэвис, — Бенедикт вскинул голову вверх, как только Эрик произнес имя его жены. — И Стелла, кажется? Сколько ей? Восемь? Может девять? — Вы их не тронете. — Бенедикт звучал напугано — сложно не испытывать страха в данный момент, — но почему-то уверенно. — Это ещё почему? — Вы ищите Шоу для мести. Но ведь мстить будете не за себя. Эрик кивнул. Он осторожно, чтобы не издавать громких звуков, положил папку на край стола. Эрик задумчиво нахмурил брови, скрещивая руки на груди и подходя ближе к Бенедикту. — Да, — честно ответил он, — Ты прав. Бенедикт облегчённо выдохнул, когда Эрик забрал почтовый нож. Его взгляд был полон надежды, словно он впервые всерьёз задумался о том, что сможет выжить. Как напуганный до смерти зверь, перед носом которого открыли клетку в которой его держали и предложили уйти. — Ты абсолютно прав. И, больше не говоря ничего, Эрик со всей силы ударил ножом Бенедикта. Нож прошёл в его левое бедро, сразу же заливая кресло и пол кровью, а весь кабинет криком. Нож торчал у Бенедикта из ноги, пока он заходился судорожными вздохами и выдохами, скулежом и ругательствами. Эрик отошёл на два шага назад. Поманив нож, тот также резко выдернулся и подлетев к Эрику, упал ему в ноги. — Где проходила встреча со Шмидтом? Эрик смотрит на клуб. Он большой и уродливый, возле него толпятся люди, что мечтают там оказаться и половине из них вряд ли можно посещать подобные места в ближайшие несколько лет — несмотря на макияж и откровенные наряды, что делают из пятнадцатилетних девочек шлюх, они все ещё остаются детьми. Эрик не особо вписывается. Парни примерно его возраста, в кожаных куртках и с сигаретами в руках громко обсуждают предстоящее веселье, они говорят о знакомых, что смогут толкнуть дурь невероятно дёшево, они искренне смеются возможности оказаться в этом клубе. Эрик, не обращая внимания на ругань, проходит сквозь толпу сразу же ко входу. Двое вышибал не требуют у него документов, так что он быстро оказывается внутри. Внутри отстойно. Подобие музыки — обычные биты без слов, бьют по слуху. Запах сладкого алкоголя стоит в воздухе туманом. Людей слишком много на один квадратный метр, так что все жмутся друг к другу, надеясь не задохнуться меж всех этих тел, но и не остаться наедине. Эрик идёт в самый конец, туда, где ещё один вход над которым висит неоновая табличка «VIP». Возле него стоит два охранника, что отстраненно смотрят на танцпол и бар. Нельзя понять точно, кого именно они ненавидят. Посетителей клуба или сам клуб. — Эрик Леншерр. — охранники переглядываются, услышав имя, но кивают. Перед тем, как Бенедикт Дэвис погиб, он осуществил один звонок. — Вас будут ждать в последней комнате слева. В последней комнате слева не так душно, как в остальном клубе, хотя и кажется, будто все стены уже давно успели впитать запах травы, кокса и секса. Комната, точнее спальня, предназначается для неожиданно дорогих проституток и опасно низкого по цене крэка. Но несмотря на это, в комнате почему-то стоял хороший деревянный стол и ручки в подставке имели золотую гравировку. Всё для заполнения договоров. Клуб похож на типичное Хранилище, которыми пользовался Шмидт по его словам. Осталось только встретиться с человеком, что хранил деньги Шмидта после войны и который помогал ему устроиться в Америке более основательно. — Я ещё раз повторяю, мне нужно это знать! — Калибан не разглашает информацию о наших клиентах, мистер Ксавье. Ксавье. Телепат. Чёртов телепат, «Чарльз, его зовут Чарльз», Эрик не забудет ни его голос, ни его имя. — Калибан попросит вас уйти, — шаги становятся громче именно с той стороны, где стояла охрана. — Нет уж. — шаги резко останавливаются. Охрана бы просто так не остановилась, только если их не заставили. Телепат был способен на подобное. — Роберт Даркхол. Даркхол. Сосредоточьтесь на этом имени. Молчание в коридоре казалось почти что неуместным. Отдалённо слышалась музыка, что играла в основном зале клуба, но никаких разговоров за дверью не было. Эрик подошёл ближе, останавливаясь в метре от закрытой двери. Он чувствовал золотые часы, те самые, что были на телепата во всё те разы. На Чарльзе. — Извините, — звуча не разочарованным ни на каплю, сказал другой голос, — Калибан не поддается на манипуляции разумом. — Я заплачу. — А Калибан снова попросит вас уйти. Золотые часы удалялись дальше по коридору, точно также, как и шаги за дверью. Телепат ушёл. Эрик открыл дверь. — Зачем он приходил? Калибан, кажется, так он назвался, перевёл взгляд с коридора по которому ушёл Ксавье на Эрика. — Калибан не разглашает информацию о клиентах. Блять. Осторожный, глубокий вдох и медленный выдох. Одна секунда, две, три. — Мистер Леншерр, не так ли? — заинтересовано спросил Калибан. — Да. Лицо Калибана разрезала кривая, некрасивая улыбка. Его глаза от этого казались ещё более выпуклыми. Казалось, они едва ли не выпадают, настолько широко он их распахнул. Сам он был бледен до безобразия, почти что серый. Калибан выглядел болезненным, выглядел так, будто сбежал из больницы задолго до выписки. Он напоминал труп. Безобразный, давно почивший. Калибан руководил большинством сделок в Люксе, поэтому Эрику было плевать на его внешний вид. — Он о вас говорил, — протянул Калибан. — Говорил, что нам стоит вас ждать. Что вы обязательно появитесь. Он. Не было имени, но Эрик точно знал, о ком шла речь. И Калибан знал, что Эрик знает. В этот момент всё остальное снова стало неважно. Телепат, Чарльз, Ксавье, трупы в доме Дэвисов, все те неважные люди, которых Эрик встречал и забывал всегда, все те бессонные ночи, что были переполнены кровью на руках, что принадлежала его матери, та монета, что была вложена ему в ладонь много лет назад, только цель. Только Шмидт. Калибан зашёл в комнату, а Эрик зашёл за ним. — Здесь заключался договор и здесь ячейка, что принадлежит Шоу. Вы должны были отслеживать его хотя бы первое время. — Калибан кивнул, подтверждая все слова Эрика, но продолжал улыбаться. Самодовольно и абсолютно самоуверенно. — Назовите пароль, мистер Леншерр. Пароль. Чёрт. — Где он в последний раз был?! — Для начала назовите пароль. — Эрик хотел было что-то сказать, но Калибан перебил. — Не стоит угрожать Калибану. Калибана нельзя убить или запугать. Назовите пароль. Эрик не знал никакого пароля. Шмидт никогда не говорил об этом, никогда не упоминал, что Эрику придётся запомнить набор цифр или какое-то слово, что это поможет ему. Ничего. — Боюсь, Калибану придётся проводить и вас. Эрик выходит из спальни, громко хлопнул дверью. Он толкает плечом охранника, что напряжено на него смотрят, ожидая какой-то атаки. Да, Эрик бы этого хотел. Даже очень. Он нашёл идеальный вариант поиска, он нашёл то, что вело бы к Шоу толстой красной ниткой вместо запутанного клубка, которым являлась жизнь этого ублюдка. Но всё это выскользнуло из рук, рассыпалось песком сквозь пальцы и песчинки было невозможно подобрать. Потому что он не знает ебаный пароль. На улице кажется неожиданно свежо, особенно после накуренного клуба. Эрик быстро идёт в сторону. Нужно будет сделать миллион ненужных телодвижений и только ради того, чтобы найти другой выход. Без пароля и без Калибана. Калибан и так стал хорошей зацепкой. Возможно лучшей за долгое время. От этого Эрик и решил отталкиваться. Золотые часы кажутся невероятно близко. Эрик резко оборачивается. Телепат стоит буквально в двух метрах от него, одетый в простое пальто, пряча руки в карманах. — Здравствуй, — вот так обыденно. Как старые друзья, что случайно пересеклись на улице и которым нельзя пройти мимо безмолвно. — Почему вечно ты?! — бессильно спрашивает Эрик, кажется, у всего мира. Телепат жмёт плечами. — Веришь в судьбу, а? — Я верю в слежку. Телепат усмехается. «Нет, не телепат, — одергивает себя Эрик, — Чарльз.» — Мне жаль, — Чарльз звучал абсолютно расстроенным, — Что ты никому не доверяешь. — Не лезь в мою голову. — А мне это и не нужно. Нужно уйти. Это всё не имеет смысл, в этом нет нужды. Телепат отвлекает всем, от своего внешнего вида и до того, кем он является. Эрик на самом деле давно пришёл к выводу, что он, вероятно, от правительства. Кто бы ещё стал следить за мутантом вроде Эрика? Или Шмидт, или любая организация, что заинтересовалась бы в изучении подобным к Эрику. — Кого ты искал? — Телепат морщится от вопроса, как от кислой конфеты. Чарльз. Не телепат. — Это касается моей подруги. Эрик усмехается, опуская голову. — Ну конечно. — Нужно ли прощаться? В любом случае, Эрик этого не делает. Он просто разворачивается и идёт в ту сторону, в которую шел. — Мы ещё встретимся, — громче говорит Чарльз так, что не смотря на ветер, что ударяет в лицо, Эрик его слышит. Возможно, телепат всё же наплевал на запрет. — Когда ты будешь к этому готов. — Это угроза? — не оборачиваясь, пренебрежительно кидает Эрик. — Обещание. И сейчас Эрик уверен, что это звучит у него в голове. Точно также, как и все разы до этого. Какой это раз? Первый, второй, третий… Эрик решает запомнить это число, просто для того, чтобы оно больше никогда в жизни не увеличивалось. **** Эрик Леншерр добрался до Шмидта. Адреналин затмевал все другие чувства, в особенности инстинкт самосохранения и любые крупицы рассудка. Ледяная вода душит, заставляет и так напряжённые до грани мышцы ещё сильнее сжаться, едва ли не сокращаясь в неконтролируемых судорогах — настолько холодной кажется вода. Она бьёт в нос, царапает горло своим солёным привкусом, да так и оседает в лёгких морским выбросом. Эрик держит блядскую субмарину так крепко, что скорее сам пойдёт ко дну, чем позволит Шмидту уйти. Только не снова. Он поплатится за то, что совершил, он будет сожалеть. Эрик посмотрит ему в глаза и будет надеяться найти там страх, он жаждал этой минуты мести так долго, кажется, с самого рождения. И снова этот голос, обладателя которого Эрик покидал уже не раз. От которого бежал как от огня, обходя стороной и не смея встретиться снова. Чарльз Ксавье. Таинственный телепат из мотеля, куда Эрик забрёл в свои потерянные восемнадцать. Симпатичный мужчина из бара, где Эрик оказался по воле случая в двадцать один. Неожиданный клиент у безобразного поддельщика личностей, у которого Эрик пытался найти ответы в свои двадцать четыре. Эрику двадцать семь, когда он тонет и когда этот голос появляется в голове неожиданно чёткими формулировками. Все мысли Эрика сейчас — чистый инстинкт, рывок. Что-то первобытное на уровне «убить, чтобы выжить». Эрик представляет собой оголённый провод, и он находится в воде, а значит поразит всех, кто окажется в воде вместе с ним. Чарльза уж точно. А телепат не отступает, прижимается ближе, держит за плечи, позволяя топить и себя заодно, словно его это и не волнует. Словно ему важнее остаться с Эриком, даже если это означает холод, судороги, боль в лёгких и критическая нехватка воздуха. «Успокой свой разум, Эрик.» — и ведь он это уже говорил в самую первую встречу. Когда в глазах темнеет, а голова раскалывается на части, Эрик вдруг решается на очередной риск. Ещё один. Возможно, самый крупный и опасных из всех. Когда он проникал в хорошо охраняемые места, когда охотился за людьми, за чьими спинами стоят ещё более непредсказуемые люди, Эрик не переживал. У него не было торга с самим с собой, он не взвешивал все за и против. Когда в него стреляли, Эрик не боялся. Когда лезвия ножей стремились впиться в его тело, Эрик не испытывал паники. Паника владеет им, когда он позволяет себя спасти, вместо того, чтобы поступить как всегда — спасти себя самому и уничтожить всех, кто мог бы с этим помочь. Это всегда так. Эрик обжигает. Он — оголеный провод. И он в воде. — Ты не один, — и Чарльз говорит уверенно, так, словно не задыхается от переизбытка воздуха, а может быть и слов. — Эрик, ты не один. И это то, чему Эрик так хочет поверить. Но ведь телепатам верить нельзя. Конечно нельзя, что за глупость? У Шмидта тоже есть свой личный телепат и Эрик чувствовал то, что чувствовала она, когда Эмма всего на секунду проникла в его голову. Эта женщина, слишком блондинистая для грязной работёнки, мечтала убить Шмидта собственными руками с такой жестокостью, что Эрик чувствовал себя милосердным. Но её никто не подозревал, ведь она — телепат и вряд ли она допускала подобные мысли людям рядом с ней. Эрик не сводит взгляд с телепата, «Чарльз, его зовут Чарльз», когда они поднимаются на борт. Эрик чувствует всепоглощающий холод, чувствует духовение ветра, что кажется бурей, чувствует как вода капает с его одежды и кончиков пальцев — ещё немного и она застынет на нём в принципе — настолько холодно казалось на улице, настолько ледяным себя чувствовал Эрик. Эрик едва ли слушал всё то, о чём говорил телепат, «Чарльз, его зовут Чарльз», ведь в конце концов в голове оставался только мягкий голос. Только странные взгляды. Только пара внимательных глаз. Только россыпь бледных веснушек, что Эрик не мог не считать. Считай, если не хочешь утонуть. И Эрик считает. И плевать, что он уже покинул ледяной океан. **** — Как ты оказался в том отеле? Они сидят друг на против друга. Меж ними стоит столик и шахматная доска, на которую только Эрик обращает внимание. Только он думает над следующим ходом, только он наблюдает за движением фигур противника и пытается разгадать принцип игры. Чарльзу же плевать. Он ходит раз в десять минут, да и то с напоминанием со стороны, ему абсолютно плевать на количество собственных проигрышей — а ведь он проигрывает каждую партию и каждый раз так удивляется, словно до этого не знал неудач. Они даже пробовали сыграть на желание, Чарльз шутил, что Эрику стоит составлять список, иначе никто из них не вспомнит, что было в самом начале. Сейчас же Эрик уверен, что понадобится целый блокнот с широкими страницами, чтобы уместить все выигранные Эриком желания. — В каком именно? Знаешь ли, — Чарльз покачивает в руке стакан с дорогим бренди, — Я побывал во многих отелях. — Не притворяйся. — Почему? — Это раздражает. Чарльз жмёт плечами. — А меня всё устраивает. Проходит несколько секунд, перед тем как Чарльз снова говорит, но на этот раз он больше не пытается казаться насмешливым. — Мне было семнадцать. Мир казался слишком манящим, а моя жизнь — слишком ограниченной. — Для тебя мир — это островок грязи и рассадник бог знает чего, которым является переулок в Йорке? — на самом деле, каждое предложение Чарльза казалось чем-то не из этой вселенной. Не из вселенной, в которой живёт Эрик уж точно. И именно в этом была лучшая часть их общения — не смотря на разное мировоззрение, на разные ценности и морали, на их отсутствие или пренебрежением одними вещами и вниманием к другим, все их желания и мечты сводились к одному. В любом случае, в самом конце они желали одного. — Нет, я забрел туда не случайно. — Эрик заинтересовано приподнял бровь. — Я увидел тебя на улице, сразу же понял, что ты мутант. И я решил… — Так ты всё-таки шпионил! — Да, — без стыда или смущения признался Чарльз. — Ты был прав. — и также быстро начинает оправдываться: — Но я не хотел тебя напугать! Они сидят ровно до одиннадцати. Меньше чем через несколько дней закончится эта их маленькая жизнь, которая кажется слишком размеренной для Эрика. И если Эрик об этом знает — то Чарльз нет. И не потому, что Эрик не хочет об этом рассказывать, нет, присутствие Чарльза в собственном разуме уже давно стало чем-то обыденным. Родным. Эрик ничего не скрывал. Чарльз просто не спрашивал и даже хуже. Он не желал видеть очевидного. Уже давно заполночь, когда дверь спальни Эрика открывается. Свет в его комнате выключен, но Эрик не спит. В этом нет смысла, если ты кого-то ждёшь. — Я не смог заснуть, — говорит Чарльз, будто эта отговорка может сработать сотый раз кряду. Но, конечно же, она вполне годится для того, чтобы он закрыл за собой дверь. Чтобы он прошёл к кровати Эрика и без спроса забрался к нему. «Как это без спроса? — как-то, в один из первых таких ночных встреч спросил Чарльз, настолько удивленный в подобном вопросе, будто всерьез не видел ничего такого в своих действиях. — Я же сказал, что не могу уснуть, а не то, что не хочу спать вовсе и планирую всю ночь ютиться на стуле.» Эрик не возвращается, хотя ему не нравится сам концепт таинства. Сейчас, впервые, когда он чувствует интерес, чувствует что-то, что не похоже на боль или ненависть, ему не хочется иметь при себе две-три отговорки «на всякий случай». Ему не хочется «случайных» прикосновений, или секундных взглядов, ему не хочется оглядываться в коридоре, не хочется ждать полуночи с открытой дверью, но выключенным светом. Но если Чарльз этого не разделяет, Эрик готов с этим мириться. Хотя, возможно, это и является актом извинений ещё до того, как Эрик что-то совершит. Например пропадёт бесследно. Раствориться в воздухе. Ведь цель-то у них одна. Но вот методы разные. — Ты его убьёшь из ненависти, не так-ли? Даже сейчас, когда… — Чарльз, — глаза Чарльза блестели ночным небом, отражая все звёзды, что были за окном. Его профиль казался необычно острым под лунным светом. Не сказать, что Эрику это не нравилось. — Это необходимость. — Есть разница, — недовольно говорит Чарльз, отбирая у Эрика как минимум половину подушки, устраивая свою голову прямо возле чужого плеча. — Для меня это важно в любом случае. Даже если это будет из-за ненависти. Чарльз кивает, но это не значит, что ему нравятся слова Эрика. Уж точно нет. — Я думал, ты снова сбежишь, — с мягкой улыбкой говорит Чарльз, когда напряжение от короткого разговора проходит вовсе. — Ну, перебьешь всех на борту или как минимум начнёшь угрожать этим и уйдёшь. — М, нет, это было бы проблематично. Чарльз приподнимает голову, чтобы вопросительно взглянуть на Эрика. — На тебе не было тех часов. Чарльз приглушённо фыркает. — Должен ли я смеяться? Куба… После неё, наверное, Чарльзу захочется смеяться именно от воспоминаний об этом разговоре. Ведь Эрик снова сбежит. Хотя будет ли это слово корректно? В любом случае, Эрик не собирался это разбирать. — Ты боишься Кубы? — неожиданно спрашивает Чарльз. — Знаешь, Алекс просто жутко волнуется за всех. «А вдруг что-то случится?!», боже, у меня голова идёт кругом — какие громкие у него мысли. — Парень ожидает худшего, — Эрик не видит в этом ничего плохого. — Возможно это небезосновательно. — Ты очень пессимистичен, — критично вздыхает Чарльз. — Ты даже не представляешь, как это печально. — А меня всё устраивает. — Эрик. — Чарльз садится на постели одним резким рывком. Он смотрит прямо в глаза, а возможно и в самую душу. Он кажется слишком серьезным для сегодняшней ночи. Даже если это и уместно. — Ты мне правда дорог. Они не говорят подобного. Только не вслух. Только не в голос. Только не в откровении друг перед другом. Поцелуи, прикосновения, секс, мысли, что делились на двоих, два разума, что сливались настолько, что было сложно понять кому какая привычка или предложение принадлежит. Игра в шахматы, когда о партии задумывается только Эрик, какие-то отговорки для Рейвен о том, почему Чарльз не хочет посмотреть с ней телевизор. Воспоминания Эрика, о которых он не рассказывал, но которые Чарльз видел. Все те неприятные материнские слова, которыми Чарльз делился только под виски. Все те «Мне очень жаль» и долгие разговоры, пусть они и не приводят к чему-то конструктивному. Ночи с открытым окном, чтобы холодный воздух обвивал их голые тела, дни с закрытыми шторами — чтобы точно никто не стал свидетелем. И неприятный привкус на языке, который остаётся от недосказанности, потому что одно признание может полностью отменить уже принятое решение. Как Эрик может сказать, что любит, если он скорее начнёт войну с Чарльзом, чем попытается изменить себя? — Я люблю тебя. Голос Чарльза звучит так, будто они находятся в разгаре спора. Будто они по разные стороны баррикад пытаются доказать друг другу разную точку зрения. Будто бы Чарльз приводит аргументы, а Эрик должен привести их в ответ. Будто Эрик мог на это ответить словами. — Да. Я знаю. Когда Эрик целует Чарльза, он не может перестать считать. Вот только цифры движутся в обратную сторону, отсчитывая до нуля. И счёт закончится на Кубе. Но до неё ещё целых три ночи и это кажется вечностью. Вечность — долгий срок. Поэтому Эрик всё-таки говорит: — Я тебя люблю. На языке остаётся привкус предательства, но это того стоит. Ведь Эрик успевает любить до того, как начать воевать.